ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Ким

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

плохо пришлось бы в этом мире. Я знаю, что говорю, ибо видел,.
как вся область к югу от Дели была залита кровью.
— Что же это было за безумие?
— Одни боги знают — боги, пославшие его на горе всем.
Безумие овладело войсками, и они восстали против своих
начальников. Это было первое из зол и поправимое, если бы
только люди сумели держать себя в руках. Но они принялись
убивать жен и детей сахибов. Тогда из-за моря прибыли сахибы и
призвали их к строжайшему ответу.
— Слух об этом, кажется, дошел до меня однажды, много лет
тому назад. Помнится, этот год прозвали Черным Годом.
— Какую же ты вел жизнь, если не знаешь о Черном Годе?
Нечего сказать, слух! Вся земля знала об этом и сотрясалась.
— Наша земля сотрясалась лишь раз,— в тот день, когда
Всесовершенный достиг просветления.
— Хм! Я видел, как сотрясался Дели, а Дели — центр
Вселенной.
— Так, значит, они напали на женщин и детей? Это было
злое дело, за совершение которого нельзя избегнуть кары.
— Многие стремились к этому, но с очень малым успехом. Я
служил тогда в кавалерийском полку. Он взбунтовался. Из
шестисот восьмидесяти сабель остались верны своим кормильцам,
как думаешь, сколько?—Три. Одним из троих был я.
— Тем больше твоя заслуга.
— Заслуга! В те дни мы не считали это заслугой. Все мои
родные. друзья, братья отступились от меня. Они говорили:
«Время англичан прошло. Пусть каждый сам для себя отвоюет
небольшой кусок земли». Я толковал с людьми из Собранна,
Чилианвалы, Мудки и Фирозшаха. Я говорил: «Потерпите немного, и
ветер переменится. Нет благословения таким делам». В те дни я
проехал верхом семьдесят миль с английской мем-сахиб и ее
младенцем в тороках. (Эх! Вот был конь, достойный мужчины!) Я
довез их благополучно и вернулся к своему начальнику —
единственному из наших пяти офицеров, который не был убит.
«Дайте мне дело,— сказал я,— ибо я отщепенец среди своего
рода и сабля моя мокра от крови моего двоюродного брата». А он
сказал: «Будь спокоен. Впереди еще много дел. Когда это безумие
кончится, будет тебе награда».

награда, не так ли?— пробормотал лама как бы про себя.
— В те дни не вешали медалей на всех, кому случайно
довелось услышать пушечный выстрел. Нет! Я участвовал в
девятнадцати регулярных сражениях, в сорока шести кавалерийских
схватках, а мелких стычек и не счесть. Девять ран я ношу на
себе, медаль, четыре пряжки и орденскую медаль, ибо начальники
мои, которые теперь вышли в генералы, вспомнили обо мне, когда
исполнилось пятьдесят лет царствования Кайсар-э-Хинд и вся
страна ликовала. Они сказали: «Дайте ему орден Британской
Индии». Теперь я ношу его на шее. Я владею моим джагиром
(поместьем); государство пожаловало его мне, это — подарок мне
и моим потомкам. Люди старых времен — ныне они комиссары —
навещают меня… Они едут верхом между хлебами, высоко сидя на
конях, так что вся деревня видит их; мы вспоминаем о прежних
схватках и обо всех погибших. — А потом?— промолвил лама.
— О, потом они уезжают, но не раньше, чем их увидит вся
деревня.
— А что ты будешь делать потом? — Потом я умру. — А
потом?
— Это пусть решают боги. Я никогда не надоедал им
молитвами, не думаю, чтобы они стали надоедать мне. Слушай, я
за долгую свою жизнь заметил, что тех, кто вечно пристает к
всевышним с жалобами и просьбами, с ревом и плачем, боги спешно
призывают к себе, подобно тому как наш полковник вызывал к себе
невоздержанных на язык деревенских парней, которые слишком
много болтали. Нет, я никогда не надоедал богам. Они это помнят
и уготовят мне спокойное местечко, где я уберу подальше свою
пику и буду поджидать своих сыновей; их у меня целых трое…
все рисалдар-майоры… служат в полках.
— И они тоже, привязанные к Колесу, будут переходить от
жизни к жизни, от отчаяния к отчаянию,— тихо промолвил лама,—
горячие, беспокойные, требовательные.
— Да,— засмеялся старый военный.— Трое рисалдаров в
трех полках. Они, пожалуй, охотники до азартных игр, но ведь и
я такой же. Им надо хороших коней, а теперь уж не приходится
уводить коней так, как в прежние дни уводили женщин. Ну что ж,
мое поместье может оплатить все это. Ты что думаешь? Ведь это
— хорошо орошенный клочок земли, но мои люди надувают меня. Я
не умею просить иначе, как с помощью острия пики. Уф! Я сержусь
и проклинаю их, а они притворно каются, но я знаю, что у меня
за спиной они зовут меня беззубой старой обезьяной. — Разве ты
никогда не желал чего-нибудь другого? — Еще бы, конечно,
тысячу раз! Вновь иметь прямую спину, плотно прилегающее
колено, быструю руку и острый глаз, и все то лучшее, что есть в
мужчине. О былые дни, прекрасные дни моей силы!
— Эта сила есть слабость.
— Так оно действительно и вышло, но пятьдесят лет тому
назад я доказал бы противное,— возразил старый воин, вонзая
острый край стремени в худой бок пони.
— Но я знаю Реку Великого Исцеления.
— Я столько выпил воды из Ганги, что со мной чуть водянка
не сделалась. Все, что она мне дала,— это расстройство
желудка, а силы никакой.
— Это не Ганга. Река, которую я знаю, смывает все грехи.
Кто причалит к ее дальнему берегу, тому обеспечено
освобождение. Я не знаю твоей жизни, но лицо твое — лицо
почтенного и учтивого человека. Ты держался своего пути,
соблюдая верность в то время, когда это было трудным делом, в

тот Черный Год, о котором я сейчас припоминаю другие рассказы.
А теперь вступи на Срединный Путь, который есть путь к
освобождению. Прислушайся к Всесовершенному Закону и не гонись
за мечтами.
— Так говори же, старик,— военный улыбнулся, слегка
поклонившись.— Все мы в нашем возрасте становимся болтунами.
Лама уселся под манговым деревом, тень от листвы которого
клетчатой тканью падала на его лицо; военный, выпрямившись,
сидел верхом на пони, а Ким, убедившись, что поблизости нет
змей, улегся между развилинами скрюченных корней.
Насекомые усыпляюще жужжали под горячими лучами солнца,
ворковали голуби, сонно гудели колодезные колеса над полями.
Лама начал говорить медленно и выразительно. Спустя десять
минут старый воин слез с пони, чтобы лучше слышать, как он
объяснил, и уселся на землю, обмотав повод вокруг запястья.
Голос ламы срывался, паузы между периодами удлинялись. Ким был
занят наблюдением за серой белкой. Когда маленький сердитый
комочек меха, плотно прижавшийся к ветке, исчез, и проповедник
и слушатель крепко спали. Резко очерченная голова старого воина
покоилась у него на руке, голова ламы, запрокинутая назад,
опиралась о древесный ствол и на фоне его казалась вырезанной
из желтой слоновой кости. Какойто голый ребенок приковылял к
ним и, во внезапном порыве почтения, торжественно поклонился
ламе,— но ребенок был такой низенький и толстый, что он
свалился набок, и Ким расхохотался при виде его раскоряченных
пухлых ножек. Ребенок, испуганный и возмущенный, громко
разревелся.
— Хай! Хай!— вскричал военный, вскакивая на ноги.— Что
такое? Какой приказ?.. Да это… ребенок? А мне приснилось, что
пробили тревогу. Маленький… маленький… не плачь. Неужели я
спал? Поистине, это неучтиво.
— Страшно! Боюсь!— ревел ребенок.
— Чего бояться? Двух стариков и мальчика? Какой же из
тебя выйдет солдат, маленький принц?
Лама тоже проснулся, но, не обращая внимания на ребенка,
стучал четками.
— Что это такое?— произнес ребенок, не докончив вопля.—
Я никогда не видал таких штучек. Отдай их мне.
— Ага,— улыбаясь, проговорил лама и, свернув четки
петлей, поволок их по траве.

Вот кардамона целая горсть,
Вот масла кусок большой.
Вот и пшено, и перец, и рис —
Поужинать нам с тобой.

Ребенок взвизгнул от восторга и схватил темные блестящие
шарики.
— Охо!— проговорил старый военный.— Где же ты выучился
этой песенке, презирающий мир?
— Я слышал ее в Пантханкоте, сидя на чьем-то пороге,—
стыдливо ответил лама.— Хорошо быть добрым к детям.
— Помнится, до того как сон одолел нас, ты сказал мне,
что брак и деторождение затемняют истинный свет, что они —
камни преткновения на Пути. А разве в твоей стране дети с неба
падают? Разве петь им песенки не противоречит Пути?
— Нет человека вполне совершенного,— серьезно ответил
лама, поднимая четки.— Теперь беги к своей матери, малыш.
— Вы только послушайте его!— обратился военный к Киму.—
Ему стыдно, что он позабавил ребенка. В тебе пропадает хороший
отец семейства, брат мой. Эй, дитя!— он бросил ребенку
пайсу.— Сласти всегда сладки.— И когда малыш умчался прочь,
залитый солнечным светом, он сказал: «Они растут и становятся
мужчинами. Святой человек, я сожалею, что заснул в середине
твоей проповеди. Прости меня».
— Оба мы старики,— проговорил лама.— Вина моя. Я слушал
твои речи о мире и его безумии, и одна вина повлекла за собой
другую.
— Вы только послушайте его! Какой будет ущерб твоим
богам, если ты поиграешь с ребенком? А песенка была отлично
спета. Едемте дальше, и я спою тебе старую песню о Никал-Сейне
у врат Дели.
Они выбрались из-под сумрака манговой рощи, и высокий
пронзительный голос старика зазвенел над полями; в чередованиях
протяжных воплей развертывалась история Никал-Сейна
(Николсона), песня эта поется в Пенджабе и ныне. Ким был в
восторге, а лама слушал с глубоким интересом.
_ «Ахи! Никал-Сейн погиб, он погиб у врат Дели! Пики
Севера, мстите за Никал-Сейна».— Дрожащим голосом он пропел
песню до конца, плашмя хлопая саблей по крупу пони, чтобы
подчеркнуть трели.
-А теперь мы дошли до Большой Дороги,— сказал он,
выслушав похвалы Кима, ибо лама хранил выразительное молчание.
— Давно уже я не ездил этим путем, но речи твоего мальчика
взбодрили меня. Видишь, святой человек, вот он, Великий Путь,
хребет всего Хинда. Почти на всем его протяжении, так же, как и
здесь, растут четыре ряда деревьев. По среднему проезду — он
весь вымощен — повозки движутся быстро. Когда еще не было
железных дорог, сахибы сотнями ездили здесь туда и обратно.
Теперь тут встречаются почти одни крестьянские телеги. Слева и
справа дорога попроще, для возов,— тут возят зерно, хлопок,
дрова, корм для скота, известь и кожи. Человек едет здесь без
опаски, ибо через каждые несколько косов имеется полицейский
участок. Полицейские все воры и вымогатели (я сам охотно обошел
бы их дозором с кавалерией — с отрядом молодых новобранцев под
командой строгого начальника), но они, по крайней мере, не
допускают соперников. Тут проходят люди всех родов и всех каст.
Гляди! Брахманы и чамары, банкиры и медники, цирюльники и бань
я, паломники и горшечники — весь мир приходит и уходит. Для
меня это как бы река, из которой меня вытащили, как бревно
после паводка.
В самом деле. Великий Колесный Путь представляет собой
замечательное зрелище. Он идет прямо, неся на себе густую

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *