ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Пещеры красной реки

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сенак Клод: Пещеры красной реки

его вернуться, никто не заставлял проделывать долгий и опасный путь до
Священной Пещеры. Бегом, не задерживаясь нигде, он мог нагнать своих
охваченных паникой соплеменников уже к рассвету следующего дня. Мадаи были
нагружены поклажей, обременены детьми и, возможно, ранеными. Они не могли
уйти далеко.
Стараясь не думать о беспомощном раненом старике, неподвижно
распростертом на полу во мраке и одиночестве Священной Пещеры, Нум
двинулся вдоль берега по следам родного племени. Небо потемнело еще
сильней. Редкие снежинки закружились в воздухе; одна из них опустилась на
пылающий лоб мальчика. Еще немного — и белая пелена укроет землю, скрыв
под собой все следы Мадаев. И тогда в течение долгих зимних месяцев, до
самой весны, дорога их бегства будет также неразличима, как путь птицы,
пролетевшей над ним высоко в небе. Пройдет день, минует ночь, и Нум на всю
зиму останется здесь наедине с тяжело раненым Абахо, а быть может, и
совсем один, если Мудрый Старец умрет от ран…
Дважды Нум пускался в путь вдоль берега реки, вдогонку за убежавшими
Мадаями. И дважды останавливался. Снег валил все сильней; крупные хлопья,
кружась, тихо ложились на землю, заполняя все неровности, все углубления
почвы и постепенно скрывая под своим холодным покровом отпечатки
человеческих ног на прибрежной отмели…
Еще несколько минут Нум отчаянно боролся с собой. Потом глубоко
вздохнул и, закусив губы, чтобы не расплакаться, повернулся спиной к
берегу и, прихрамывая, побрел обратно к частоколу.
Возвратившись в Священную Пещеру, Нум обнаружил, что Абахо жив, но
по-прежнему очень слаб. Руки старика были холодны как лед, лоб горел
огнем. Нум осторожно приподнял с земли голову раненого и дал ему напиться.
Сделав несколько глотков, Мудрый Старец открыл глаза, взглянул на мальчика
и пробормотал:
— Значит, ты вернулся?
Нум молча кивнул головой. Говорить он не мог. Горло его словно
стиснула невидимая жестокая рука. Он слишком много пережил, слишком много
выстрадал за последние несколько часов. Силы его были на исходе.
Абахо догадался о том, что происходило в душе мальчика, и не стал
расспрашивать его ни о чем. Крепко сжатые губы и отчужденный взгляд
больших черных глаз красноречиво свидетельствовали о том, что Нум перенес
суровое испытание, истощившее его душевные и физические силы.
Но внешне Нум выглядел очень спокойным. Он поставил на пол плетеную
корзину, которую принес на спине, и достал из нее разные припасы: кусок
вяленого бизоньего мяса, соты с медом диких пчел и несколько яблок,
которые они с Циллой собрали накануне в ближней рощице. Неужели это было
только вчера?
Нуму казалось, что целая вечность отделяла его от этой минуты.
Абахо съел яблоко, затем отломил кусочек пчелиных сот и высосал из
него мед. Пока раненый подкреплял свои силы, Нум, повернувшись к нему
спиной, бросил украдкой взгляд на большого быка. Прекрасные темные глаза
животного смотрели теперь на него с глубокой нежностью. Судорога,
сжимавшая горло мальчика, вдруг ослабела, и Нум, подойдя к раненому,
опустился рядом с ним на пол. Ровным голосом он начал рассказывать.
Абахо слушал не прерывая, не задавая никаких вопросов. Он знал, что
Нум заметил все, что нужно, до мельчайших деталей.
Услышав, что в долине Красной реки начался снегопад. Мудрый Старец
пробормотал чуть слышно:
— Следы должны быть еще заметны. Ты мог бы нагнать племя.
Нум опустил голову и ничего не ответил. Губы его были плотно
сомкнуты, но подбородок еле заметно дрожал. Абахо с усилием положил руку
на плечо мальчика и повторил:
— Ты еще успеешь догнать их. Иди, сын мой, иди!..
Резким движением Нум сбросил с плеча худую старческую руку, вскочил
на ноги и подошел к стене, где был изображен большой бык. Трещина,
образовавшаяся после землетрясения, раздирала могучую грудь быка, словно
кровавая рана. Нум дотронулся до нее кончиками пальцев, погладил холодный
камень. Рука его скользнула вдоль очертания стройных ног, задержалась на
точеных копытах. Огромное спокойствие вдруг сошло в его исстрадавшуюся,
истерзанную суровым испытанием душу.
Печально, но уже без горечи подумал он о родителях и братьях,
которых, быть может, никогда больше не увидит, о милой девочке, которую
так любил… И когда ощутил наконец, что гулкие удары сердца стихли и
предательская дрожь в голосе не выдаст обуревавших его чувств, он
повернулся лицом к раненому и улыбнулся ему своей обычной светлой улыбкой.
— Мы дорисуем большого быка вместе. Учитель! — сказал он просто.

Начиная с этого дня, жизнь Нума проходила то в Священной Пещере, то в
жилище вождя Мадаев.
Снаружи снег валил с утра до вечера без передышки и зимний ветер
носился с воем и свистом над безлюдной долиной Красной реки. День можно
было отличить от ночи только по более яркому сверканию снега за
частоколом.
В Священной Пещере было относительно тепло. Ночью Нум спал рядом с
учителем, завернувшись в меховое одеяло, днем отправлялся в отцовскую
пещеру. Там он пек в золе очага каштаны или натерев их на терке, лепил из
густого, вязкого теста толстые лепешки. Иногда он растапливал немного
снега в кожаном бурдюке, подвешенном на трех колышках близ очага, клал
туда кусок вяленого мяса и бросал в воду раскаленные в пламени костра
камни. Скоро вода в бурдюке закипала и мясо потихоньку варилось, делаясь
все мягче. Абахо очень одобрял такие супы, утверждая, что они возвращают
ему силы.
Занятый с утра до вечера хозяйственными хлопотами, Нум проводил
долгие часы в одиночестве. В голове его роилось множество мыслей и
предположений. В конце концов он уверил себя, что все члены его семьи живы
и Куш, быть может, пришлет в долину Красной реки двух-трех разведчиков еще
до наступления больших холодов.
Но дни сменяли друг друга однообразной чередой, и никто не являлся к
затворникам. Зима меж тем вступила в свои права, и морозы усилились
настолько, что Нум боялся высунуть нос наружу, чтобы осмотреть окрестности
с высоты частокола. Обломки скал, упавшие в реку во время землетрясения,
покрылись толстым слоем льда, высокие сугробы снега на берегу ослепительно

блестели в холодных лучах негреющего солнца.
Нум дрожал от стужи в просторной отцовской пещере, с тоской вспоминая
прошлые зимы, когда в жилище вождя день и ночь пылал громадный костер,
вокруг которого сидели, работали и спали его родные, а остальные Мадаи то
и дело приходили в пещеру повидать Куша и потолковать с ним о разных
делах. Они усаживались поближе к огню в своей пышной, заиндевевшей от
мороза меховой одежде, от которой скоро начинал валить густой пар, и вели
с вождем неторопливые, прерываемые долгими паузами беседы.
Нуму приходилось экономить топливо. Он не решался отправиться в такую
метель на другой берег реки, в Большой лес, чтобы пополнить запасы дров и
хвороста. Пищу ему тоже надо было расходовать бережно; ее оставалось не
так уж много. Оленьи туши и связки вяленой рыбы Нум повесил снаружи у
входа в пещеру, где они промерзли так основательно, что их приходилось
рубить топором. Пополнить запасы пищи можно было только ставя силки на
зайцев и белых куропаток, или прорубив лунку во льду реки, попытаться
поймать хоть парочку форелей. Но для этого надо было выбираться наружу, а
Мудрый Старец запретил выходить мальчику за пределы частокола.
— Зима в этом году суровая, — говорил Абахо, — и волки озверели от
голода. Они знают, что Мадаи покинули эти места и, конечно, бродят возле
пещер, надеясь поживиться чем-нибудь съестным. Увидев, что ты один, они не
задумываясь накинутся на тебя и разорвут в клочья. А если погибнешь ты,
погибну и я.
Нум действительно часто слышал вой волков, охотившихся на опушке
Большого леса, на другом берегу реки. Временами два или три самых смелых
хищника перебирались по льду через реку, подходили к частоколу и
принюхивались, стараясь заглянуть внутрь сквозь просветы между толстыми
кольями. И хотя Нум был уверен, что ограда неприступна и опасность не
грозит ему, он не в силах был унять охватившую его невольную дрожь и
старался ничем не обнаружить себя до тех пор, пока волки не уйдут.
Вечерами в теплом полумраке Священной Пещеры узники вспоминали тех,
кого они так любили. Вечная ночь подземелья окружала их, давила на плечи
своей тяжестью — и все же они строили на будущее самые радужные планы.
— Как только наступит весна, — уверял Абахо, — Мадаи непременно
вернутся! Твоя мать не узнает тебя, мой мальчик, — добавлял, ласково
улыбаясь, Мудрый Старец. — Ты так вырос за это время, так повзрослел. И —
подойди-ка ко мне поближе! — ну конечно, вот и первый пушок на твоих
щеках!
Нум краснел до самых ушей. Проходя по подземному залу с маленьким
бассейном, он наклонялся над круглой водяной чашей, как над зеркалом,
пытаясь проверить слова Абахо. Да, верно, над верхней губой что-то
темнело, и щеки на ощупь не были больше такими гладкими, как раньше… Он
то и дело трогал бессознательным жестом верхнюю губу, словно приглаживая
воображаемые усы. Абахо, добродушно посмеиваясь, следил за его движениями.
Окрепнув, Мудрый Старец начал по вечерам заниматься со своим юным
учеником, постепенно передавая ему Знание, которым владел сам. Речь шла не
только о рисовании и живописи, но и о многих других вещах, о которых Нум
не имел до сих пор ни малейшего представления. Абахо рассказывал ему о
движении небесных светил, о смене времен года, о безбрежности океана,
который Мудрому Старцу довелось увидеть однажды, в дни молодости. Он
описывал также симптомы различных болезней, нападавших временами на племя
и косивших людей, как тростник; говорил о лекарственных травах и других
снадобьях, которые следовало употреблять в тех или иных случаях
недомогания или при лечении ран.
Нум был внимательным и прилежным учеником. Природа одарила его
быстрым умом, цепкой памятью. Он выслушивал объяснения Абахо, а когда
Учитель замолкал, повторял слово в слово все, что тот только что рассказал
ему. Отвечая урок, мальчик мерно покачивался взад и вперед в такт
произносимым словам, сохраняя в своей речи даже интонации Мудрого Старца.
Все интересовало Нума. Его жажда знаний была так велика, что он мог
часами забывать о пище и сне, если бы Абахо не умерял его усердия. Но
больше всего Нум любил чудесные истории, которые Учитель рассказывал ему в
конце урока, желая вознаградить мальчика за прилежание и старательность.
Во время этих рассказов голос Абахо звучал в полумраке Священной
Пещеры загадочно и таинственно. Изображенные на стенах животные, казалось,
замирали в своем вечном движении, чутко прислушиваясь к словам Мудрого
Старца. Речь большей частью шла об их далеких предках.
— В начале времен, — ровным голосом говорил Абахо, устремив глаза в
пространство поверх головы Нума, — люди и звери жили в мире и согласии…
Нум слушал как зачарованный. До сих пор ему и в голову не приходила
мысль, что другие племена населяли когда-то эти места до появления Мадаев,
жили в тех же пещерах, охотились в долине Красной реки. Представление
мальчика о прошлом не простиралось далее существования отца его отца,
которого он лишь смутно помнил.
Рассказы Абахо раскрывали перед пламенным воображением Нума широкие
горизонты. Под цветными картинами на стенах, выполненными им самим. Мудрый
Старец показывал ученику следы других изображений, менее искусных и
совершенных. А под ними — еще более примитивные рисунки, такие неумелые,
что подчас можно было лишь с трудом догадаться, изображен ли здесь
пещерный медведь, кабан или мамонт.
— Эти рисунки сделаны людьми, которые населяли наши пещеры в
незапамятные времена, — объяснял Абахо. — А до этих людей здесь жили
другие, которые не умели еще рисовать на камне или вырезать изображения на
дереве и кости. Но они уже пользовались огнем, как мы, обтачивали кремни и
хоронили своих мертвецов лицом, всегда обращенным в сторону восхода.
Абахо доставал из каменной ниши массивный череп с мощной, выдающейся
вперед нижней челюстью и выпуклыми надбровными дугами, и рассказывал, что
нашел этот череп в земле, как раз под тем местом, где они сейчас сидят.
Нум испуганно косился на земляной пол, и ему казалось, что он видит сквозь
его толщу черепа и кости этих первых обитателей Священной Пещеры.
Он засыпал Мудрого Старца вопросами. Откуда Учителю все это известно?
Он догадался обо всем сам или кто-нибудь открыл ему Знание?
— В молодости я был, как и ты, учеником одного Мудреца из нашего
племени, — отвечал Абахо. — Он научил меня всему, что узнал сам, будучи
юным, от другого Мудреца, а тот — от предыдущего, — и так один передавал
Знание другому с самого начала времен. Знание всегда передается ученикам в
глубокой тайне. К сожалению, мы потеряли многое из того, что знали наши
предки, и теперь нам надо снова учиться и снова искать, искать не
переставая, снова постигнуть утраченные Тайны Природы и Мироздания.
Нум считал, что в этом вопросе Абахо неправ: знания Учителя казались
мальчику исчерпывающими и всеобъемлющими.
Абахо только улыбался, покачивая головой, в ответ на пылкие уверения
своего ученика.
— Ты не всегда будешь думать так, сын мой! Придет день, когда ты сам

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *