ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Тайпи

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Мелвилл Герман: Тайпи

Герман Мелвилл
ТАЙПИ

Перевод с английского И. Бернштейн

— 1 —

Полгода в открытом море! Да, да, читатель, вообрази: полгода не видеть
суши, гоняясь за кашалотами под палящими лучами экваториального солнца по
широко катящимся валам Тихого океана — только небо вверху, только море и
волны внизу, и больше ничегошеньки, ничего! Уже много недель, как у нас
кончилась вся свежая провизия. Не осталось ни единой сладкой картофелины, ни
единого клубня ямса. Великолепные грозди бананов, украшавшие прежде нашу
корму и ют, увы! исчезли, нет больше и сладостных апельсинов, свисавших с
наших штагов и рей. Все ушло, и нам ничего не осталось, кроме солонины и
морских сухарей. О вы, путешествующие в пассажирских каютах, вы, которые
столько шуму подымаете из-за какого-то двухнедельного плавания через
Атлантику и с таким искренним ужасом повествуете о своих корабельных
тяготах, — подумать только, ведь после целого дня завтраков, чаев, обедов из
пяти блюд, светских бесед, виста и пунша вам приходится, бедненьким,
запираться по своим отделанным красным деревом и мореным дубом каютам и
спать по десяти часов кряду непробудным сном, разве только «эти негодники
матросы» вдруг вздумают «орать и топать над головой», — что бы вы сказали,
случись вам провести шесть месяцев в открытом море?!
Увидеть бы хоть одну травинку, освежающую глаз! Вдохнуть хоть бы один раз
жирный аромат земли, размятой и благоухающей в горсти! Неужто ничего
свежего, ничего зеленого нет вокруг нас?! Зелень-то, правда, есть. Наши
борта изнутри выкрашены зеленой краской, но какого ядовитого, болезненного
оттенка — будто ничто, даже отдаленно схожее с живой растительностью, не
могло бы вынести этого тяжкого пути, уводящего прочь от твердой земли. Даже
кора, державшаяся на дровах, ободрана и пожрана капитанской свиньей, да и
сама та свинья уже съедена давным-давно.
И в загородке для птицы остался только один-единственный обитатель —
некогда веселый лихой петушок, гордо расхаживавший в окружении жеманных кур.
А теперь? Взгляните на него: вон он круглый день стоит, понурый, на своей
одной неутомимой ноге. И с омерзением отворачивается от рассыпанных перед
ним плесневелых зерен и от тухлой воды в корытце. Без сомнения, он предается
трауру по своим погибшим подругам, которые были в буквальном смысле вырваны
у него одна за другой и исчезли безвозвратно. Но дни его траура сочтены, ибо
наш черный кок Мунго вчера сообщил мне, что получено наконец указание и
смерть бедняги Педро предрешена. В будущее воскресенье его изможденный труп
выставят для прощанья на капитанском столе, и задолго до наступления ночи он
будет со всеми почестями похоронен под жилеткой сего почтенного джентльмена.
Кто бы поверил, что может сыскаться столь жестокий человек, который желал бы
казни страдальцу Педро? Однако эгоистичные матросы денно и нощно молят бога
о гибели злосчастной птицы. Утверждают, что капитан не повернет к берегу до
тех пор, пока у него в запасе есть хоть один свежий мясной обед. Бедное
пернатое обречено послужить ему последним таким обедом, и, как только оно
будет поглощено, капитан должен образумиться. Я не желаю тебе худа, Петр, но
раз уж ты все равно обречен рано или поздно разделить судьбу всего рода
твоего и раз конец твоему существованию одновременно должен послужить знаком
нашего освобождения, — да по мне, признаться, пусть бы тебе хоть сейчас
перерезали горло; ибо, о, как я жажду снова увидеть живую землю! Даже сама
наша старая шхуна мечтает опять взглянуть на сушу своими круглыми клюзами, и
смельчак Джек Люис правильно ответил, когда на днях капитан обругал его за
то, что он плохо держит курс:
— Да видите ли, капитан Вэнгс, я рулевой не хуже всякого, — сказал он, —
да только нынче никто из нас не может удержать старушку на курсе. Не хочет
она идти ни по ветру, ни бейдевинд; как ни смотришь за ней, она все норовит
сойти с курса, а когда я, сэр, этак нежненько кладу руль на борт и добром
приглашаю ее не увиливать от работы, она взбрыкнет и на другой галс
перекатывается. А все потому, сэр, что она чует сушу с наветренной стороны и
нипочем не хочет уходить дальше по ветру.
Твоя правда, Джек. Да и как может быть иначе? Разве ее толстые шпангоуты
не выросли в свое время на твердой земле и разве у нее, как и у нас, нет
своих чувств и привязанностей?
Бедная старая шхуна! Чего же ей еще желать? Да вы только посмотрите на
нее. Вид ее так жалок! Краска на боках, выжженная палящим солнцем, пошла
пузырями и лупится. И вон водоросли тащатся за нею хвостом, а под кормой что
за безобразный нарост из уродливых полипов и рачков! И всякий раз, взбираясь
на волну, она открывает миру оборванные, покореженные листы медной обшивки.
Бедная старая шхуна! Ведь ее полгода без передышки носит и мотает по
волнам. Однако бодрись, старушка, скоро надеюсь увидеть тебя в зеленой
бухте, мирно покачивающейся на якоре в надежном укрытии от неистовых ветров
и так близко от веселых берегов, что просто рукой подать или добросить
замшелым сухарем!
«Урра, братцы! Решено: через неделю мы берем курс на Маркизские острова!»
Маркизские острова! Какие странные, колдовские видения вызывает это имя!
Нагие гурии, каннибальские пиршества, рощи кокосовых пальм, коралловые рифы,
татуированные вожди и бамбуковые храмы; солнечные долины, усаженные хлебными
деревьями; резные челноки, танцующие на ясных синих струях вод; дикие
джунгли и их жуткие стражи — идолы; языческие обряды и человеческие
жертвоприношения.
Таковы были странные, смутные предвкушения, томившие меня все время, пока
мы туда плыли. Мне не терпелось как можно скорее увидеть острова, столь
красочно описанные мореплавателями прошлых дней.
Архипелаг, на который мы держали курс, хотя и принадлежит к наиболее
ранним открытиям европейцев в Южных морях (впервые они побывали там в 1595
году), остается по сей день обиталищем племени дикого и языческого.
Миссионеры, отправлявшиеся в плавание по делам божиим, стороной миновали эти
живописные берега, предоставляя их во власть деревянных и каменных идолов. А
как необыкновенны обстоятельства, при который они были открыты! На водной
тропе Менданьи, рыскавшего по океану в поисках золотого берега, они встали
как некий очарованный край, и на какое-то мгновение испанец поверил, что
мечта его сбылась. В честь маркиза де Мендозы — в те времена вице-короля

Перу, — под чьим покровительством было начато это плавание, Менданья дал
островам имя, прославляющее титул его патрона, и по возвращении восторженно
и туманно поведал миру об их великолепии. Но острова, годами никем не
тревожимые, снова как бы канули во мрак неизвестности; все сведения,
которыми мы о них располагаем, появились лишь в самое последнее время. А раз
в полстолетие на них обязательно натыкался какой-нибудь отчаянный морской
бродяга, нарушая их мирную дремоту, и готовый всякий раз приписать себе
честь нового открытия.
Сведения о группе этих островов скудны — есть только случайные упоминания
в книгах о плаваниях по Южным морям. Кук во время своих неоднократных
кругосветных путешествий почти не задерживался у их берегов, и все, что мы
знаем о них, почерпнуто из двух-трех повествований более общего характера.
Среди них особого внимания заслуживают две книги: «Бортовой журнал плавания
американского фрегата «Эссекс» по Тихому океану в годы минувшей войны»
Портера, содержащая, как я слыхал, немало интересных подробностей об
островитянах, хотя эту книгу мне ни разу не посчастливилось видеть самому; и
«Плавание в Южных морях» Стюарта, капеллана американского военного шлюпа
«Венсанн», где один из разделов также посвящен этой теме.
За последние несколько лет американские и английские суда, занятые
китобойным промыслом в Тихом океане, испытывая недостаток в продовольствии,
заходили время от времени в удобную бухту одного из Маркизских островов, но
страх перед туземцами, коренящийся в памяти об ужасной судьбе, постигшей
здесь многих белых людей, удерживал команды от общения с местным населением,
достаточно близкого для того, чтобы познакомиться с их своеобразными
обычаями.
Протестантские миссионеры, как видно, отчаялись когда-либо вырвать эти
острова из цепких пут язычества. Встречи, которые им во всех без исключения
случаях оказывали островитяне, запугали даже храбрейших из их числа. Эллис в
своих «Полинезийских исследованиях» приводит интересный рассказ о неудачной
попытке Таитянской миссии организовать филиал на одном из Маркизских
островов. В связи с этим я не могу не передать довольно забавный случай,
происшедший там незадолго до моего появления.
Один отважный миссионер, не устрашенный плачевным исходом всех прежних
стараний умиротворить этих дикарей и твердо верующий в благотворную силу
женского влияния, привез к ним молодую и красивую жену, первую белую женщину
в тех краях. Вначале островитяне взирали на это чудо с немым восторгом и,
видимо, полагали, что перед ними какое-то божество. Но вскоре, свыкнувшись с
прелестным внешним обличием этого божества и негодуя на покровы, заслоняющие
от них его истинные формы, они пожелали проникнуть взором священные ситцевые
складки и, утоляя свое любопытство, столь недвусмысленно преступили правила
благонравного поведения, что жестоко оскорбили чувство приличия этой
достойной дамы. Но лишь только они установили ее пол, как молчаливое их
обожание сменилось откровенным презрением; и не было счета оскорблениям,
которыми осыпали ее эти возмущенные дикари, вообразившие, будто их желали
бессовестно обмануть. К ужасу любящего супруга, с нее сорвали одежды и дали
ясно понять, что больше ей не удастся безнаказанно водить их за нос.
Благородная дама была не настолько возвышенна душой, чтобы терпеть все это,
и, убоявшись дальнейших безобразий, заставила мужа отказаться от его
начинания и возвратиться на Таити.
Такое стыдливое нежелание демонстрировать свои прелести отнюдь не было
свойственно самой царице, прекрасной супруге царя острова Нукухива Мованны.
Спустя два-три года после описываемых в этой книге приключений я как-то
очутился у здешних берегов на борту военного корабля, на котором тогда
плавал. В то время Маркизы находились во власти французов, и они с гордостью
утверждали, что благотворное воздействие их законов уже успело сказаться на
поведении жителей. Правда, при одной такой попытке усовершенствования нравов
ими было перебито человек полтораста обитателей острова Уайтайху — но об
этом умолчим. В те дни, о которых идет речь, в заливе Нукухива собрались все
корабли французской эскадры; и в ходе беседы между одним их капитаном и
нашим многоуважаемым коммодором француз выдвинул предложение, чтобы наш
корабль, как флагман американской флотилии, принял с официальным визитом
здешнюю царскую чету. При этом он с большим удовлетворением сообщил, что под
их неусыпным руководством царь и царица усвоили надлежащий взгляд на
собственное высокое положение и в торжественных случаях держатся со всей
подобающей солидностью. На борту корабля начались приготовления — их
величествам надо было устроить достойный прием.
И вот в ясный погожий день от одного из французских фрегатов отвалила
пестро изукрашенная гичка и устремилась прямо к нам. На корме ее возлежал
Мованна и рядом — его царственная супруга. Когда они приблизились к нам в
достаточной мере, им были оказаны все королевские почести: команда усеяла
реи, пушки грянули салют, и поднялся невообразимый шум.
Взойдя по трапу на палубу, где их со шляпой в руке приветствовал наш
коммодор, они двинулись мимо выстроившегося на шканцах почетного караула, а
оркестр грянул «Славься, царь каннибальских островов». Все шло как нельзя
лучше. Французские офицеры ухмылялись и строили самодовольные гримасы вне
себя от восторга, что августейшие особы так прилично себя ведут.
Их внешний вид, безусловно, был рассчитан на то, чтобы впечатлять. Его
величество был облачен в великолепный военный мундир, колом стоявший от
бессчетных шнуров и золотого шитья, между тем как его бритую макушку
скрывала огромная chapeau bras [*Широкополая шляпа (фр.)] с плавно
колышущимися страусовыми перьями. Одно только было неладно в его царственном
облике: через все лицо шла вровень с глазами широкая полоса татуировки,
создавая впечатление, будто его величество носит большие темные очки; а
королевская особа в очках — это же бог знает что такое! В наряде же его
прекрасной смуглолицей половины флотские портные поистине явили весь блеск
своего национального вкуса. Она была обернута в легкое ярко-алое полотнище с
желтой шелковой бахромой понизу, которая едва достигала колен и открывала
всеобщему обозрению голые ноги, украшенные спирально татуировкой и несколько
напоминающие две Трояновы колонны в уменьшенном масштабе. А на голове у нее
красовался замысловатый тюрбан из лилового бархата с серебряными разводами,
увенчанный плюмажем из всевозможных перьев и перышек.
Скоро внимание ее величества привлекли любопытствующие члены экипажа,
столпившиеся на палубе. Из их числа она выделила одного старого морского
волка, чьи голые руки, босые ноги и распахнутая грудь были исписаны
китайской тушью гуще, чем крышка египетского саркофага. Невзирая на
тактичные намеки и прямые возражения французских офицеров, она тут же
приблизилась к нему и, заглядывая за пазуху его парусиновой робы, еще выше
закатывая его широченные штанины, с восхищением рассматривала открывавшиеся
при этом малиновые и синие узоры. Она прямо оторваться от него не могла,
ласкала его, обнимала и выражала свои восторг разными непонятными
восклицаниями и жестами. Легко себе представить смущение дипломатичных
галлов при этих непредвиденных обстоятельствах. Вообразите же, каков был их
ужас, когда сия августейшая дама, желая явить взглядам кое-какие иероглифы

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *