ФАНТАСТИКА

Анастасия

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Бушков: Анастасия

Все пройдет, как с белых яблонь дым.
Увяданьем золота охваченный, я не буду больше молодым…
Он пел чистым и звонким, печальным и сильным голосом, и все сидящие за
столом замерли, а песня лилась, и река, спокойная, могучая река,
подхватившая Анастасию, уносила ее куда-то к иным берегам, где догадки
становились истинами, а истины стоили того, чтобы служить им всю оставшуюся
жизнь, ни о чем не сожалея. Она пригорюнилась, подумав с щемящей тоской, что
еще не сделала в жизни ничего такого оказывается, чем бы могла похвалиться,
чем бы стоило гордиться. Украдкой покосилась по сторонам — Капитан сидел
нахмуренный и серьезный, на реснице у Ольги блестели слеза.
— А ну! — Бобрец хлопнул по столу ладонями. Подпрыг. нули, зазвенев,
кубки. — Огорчил я вас, гости дорогие? Пора и развеселить!
Он выбрался из-за стола и пошел в пляс по горнице, с прихлопом и
притопом, гремя каблуками о струганые доски пола, закинув кучерявую голову,
то разбрасывая руки, то подбочениваясь одной и закинув другую на русый
затылок, — большой красивый человек в большом красивом тереме. Капитан не
выдержал. Встал. У него получалось хуже, но он старался, как мог, и пол
гудел под их сапогами, они разошлись всерьез. Анастасия тоже ощутила жгучее
желание пройтись вот так в танце, красиво и гордо, как плыла вокруг мужчин
Алена, придерживая концы неизвестно откуда взявшегося платка.
Однако осталась сидеть — знала, что у нее так не получится, а потому не
хотела расстраивать их пляску жалким подражанием. Но тянуло…
Дверь распахнулась, и кто-то весело закричал с порога:
— Воевода, врагов пропляшешь!
— Одно ухо спит, другое службу несет! — Бобрец остановился, отдуваясь
нарочито тяжело. — Поплясали… Ну, Иваныч, молодцом. Не умеешь, но
стараешься. А вот это и есть мой ученый братишка, который скоро дыру в небе
проглядит, все звезды сочтет и в книгу запишет, как которой прозвище.
Брат был хоть и младший, но ростом не ниже старшею и не уже в плечах,
только лицо тоньше и глаза выдают человека, привыкшего читать много и долго,
— в них отражение той глубины, что порождают, тысячекрат отразившись в
глазах, мудрые рукописные строки. Анастасия знала такие глаза — у книжников
в Империи. Правда, те были грустнее — быть может, оттого, что книг в Империи
было мало, настолько, что это толкало многих, как шептались, к запретным и
грешным поступкам — самим писать книги.
— Звездочет Елизар, — сказал Бобрец-младший. — Как вас зовут, знаю уже.
Что глаза таращишь, Родя? Твои конники жен и друзей имеют, а жены — соседок.
За пять улиц от вас еще рассказывают, что княжна Анастасия одолела дракона,
а на соседней — уже прошел слух, что она всех канальщиков загнала в канал да
так и велела там сидеть, пока не поумнеют… Что народ, прямо скажем,
принимает с одобрением. Правда, верю я этому мало — с Каналом так просто не
справишься, тут потрудиться предстоит… Так, княжна?
— Так, — сказала Анастасия, открыто глядя ему в глаза. — С ними
повозиться придется…
Он глянул мимо Анастасии, на Ольгу, а та на него, и у них словно сразу
возникло некое сцепление взглядов.
— Ну, к столу! — засуетился Бобрец-старший. Анастасии показалось, что к
ученому брату, хоть и младшему, он относится с большим уважением. Видимо,
были причины и основания.
— А не надоело ли за столом? — спросил Елизар спокойно и уверенно. —
Провел бы гостей по городу… Как, гости?
— В самом деле, пойдемте! — Это Ольга, прежде чем кто-то успел ответить,
шагнула вперед.
Вшестером они шли не спеша по широким улицам и улочкам поуже, фонари на
столбах горели неярким, но чистым пламенем без копоти и дыма, и было
довольно светло. То там, то здесь слышались песни — и грустные тоже, но
сравнение все равно оказалось не в пользу настороженно-угрюмых вечерних улиц
имперских городов, где обязательно бы разорвали тишину то визгливый скандал
пьяных ремесленников, то сдержанно-приглушенная перебранка публики почище,
то лязг мечей очередного поединка, свистящее дыхание и проклятья сквозь
зубы. «Нечего и сравнивать, — подумала Анастасия. — Здесь гораздо покойнее
себя чувствуешь».
Она искоса оглянулась через плечо — Ольга с Елизаром, приотстав, о чем-то
тихо разговаривали, уже как старые добрые знакомые. Анастасия, в легком
облачке неразвеявшегося хмеля, хотела громко бросить им что-то озорное, но
ладонь Капитана сжала ее пальцы, она притихла, опустила голову, сразу
вспомнила, что сложностей в жизни осталось немало. А главная сложность
шагает рядом и держит за руку.
Открылась широкая площадь, залитая багровым светом полной Луны. Четыре
каменных фигуры, высеченных довольно мастерски, стояли на ней — одна повыше
остальных. Она изображала человека с нахмуренным лицом, выбросившего руку в
жесте отрицания и решимости. Остальные стояли вольно, опустив руки, в позах
спокойных и мирных, словно бы отдыхая от тяжких и трудных свершений, — но
лица их, как Рассмотрела Анастасия, были скорее грустны. Венки из ржавых
колосьев покрывали их головы — колосья не каменные, а живые, настоящие. И
перед ними на каменной плите горел невысокий алый огонь.
— Тот, что выше — святой Хер, — сказал Елизар. —Имя в тумане времени
затерялось и забылось, но слова и дела, заложившие основу, остались. Основа,
надо сказать, была проста — себя не потерять. Понятно, все сложнее и
длиннее, после него остались книги, но главное легко укладывается в слова —
быть собой и жить памятью. — Он помолчал. — Скорее всего, память осталась не
вся, может, мы в чем-то и напутали, но сохранившееся быть может только
истиной. А это ржаные апостолы, мученики земли и памяти. Святой Сергей,
святой Сергей Другой, святой Николай. И потому молимся за их честную жизнь и
злую гибель от подлой вражеской руки. Супруги мы… В живых веках
заколосится наше семя, и вспомнит нас младое племя на песнетворческих
пирах…
Ладонь, сжимавшая пальцы Анастасии, разжалась. Анастасия подняла на
Капитана глаза и спросила шепотом:
— А как с ними было на самом деле?
Он не ответил. Прошел к толстой квадратной плите, к алому пламени,
наклонился и положил что-то подальше от огня. Анастасия подалась вперед и
рассмотрела — кусок хлеба. Капитан вернулся, вновь встал рядом с ней и
сказал тихо:
— При жизни бы им хлебушка…
Анастасии показалось, что на нее пахнуло сырым холодом, и она поежилась,
зябко подняла плечи. Что-то за всем этим стояло. Какая-то трагедия — как

водится, сложнее, страшнее и непонятнее отрывочных воспоминаний о ней. «Что
за память сохранится о нас, если мы вдруг неожиданно исчезнем с лица земли?»
— подумала Анастасия. И ответа не нашла.
Возвращались в молчании. Даже Ольга с Елизаром притихли. Что до
Анастасии, ее не покидало ощущение, будто она приблизилась к какому-то
рубежу, и предстоит решительно шагнуть вперед, оставляя на будущее сложное
коловращение мысли, рассуждения и метания. Какое-то время она притворялась
перед собой, будто не понимает, в чем заключается рубеж и шаг — в последний
раз пыталась оттянуть неизбежное. А потом подошла и приоткрыла дверь своей
комнаты на миг раньше, чем в нее собрались тихонько постучать.
Закинула руки Капитану на шею, закрыла глаза и прильнула к его губам.
Верстовой столб 14
Под низкою ржавой луной
…багровела луна, как смертельная рана.
Н. Гумилев
Анастасия сидела у окна, равнодушно наблюдала за яркоперым спесивым
петухом и злилась. Вернее, пыталась разозлиться. Если честно, не вполне
получалось.
Жизнь текла спокойная (ночи, правда, были сплошным нежным сумасшествием).
А наутро все куда-то исчезали. Ольга с Елизаром исчезали так неизменно, что
по ним можно было проверять время. Потом Ольга при редких встречах с
Анастасией смотрела невыносимо поглупевшими от счастья глазами, шалыми
глазищами, а ученый звездочет с таким постоянством смущался, что вскоре
Анастасии стало неинтересно его поддразнивать, и она бросила это занятие.
Капитан исчезал сразу после завтрака для бесед с учеными людьми и ездившими
в дальние путешествия купцами, а возвращаясь поздно вечером, долго извинялся
и говорил, что больно уж серьезные дела решаются с глазу на глаз, и со
временем он обязательно посвятит Анастасию во все подробности и секреты, но
пока что рано. Она терпела и начинала сердиться. Ее-то никуда не приглашали.
Получалось, что она оказалась в каком-то дурацком, смутно-подвешенном
состоянии — никто вроде бы не рассматривал ее всерьез, не делился важными
знаниями и тайнами. На исходе третьего дня она украдкой позлорадствовала —
когда на подворье явился осанистый старик и, стараясь избежать лишней
огласки, но не избежав случайного свидетеля в лице Анастасии (о чем оба
собеседника не знали), тихонько и долго пенял молодому звездочету за полное
забвение последним своих обязанностей.
Один Бобрец-старший скрашивал ей скуку. Анастасия вскоре поняла, что душа
это простая и бесхитростная, человек, знающий хорошо свое дело и
сознававший, что на большее не стоит и претендовать. И, что важнее, он не
злился на тех, кто мог больше, умел больше, знал больше — отсюда Уважение к
младшему брату. Вспомнив их первую встречу, Анастасия однажды переоделась в
прежнюю одежду и предложила воеводе помериться на мечах. Бобрец охотно
согласился. Победителя не оказалось — это они оба признали.
После чего воевода стал относиться к ней гораздо серьезнее. Рассказал,
что в незапамятные времена были и женщины-богатыри, именовавшиеся
поляницами.
А там и Бобрец уехал в очередной порубежный объезд. От скуки Анастасия
взялась было помогать Алене по дому, но кончилось это неимоверным конфузом.
Готовить Анастасия умела лишь на костерке, по-доходному, кое-как. Попытка
приобщиться к загадочному ремеслу шитья вскоре же завершилась исколотыми
пальцами. Алена, конечно, сохраняла полнейшее хладнокровие, но ее трехлетний
сынишка по детской непосредственности повеселился вдосыт. Чтобы не пасть в
его глазах окончательно, Анастасия показала ему свои доспехи и оружие, после
чего стала в его глазах непререкаемым авторитетом.
Увы, с Аленой обстояло гораздо сложнее. Анастасия не без оснований
подозревала, что жена воеводы относится к ней с недоумевающей жалостью —
поскольку здесь рыцарство и женщины выглядели вещами несовместимыми, а
память о поляницах была скорее легендой. И, усугубляя все это, Анастасия
сначала мельком, потом все чаще стала задумываться о своих будущих детях —
но это оказалась столь сложная и мучительная тема, что в голове воцарился
полный сумбур.
Так что Капитан появился, когда она пребывала не в самом добром
расположении духа. Она встала ему навстречу от окна, улыбнулась радостно, и
радость эта была искренней, но он все же почувствовал холодок, глянул
испытующе:
— Тасенька, случилось что-нибудь?
— Не женское это дело — слезы и скандалы, а то бы я… — сказала
Анастасия, стараясь не заводиться. — Я так не могу, понимаешь? И нельзя со
мной так. Если уж я и отступила от каких-то правил и канонов, не воображай,
пожалуйста, что я стала подчиненным существом слабого пола. Никогда я им не
стану. Вот так…
Капитан сграбастал ее и шепнул на ухо:
— Таська, чем я тебя прогневил?
Не пробуя высвободиться, Анастасия сказала:
— Похоже ты, попав сюда, ужасно возрадовался, что нашел наконец место,
где все устроено по твоему вкусу…
— Святая правда. Не без того. Не без того, Настенька. А ты бы на моем
месте не радовалась хоть самую чуточку? — он отстранил ее и заглянул в
глаза. — На моем-то месте? В глаза смотрите, княжна! И отвечайте честно,
пока за ухо не укусили. Говорят, это больно. Где у нас ушко?
— Еще чего! — Анастасия гибко уклонилась, упираясь ему в грудь ладонями,
вырвалась, но раздражение пропало — он умел, признаться, шутливо гасить
вспыхивавшие порой искорки размолвки, прежде чем они разгорались ясным
огнем.
— Ее голубые глаза явственно доказывали, что она сейчас или скажет
дерзость, или будет плакать… — сказал Капитан. — Плакать ты не
собираешься, не та закваска, — он присел на подлокотник тяжелого кресла. —
Давай тогда говори дерзости. Только по уму и спокойно.
— Пока что наша жизнь — сплошное путешествие, — сказала Анастасия, присев
на подоконник, лицом к этому странному и желанному человеку. — Но ведь
когда-то путешествие кончится? И нужно будет что-то выбирать, как-то
определяться?
— Таська, я не сомневался, что ты умница, — сказал Капитан без улыбки. —
И частенько зришь в корень. Определяться надо. И я тебе сразу скажу, что
место мое вот здесь. Что-то меня ваша Счастливая Империя отнюдь не
прельщает, и вовсе не из-за поменявшихся местами мужчин и женщин… здесь…
здесь, по крайней мере, многое забывши, что-то важное сохранили…
— А по-моему, здесь очень скучно.
— Ну да, со шпагами по переулочкам не бегают… — Он подошел, присел
рядом на нагретый солнцем подоконник, и обнял Анастасию за плечи. — Но здесь
вовсе не скучно. Это поначалу кажется, будто все здесь недвусмысленно
благости но — пряничные терема, опрятные мужички на золотых полях с песнею
хлеба сгребают, аки кубанские казаки… Я сам сначала купился — ну, думаю,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *