ПСИХОЛОГИЯ

Афоризмы житейской мудрости

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

уничтожат в конце концов то преимущество, коего он оказался
недостойным — богатство. Множество людей бедны лишь потому,
что, имея деньги, они тратили их без остатка, чтобы хоть на миг
заглушить давящую их скуку.
Иначе обстоит дело, если целью становится преуспевание в
государственной службе, для чего надо иметь доброе имя, друзей
и связи, через посредство коих можно постепенно добиться
повышения вплоть до высших должностей; — для этого, пожалуй, в
сущности выгоднее начать жизнь без всякого состояния. Бедность
послужит особенным преимуществом, как бы рекомендацией для
того, кто, не будучи дворянином, наделен порядочными
способностями. Ибо то, что любит, к чему стремится каждый, даже
в беседе, а тем паче на службе, — это свое превосходство над
другими. Бедняк же убежден, проникнут сознанием своего полного,
глубокого, всестороннего ничтожества, своей совершенной
незначительности и малоценности в той именно мере, в какой это
требуется для службы. Лишь он будет достаточно часто и низко
кланяться, и сгибать свою спину до полных 90 градусов; только
он позволит делать с собою что угодно, и улыбаться при этом; он
один будет открыто и громко, хотя бы печатно возводить в
шедевры литераторские мысли, выписываемые его начальниками и
вообще влиятельными людьми; он один умеет выпрашивать; —
следовательно, только он усвоит вовремя, т. е. в юности, ту
сокровенную истину, которую Гете выразил в стихах:

Ober’s Niedertrдchtige
Niemand sich beklage
Denn es ist das Mдchtige
Was man dir auch sage8.

Наоборот, человек, имеющий достаток из дому, будет вести
себя кpайне упрямо: он привык ходить tкte Levйe, не умеет
низкопоклонничать, и к тому, быть может, притязает на талант,
не понимая, как он ничтожен в глазах царящей посредственности и
приниженности; он способен, пожалуй, возмыслить, что
поставленные над ним власти в сущности ниже его; когда же дело
касается какой-либо низости — он становится мнительным и
строптивым. На этом в жизни далеко не уедешь, и надо думать,
что он придет в конце концов к выводу дерзкого Вольтера: «мы
живем всего несколько дней, — и не стоит проводить их
пресмыкаясь пред «coquins mйprisables»; — к сожалению, к
сказуемому «coquins mйprisables» на свете имеется дьявольски
много подлежащих. — Поэтому слова Ювенала: «трудно выказать
свои добродетели для тех, кто стеснен домашними
обстоятельствами» — применимы более к судьбе выдающихся людей,
чем к уделу заурядных смертных.
Говоря о том, что имеет человек, я не считал его жены и
детей, так как скорее он сам находится в их руках. С большим
основанием можно упомянуть о друзьях, — однако и здесь субъект
является в равной мере и объектом обладания.

Глава четвертая. О ТОМ, ЧТО ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЮ ЧЕЛОВЕК

То, что мы собой представляем, т. е. мнение других о нашей
жизни, ценится обычно, по слабости человеческой натуры,
непомерно высоко, хотя малейшее размышление показывает, что это
мнение само по себе несущественно для нашего счастья. Мудрено
постичь, почему человек испытывает такую сильную радость, когда
он замечает благосклонность других или когда как-нибудь
польстят его тщеславию. Как кошка мурлычет, когда ее гладят,
так же стоит похвалить человека, чтобы его лицо непременно
засияло истинным блаженством; похвала может быть заведомо
ложной, надо лишь, чтобы она отвечала его претензиям. Знаки
чужого одобрения нередко утешают его в реальной беде и в той
скупости, какую проявляют для него два рассмотренных выше
источника счастья. С другой стороны, достойно изумления, какую
обиду, какую серьезную боль причиняет ему всякое оскорбление
его честолюбия, в каком угодно смысле, степени, направлении,
всякое неуважение, «осаживание» или высокомерное обращение.
Поскольку на этих свойствах основано чувство чести, они
оказывают, в качестве суррогата нравственности, благотворное
влияние на порядок человеческого общения; но свойства эти
неблагоприятны, служат препятствием собственно для счастья
людей, и прежде всего для столь существенных для него
спокойствия духа и независимости. Поэтому с нашей точки зрения
представляется необходимым поставить этим свойствам известные
границы и, путем размышления и правильной оценки различных
благ, по возможности умерить чрезмерную чувствительность к
чужому мнению, как в том случае, если нам льстят, так и тогда,
когда нас порицают; ведь и то и другое имеет один и тот же
источник. — Иначе мы станем рабами чужих мнений и настроений:
— «так пусто и мелко то, что угнетает или радует душу,
жаждущую похвал».
Верная сравнительная оценка того, что такое человек сам по
себе и того, чем он является в глазах других — будет много
способствовать нашему счастью. К первому относится все, что
заполняет нашу личную жизнь, ее внутреннее содержание, а
следовательно, все блага, рассмотренные нами под рубриками:
«что такое человек» и «что человек имеет». Местом, служащим
сферой действия этих моментов, является собственное сознание.
Напротив, то, чем мы являемся для других — проявляется в чужом
сознании; это наш образ, создавшийся в нем, наряду с
представлениями, к нему применяемыми9. Чужое же сознание
существует для нас не непосредственно, а лишь косвенно, —
поскольку им определяется поведение других по отношению к нам.
Но даже и это последнее важно, в сущности, лишь в той мере, в
какой оно способно влиять на изменение того, чем мы является

сами по себе и для себя. К тому же все происходящее в чужом
сознании само по себе для нас безразлично; мы сами к этому
равнодушны, лишь только ознакомимся с поверхностью и пустотой
мыслей, с ограниченностью понятий, с мелочностью помыслов, с
извращенностью взглядов и с заблуждениями, присущими
большинству людей, и познаем, вдобавок, на личном опыте, каким
презрением люди готовы обливать каждого, раз его нечего бояться
или если можно надеяться, что это до него не дойдет; в
особенности, если нам доведется услыхать, как полдюжины баранов
пренебрежительно поругивают выдающегося человека. Вот когда мы
поймем, что ценить высоко мнение людей — будет для них слишком
много чести!
Кто не может найти счастья в двух рассмотренных разрядах
благ, т. е. в том, что он такое в действительности, — а
принужден обратиться к третьему, — к тому, чем он является в
чужом представлении, — для того остался крайне скудный
источник счастья. Базисом нашего существа, а следовательно и
нашего счастья служит животная сторона нашей природы. Поэтому
для благоденствия существеннее всего здоровье, а после него
средства к жизни, т. е. доход, могущий избавить нас от забот.
Честь, блеск, чин, слава, какую бы ценность мы им ни
приписывали, не могут ни соперничать с этими подлинными
благами, ни заменять их; в случае надобности мы не задумываясь
пожертвовали бы ими ради подлинных благ.
Много даст для нашего счастья, если мы вовремя усвоим ту
нехитрую истину, что каждый, прежде всего и в действительности,
живет в собственной шкуре, а не во мнении других, и что поэтому
наше личное реальное самочувствие, обусловленное здоровьем,
способностями, доходом, женой, детьми, друзьями, местом
пребывания — в сто раз важнее для счастья, чем то, что другим
угодно сделать из нас. Думать иначе — безумие, ведущее к
несчастью. Восклицать с энтузиазмом: «честь выше жизни», значит
в сущности утверждать: «наша жизнь и довольство — ничто; суть
в том, что думают о нас другие». Такое утверждение может
рассматриваться разве как гипербола, построенная на той
прозаической истине, что честь, т. е. мнение людей о нас, часто
весьма необходима для жизни среди людей; — к этому, однако, я
вернусь позже. Когда же мы видим, что почти все, к чему люди
стремятся всю свою жизнь, с крайними напряжениями, ценою тысячи
опасностей и огорчений, имеет конечною целью возвысить их во
мнении других, — ибо ведь не только к чину, титулу, к орденам,
но и к богатству, даже к науке и искусству люди тяготеют
главным образом ради этой цели; когда мы видим, что уважение
других возводится на степень высшей цели, к какой стоит
стремиться — нам становится ясной неизмеримость человеческой
глупости.
Придавать чрезмерную ценность мнению других — это
всеобщий предрассудок; коренится ли он в нашей природе или
возник как следствие общественной жизни и цивилизации, во
всяком случае, он оказывает на всю нашу деятельность чрезмерное
и гибельное для нашего счастья влияние; влияние это сказывается
во всем, начиная с боязливого рабского трепета пред тем, «что
скажут» и кончая Вергилием, вонзающим кинжал в сердце дочери;
эта же сила заставляет ради посмертной славы жертвовать
спокойствием, богатством, здоровьем, даже жизнью. Предрассудок
— это чрезвычайно удобное орудие для того, кто призван
повелевать или управлять людьми; поэтому во всех отраслях
искусства дрессировки людей первое место отведено наставлению о
необходимости поддерживать и развивать в себе чувство чести. Но
с точки зрения интересующего нас личного счастья дело обстоит
иначе: следует, наоборот, отговаривать людей от чрезмерного
уважения к мнению других. Если все же, как то наблюдается
повседневно, большинство людей придает высшую ценность именно
чужому мнению и поэтому заботятся о нем больше, чем о том, что,
происходя в их собственном сознании, существует непосредственно
для них; если, вопреки естественному порядку, чужое мнение
кажется им реальной, а настоящая их жизнь — идеальной стороною
их бытия;
если они возводят в самоцель нечто второстепенное и
производное, и их образ в чужом представлении ближе для них,
чем само их существо — то столь высокая оценка того, что
непосредственно для них не существует, составляет глупость,
называемую тщеславием, vanitas — термин, указывающий на
пустоту и бессодержательность подобных стремлений. Отсюда
понятно, почему заблуждение это, так же, как и скупость, ведет
к тому, что цель забывается и ее место занимают средства: «за
средствами забывается цель».
Высокая ценность, приписываемая чужому мнению, и
постоянные наши заботы о нем настолько преступают, по общему
правилу, границы целесообразности, что принимают характер
мании, мании всеобщей и, пожалуй, врожденной. Во всей нашей
деятельности мы справляемся прежде всего с чужим мнением;
при точном исследовании мы убедимся, что почти 1/2 всех
когда-либо испытанных огорчений и тревог вытекает из заботы о
его удовлетворении. Забота эта составляет подоплеку так легко
оскорбляющегося — ввиду болезненной чувствительности —
самолюбия, всех наших претензий, всякого тщеславия, суетности н
роскоши. Без этой заботы, без этого безумия не было бы и 1/10
той роскоши, какая есть сейчас. На этой заботе покоятся всякая
гордость, щепетильность, любой point d’honneur, в самых
различных видах и сферах, и сколько жертв приносится ей в
угоду! Она проявляется еще в ребенке, растет с годами, и
сильнее всего становится в старости, когда, по исчезновении
способности к чувственным наслаждениям, тщеславию и высокомерию
предстоит делиться властью лишь со скупостью. Черта эта резче
всего обозначается у французов, у коих она принимает характер
эпидемии и выливается в пошлейшее честолюбие, в смешную,
карикатурную национальную гордость и в бесстыднейшее
хвастовство; но в этом случае тщеславие подкопало само себя,
превратив себя в посмешище других наций, а громкое имя «la
grande nation» — в насмешливую кличку.
Чтобы яснее изобразить ненормальность чрезмерного уважения
к чужому мнению, приведу чрезвычайно наглядный,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *