ПСИХОЛОГИЯ

Афоризмы житейской мудрости

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

бы картиной; для них важнее всего то, что они в ней изображают
и как выглядят, а не то, как они себя чувствуют в душе. Это
сказывается в их тщеславии и некотором фатовстве.
Наибольшая энергия и высшее напряжение духовных сил
бывает, без сомнения, в молодости, отнюдь не позже 35 лет;
начиная отсюда, оно убывает, слабеет, хотя и очень медленно. Но
убыль эта в последующие годы, даже в старости, возмещается
иными духовными данными. Только к старости человек приобретает
богатый опыт и знание; у него было достаточно времени и
случаев, чтобы рассмотреть и обдумать все со всех сторон; он
понял взаимодействие явлений, точки их соприкосновения и открыл
их промежуточные звенья, а, следовательно, только теперь
всецело уяснил себе их связь между собою. Для него все стало
ясным. То, что он знал и в юности теперь он знает гораздо
основательнее, так как для каждого понятия у него есть гораздо
больше данных. То, что в юности казалось нам известным, то в
с?арости мы знаем действительно, да и знаем-то мы гораздо
больше, чем тогда; сверх того наши познания становятся
основательно продуманными и находятся в строгой связи, тогда
как в юности они всегда имеют пробелы и отрывочны. Лишь старый
человек может иметь полное и правильное представление о жизни,
так как он обозревает ее во всей полноте, видит естественность
ее течения и, что особенно важно, не только, как другие,
сторону входа, но и выхода, благодаря чему он в совершенстве
уясняет себе ее ничтожество, тогда как все остальные пребывают
в заблуждении, что лучшее еще впереди. Зато в юности у нас
больше восприимчивости, а потому из того немногого, что мы в
эту пору знаем, можем извлечь всегда много; взамен этого к
старости мы получаем больше рассудительности, проницательности
и основательности. То, что выдающимся умам предназначено
подарить миру, то они начинают собирать уже в юности, в виде
материала собственных наблюдений и своих основных воззрений; но
разработать собранное им удается лишь в позднейшие годы. В
большинстве случаев великие писатели дают .лучшие свои
произведения приблизительно около 50-летнего возраста. Тем не
менее юность остается корнем древа познания, хотя плоды даются
вершиной его. Но, как каждая эпоха, хотя бы самая жалкая,
считает себя несравненно умнее предшествовавших веков, так же
смотрит и человек на более молодой возраст; часто это и в том,
и в другом случае бывает неверно. В годы физического роста,
когда с каждым днем растут и наши умственные силы и знания, —
мы привыкаем пренебрежительно, сверху вниз смотреть на
вчерашний день. Привычка эта вкореняется и остается даже тогда,
когда началась убыль духовных сил, и когда поэтому следовало бы
с уважением смотреть на вчерашний день; потому-то в это время
мы иногда и ценим слишком низко как деятельность, так и
суждения молодых лет.
Следует заметить, что хотя основные черты нашего ума —
нашего мозга врожденны так же, как и главные свойства характера
— сердца, — но интеллект наш отнюдь не является столь же
неизменным, как характер, а подвержен многим изменениям,
совершающимся в общем регулярно, ибо они обусловливаются частью
тем, что основа интеллекта — все же физическая, частью тем,
что материал его — эмпирический. Интеллектуальные силы
равномерно растут, доходят до апогея, после чего начинают
постепенно же падать, вплоть до идиотизма. С другой стороны
материал, над которым орудует ум, т. е. содержание мыслей,
знания, опыта, упражнения, сведений и, — как следствие всего
этого — совершенство воззрений — есть постоянно растущая
величина, растущая, впрочем, только до наступления расслабления
ума, когда все это исчезает. Это смешение в человеке
неизменного элемента — характера — с элементом, изменяющимся
равномерно, в двух противоположных направлениях, — и объясняет
различие его черт и достоинств в разные эпохи его жизни.
В более широком смысле можно сказать, что первые 40 лет
нашей жизни составляют текст, а дальнейшие 30 лет —
комментарий к этому тексту, дающие нам понять его истинный
смысл и связность, а также все детали и нравоучение, из него
вытекающее.
Конец жизни напоминает конец маскарада, когда все маски
снимаются. Тут мы видим, каковы на самом деле те, с которыми мы
приходили в соприкосновение. К этому времени характеры
обнаружились, деяния принесли свои плоды, труды оценены по
достоинству и иллюзии исчезли. На все это, конечно, пошло
немало времени. — Но страннее всего то, что лишь к концу жизни
мы можем узнать, вполне уяснить даже самих себя, наши цели и
средства, а особенно наше отношение к миру, к другим. Часто,
хотя и не всегда, приходится поставить себя ниже, чем мы раньше
предполагали, иногда, впрочем, и выше, что происходит оттого,
что мы не имели достаточно яркого представления о низости света
и ставили себе слишком высокие целя. Словом, мы узнаем, чего
каждый стоит.
Обыкновенно молодость называют счастливым, а старость —
печальным периодом жизни. Это было бы верно, если бы страсти
делали нас счастливыми. Однако, они-то и заставляют юность
метаться, принося мало радости и много горя. Холодной старости
они не тревожат и она принимает оттенок созерцательности;
познавание становится свободным и берет верх; а так как оно
само по себе чуждо страданий, то чем больше оно преобладает в
сознании, тем последнее счастливее. Достаточно вспомнить, что
по существу наслаждение — отрицательно, а страдание —
положительно, чтобы понять, что страсти не могут дать счастья и
что нечего жалеть старость за то, что она лишена нескольких
наслаждений. Каждое наслаждение — это только удовлетворение
какой-либо потребности; если отпадает и то, и другое, то об
этом следует жалеть так же мало, как о том, что после обеда
нельзя есть и после крепкого долгого сна приходится

бодрствовать. Платон во введении к «Республике» совершенно
правильно считает старость счастливою, поскольку она свободна
от полового влечения, не дающего нам до тех пор ни минуты
покоя. Можно утверждать, что различные, постоянно появляющиеся
фантазии, порождаемые половым влечением, и происходящие из них
«люди чести», как только кто-либо выскажет мнение, расходящееся
находятся под влиянием этого влечения, этого вселившегося в них
демона, и лишь по избавлению от него они становятся вполне
разумными. Во всяком же случае, в общем, и откинув
индивидуальные условия и состояния, надо признать, что юности
свойственна известная меланхолия и печаль, а старости —
спокойствие и веселость духа; причина этому та, что юность
находится еще под властью, даже в рабстве у этого демона, редко
дающего ей спокойную минуту, и являющего непосредственным или
косвенным виновником почти всех несчастий, постигающих человека
или грозящих ему; в старости же дух ясен; человек избавился от
долго отягчавших его цепей и получил возможность двигаться
свободно. — С другой стороны надо заметить, что, раз погасло
половое влечение, то и настоящее зерно жизни истлело и осталась
лишь скорлупа, или что жизнь становится похожею на комедию,
начатую людьми и доигрываемую автоматами, одетыми в их платья.
Как бы то ни было, — юность есть время треволнений,
старость — эпоха покоя; уже по этому одному можно заключить о
том, насколько счастливы та и другая. Дитя жадно простирает
руки за тем, что ему кажется таким красивым и богато-пестрым;
все это возбуждает его, так как восприимчивость его молода и
чутка. То же самое, но с большей энергией, происходит и в
юноше. И его дразнит пестрый мир с его многообразными формами и
его фантазия создает из этого нечто гораздо больше того, что
может дать действительность. И он полон жадности и стремления к
чему-то неопределенному, отнимающему у него тот покой, без
которого нет счастья. В старости все это улеглось, отчасти
потому, что остыла кровь и уменьшилась раздражительность
воспринимающих центров, отчасти потому, что опыт обнаружил
истинную ценность вещей и суть наслаждений, благодаря чему мы
постепенно освобождаемся от иллюзий, химер и предрассудков,
скрывавших и искажавших дотоле подлинный вид вещей; теперь мы
гораздо правильнее и яснее понимаем все, принимаем вещи за то,
что они есть на самом деле и в большей или меньшей степени
проникаемся сознанием ничтожности всего земного. Это именно и
придает почти всем старым людям, даже с самым заурядным умом,
известный отпечаток мудрости, отличающий их от более молодых.
Важнее всего то, что все это дает спокойствие духа, являющееся
одним из существенных элементов счастья, пожалуй даже, первое
условие, сущность его. Тогда как юноша воображает, что в этом
мире рассыпаны Бог знает, какие блага, и что надо только
узнать, где он, — старец проникнут идеей Экклезиаста «суета
сует» и знает, что как бы позолочены ни были орехи, все они
пусты.
Лишь в преклонных годах человек проникается Гоциевским nil
admirari34 — т. е. непосредственным, искренним и твердым
убеждением в ничтожности всего и в бессодержательности благ
этого мира; химеры исчезли. Он уже не воображает, что где-то,
во дворце или в хижине, существует какое-то особенное счастье,
большее, чем то, каким он сам наслаждается повсюду, пока он
свободен от душевных и телесных страданий. Людское деление на
великое и малое, на благородное и низкое, — перестает для него
существовать. Это дает старым людям особенное спокойствие духа,
позволяющее с усмешкой взирать на земную суету. Он вполне
разочаровался и знает, что человеческая жизнь, как бы ее ни
разукрашивали и ни наряжали, все же вскоре выкажет, несмотря на
эту ярмарочную прибранность, всю свою нищету, и что, несмотря
на эти наряды, она в главных чертах всюду одна и та же, всюду
истинная ценность ее определяется исключительно отсутствием
страданий, отнюдь не наличностью наслаждений, а тем паче —
блеска. (Hцr. epist. L. I, 12, V. l — 4). Основная характерная
черта старости — разочарованность; пропали иллюзии,
придававшие дотоле много прелести нашей жизни и возбуждавшие к
деятельности; обнаружились тщета и пустота всех благ мировых, в
частности, блеска, великолепия и величия; человек узнал, что
то, чего мы желаем, и наслаждения, к которым мы стремимся,
могут дать нам лишь очень немного, и постепенно приходит к
сознанию великой нищеты и пустоты нашего существования. Только
к 70 годам можно вполне понять первый стих Экклезиаста. — Все
это придает старости некоторый налет угрюмости.
Обычно полагают, что удел старости — болезни и скука. Но
болезни вовсе не необходимый ее признак, особенно, если
предстоит очень долгая жизнь, что же касается скуки, то выше я
показал, почему старость подвержена ей меньше, чем юность;
точно так же скука вовсе не есть обязательный спутник
одиночества, к которому, по вполне понятным причинам, склоняет
нас старость. Скука сопутствует лишь тем, кто не знал иных
наслаждений, кроме чувственных и общественных, кто не обогащал
свой дух и оставил неразвитыми его силы. Правда, в преклонных
годах духовные силы убывают, но их останется все же достаточно
для того, чтобы побороть скуку, — если только их вообще было
много. Сверх того, как показано выше, в силу опытности,
упражнения и размышления, разум продолжает развиваться,
суждения становятся более меткими, и уясняется связь вещей; мы
постепенно усваиваем себе всеобъемлющий взгляд на целое;
благодаря постоянному комбинированию на новый лад накопленных
знаний, и обогащению их при случае, наше внутреннее
самообразование продолжается по всем направлениям, давая
занятие духу, умиротворяя и награждая его. Это в известной
степени возмещает упомянутый упадок сил. К тому же, как
сказано, время в старости бежит быстрее, что также
противодействует скуке. Убыль физических сил вредит нам мало,
если только мы не добываем ими хлеба. Бедность в старости —
великое несчастье. Если ее удалось избегнуть и здоровье
сохранено, то старость может быть весьма сносной порой жизни.
Главные потребности ее — удобство и обеспеченность; потому в
старости мы больше любим деньги, чем раньше: деньги возмещают
отсутствующие силы. Покинутые Венерой, мы охотно ищем радостей

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *