ПСИХОЛОГИЯ

Афоризмы житейской мудрости

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

чист от общей пошлости.
Из сказанного следует, что любовь к одиночеству не есть
непосредственное, врожденное влечение, а развивается косвенным
путем, постепенно, по преимуществу в благородных людях, причем
им приходится преодолеть при этом естественную склонность к
общительности и бороться с нашептыванием Мефистофеля.

«Брось предаваться горьким бредням;
Они — как коршун на груди твоей.
Почувствуешь себя ты в обществе последнем,
Что человек ты меж других людей».

Одиночество — удел всех выдающихся умов: иногда оно
тяготит их, но все же они всегда избирают его, как наименьшее
из двух зол. С годами, однако, люди мирятся с одиночеством, оно
становится все легче и естественнее, и на шестом десятке
влечение к нему делается нормальным и даже инстинктивным. К
этому времени решительно все благоприятствует этому влечению.
Исчезают сильнейшие побуждения к общительности — успех у
женщин и половое влечение; этот бесполый характер старчества
кладет основу известной самоудовлетворенности, вытесняющей со
временем всякую общительность. Тысячи планов и глупостей
изведаны и разоблачены; активная жизнь в большинстве случаев
уже кончена, ждать больше нечего, нет никаких планов, никаких
намерений; поколение, к которому человек принадлежит, уже
исчезло с лица земли; окруженный чуждым племенем, он уже
объективно одинок. К тому же, полет времени ускорился, а дух
все же хочет его использовать. Ибо, если только сохранилась
ясность ума, то благодаря множеству приобретенных знаний и
опытности, благодаря тому, что все мысли уже продуманы и
разработаны, благодаря умению и привычке использовать все свои
силы — всякое умственное занятие становится более легким и
интересным, нежели прежде. Тысячи вещей, раньше словно
окутанных туманом, теперь видны ясно; результаты трудов
человека убеждают его в его превосходстве. Вследствие
многолетнего опыта он уже не ждет много от человечества; ведь,
взятое в целом, оно отнюдь не таково, чтобы выиграть при
ближайшем знакомстве; напротив, кроме некоторых редких,
счастливых исключений, на свете попадаются лишь весьма
дефектные экземпляры человеческого типа, к которым лучше вовсе
не прикасаться. В эти годы не поддаешься более обычным обманам,
скоро распознаешь каждого и редко ощущаешь желание войти с ним
в более близкие отношения. Наконец, — в особенности если
человек еще в юности приучился к замкнутой жизни, — привычка к
одиночеству укореняется, становится второй натурой. Любовь к
одиночеству, которая прежде должна была бороться с
общительностью, теперь становится нормальной, естественной: в
одиночестве человек чувствует себя, как рыба в воде. Каждая
выдающаяся, а, следовательно, непохожая на других, обособленно
живущая личность, в юности, быть может, страдавшая от
одиночества, — видит в нем к старости свое лучшее утешение.
Правда, этой существенной привилегией старости человек
пользуется все-таки в соответствии со своими умственными
силами, так что выдающийся ум выиграет от этого больше всего;
однако, до известной степени эта выгода достается всем. Лишь
крайне убогие и пошлые люди остаются на старости лет столь же
общительными, как и раньше; в этом случае они становятся в
тягость обществу, от которого они отстали; в лучшем случае их
терпят, тогда как раньше они были желанными гостями.
В этом обратном соотношении между числом лет и степенью
нашей общительности можно найти телеологическую подкладку. Чем
моложе человек, тем больше он должен учиться всему; но природа
предоставляет ему лишь то, «взаимное обучение», какое дает
общение с равными себе, в этом смысле человеческое общество
можно сравнить с огромной Белль — Ланкастерской школой.
Училища и учебники слишком удалены от природы, а потому вполне
целесообразно, что человек тем прилежнее посещает «школу
природы», чем он моложе.
«Ничто не бывает хорошо во всех отношениях», сказал
Гораций, и «нет лотоса без стебля», гласит индийская поговорка;
точно так же и одиночество, при всех его преимуществах, имеет
незначительные невыгоды и тягости, которые, однако, ничтожны по
сравнению с теми, какие доставляет нам общество; поэтому тот,
кто обладает известными достоинствами, найдет, что гораздо
легче обходиться без людей, чем жить с ними. — Среди этих
невыгод есть одна, которая людьми подмечается реже, чем другие;
заключается она в следующем: как после непрерывного долгого
пребывания в комнате тело наше становится настолько
чувствительным к внешним влияниям, что малейший свежий ветерок
вызывает болезнь, — так и наша душа после долгой замкнутой
жизни и одиночества приобретает такую чувствительность, что
незначительнейшее происшествие, слово, даже выражение лица уже
беспокоит, задевает или оскорбляет нас, тогда как человек,
постоянно вращающийся среди людской суеты, вовсе не обратит на
это внимания.
Тот, кого в юности справедливое отвращение к людям
заставило удаляться от них и кто все-таки не может выносить
продолжительного одиночества, — тому я посоветую приучить себя
вносить в общество часть своего одиночества, т. е. привыкнуть
быть и в обществе в известной мере одиноким, следовательно, не
высказывать всего что он думает, и с другой стороны не очень
доверять тому, что скажут люди; не ждать от них многого ни в
моральном, ни в умственном отношении и выработать в себе то
равнодушие к их мнениям, при котором только и может создаться
истинная терпимость. Тогда он, хотя и будет среди людей, но все
же не будет принадлежать к их обществу, и это оградит его от
слишком близкого соприкосновения с ними, а, следовательно, и от

осквернения и вреда. Образцом такой суженной «забронированости»
является дон Педро в комедии Моратина «El cafe, о Sea la
comedia nueva», особенно, во второй и третьей сцене 1-го акта.
В этом смысле общество можно сравнить с огнем, у которого умный
греется в известном отдалении от него, а не суется в пламя, как
глупец, который, раз обжегшись, спасается в холод одиночества,
жалуясь на то, что огонь жжется.
10) Зависть в человеке естественна и все же она и порок и
несчастье25. В ней мы должны видеть врага нашего счастья и
всеми силами стараться задушить ее. На этот путь наставляет нас
Сенека (de ira III, 30) прекрасными словами: «будем
наслаждаться тем, что имеем, не вдаваясь в сравнения; никогда
не будет счастлив тот, кто досадует на более счастливого»; и
далее (ер. 15): «вместо того, чтобы считать превосходящих тебя
людей, подумай, скольких ты превосходишь». Следует чаще думать
о тех, кому живется хуже нашего, чем о тех, кто кажется
счастливее нас. Когда нас постигают действительные несчастья,
то лучшее утешение, — хотя оно и истекает из того же
источника, что и зависть — доставит нам зрелище чужих
страданий, превосходящих наше горе, а после этого — общение с
людьми, находящимися в том же положении что и мы — с
сотоварищами по несчастью.
Такова активная сторона зависти. Относительно пассивной ее
стороны надо сказать, что никогда ненависть не бывает столь
непримиримой, как зависть; потому не следует постоянно и
усердно возбуждать ее в других, а наоборот, отказаться от этого
наслаждения — как и многих других, — из-за опасных его
последствий.
Есть три вида аристократии: 1) по рождению и по чину, 2)
денежная аристократия, 3) аристократия ума. Последняя, по
существу, — наивысшая и даже будет признана таковой, если дать
на это много времени; уже Фридрих Великий сказал: «les вmes
privilйgiйes rangent а l’йgal des souverains» (выдающиеся умы
стоят наравне с государями), когда его гофмаршалу показалось
неподобающим, что в то время, как министры и генералы сидели за
маршальским столом, Вольтеру было назначено сесть за тот стол,
за которым расположились владетельные князья и их наследники.
— Каждая из этих аристократий окружена сонмом завистников,
втайне злобствующих на каждого ее члена и старающихся, — если,
конечно, его не приходится бояться — так или иначе дать ему
понять, что он нисколько не выше их. Однако именно это старание
и выдает, что сами они убеждены в противном. Тем, кому
завидуют, следует подальше держать эту рать завистников и по
возможности избегать всякого соприкосновения с ними, так, чтобы
их вечно разделяла широкая пропасть; если это невыполнимо, то
остается равнодушно переносить все их нападки, источник коих
иссякнет сам собою; — этот способ и практикуется весьма часто.
Напротив, члены одной аристократии относятся обычно без зависти
к членам двух других, и каждый считает свое достоинство равным
достоинству другого.
11) Прежде чем браться за выполнение какого-либо
намерения, надо несколько раз хорошенько его обдумать и даже
после того, как все нами уже подробно рассмотрено, следует
принять в расчет несовершенство людского познания, из-за коего
всегда возможно наступление обстоятельств, исследовать и
предвидеть которых мы не смогли, — обстоятельств, способных
опрокинуть все наши расчеты. Такое размышление непременно
прибавит весу на сторону отрицания и скажет нам, что не следует
без необходимости, трогать ничего важного, нарушать
существующий покой. Но раз решение принято, раз мы уже взялись
за дело, дальнейшее направление его определено и остается
только ждать результатов, — то нечего волновать себя
повторными размышлениями о деле уже предпринятом и тревожиться
возможными опасностями; наоборот, надо совершенно выкинуть это
из головы, подавить всякую мысль о нем и утешить себя
сознанием, что в свое время это дело было нами основательно
обдумано. Подобный совет содержит итальянская поговорка:
«legala bепе a poi lascia la andare», которую Гете перевел
словами: «седлай хорошенько и тогда уже поезжай спокойно».
(Кстати, значительная часть его афоризмов, помещенных под
рубрикой «Sprichwцrtlich» — ничто иное, как переведенные
итальянские пословицы). — Если, несмотря на все, дело
кончилось неудачей, то это потомку, что все наши планы
подчинены случаю и подвержены ошибкам. Даже Сократ, мудрейший
из людей, нуждался в «Демонионе» — высшей предостерегающей
силе — чтобы знать, как следует поступать или как избежать
ложного шага в своих личных делах; это доказывает, что никакой
ум не в силах сам справиться с этими вопросами. Поэтому
сказанное, по-видимому, каким-нибудь папой изречение: «в каждом
постигшем нас несчастии виноваты мы сами, по крайней мере,
отчасти» — не безусловно и не всегда — хотя в огромном
большинстве случаев — верно. Сознание того, по-видимому,
сильно влияет на то, что люди по возможности стараются скрыть
свои несчастия и казаться довольными: они опасаются, что по их
страданиям заключат об их вине.
12) Если произошло какое-либо несчастье, которого уже
нельзя поправить, то отнюдь не следует допускать мысли о том,
что все могло бы быть иначе, а тем паче о том, как можно было
бы его предотвратить: такие думы делают наши страдания
невыносимыми, а нас — самоистязателями. Лучше брать пример с
царя Давида, неотступно осаждавшего Иегову мольбами о своем
сыне, пока тот лежал больным; когда же он умер, — Давид только
пожал плечами и больше о нем не вспоминал. Тот, у кого не
хватит на это легкомыслия, может воспользоваться
фаталистической точкой зрения, ухватившись за ту великую
истину, что все свершается в силу необходимости и потому
неизбежно.
Впрочем, это правило односторонне. Правда, оно пригодно
для непосредственного успокоения и облегчения в минуту горя; но
если в случившемся виновата — как это бывает чаще всего наша
собственная небрежность или безрассудность, тогда повторные
размышления о том, как можно было предотвратить беду, послужат
в качестве полезного самосечения, к нашему исправлению, уроком

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *