ПСИХОЛОГИЯ

Афоризмы житейской мудрости

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

на общие и на касающиеся нашего отношения, во-первых, к себе,
во-вторых, к другим, и, в-третьих, к общим мировым событиям и к
судьбе.

А. Правила общие

1) Первой заповедью житейской мудрости я считаю мимоходом
высказанное Аристотелем в Никомаховой этике (XII, 12)
положение, которое в переводе можно формулировать следующим
образом: «Мудрец должен искать не наслаждений, а отсутствия
страданий». Верность этого правила основана на том, что всякое
наслаждение, всякое счастье есть понятие отрицательное,
страдание же — положительно. Этот последний тезис развит и
обоснован мною в моем главном труде (т. I, ¦ 58). Здесь я
поясняю его только одним, ежедневно наблюдаемым фактом. Если
все тело здраво и невредимо, кроме одного слегка пораненного
или вообще больного местечка, то здоровье целого совершенно
пропадает для нашего сознания, внимание постоянно направлено на
боль в поврежденном месте и мы лишаемся наслаждения,
доставляемого нам общим ощущением жизни. — Точно так же, если
все происходит по нашему желанию, кроме одного обстоятельства,
нам нежелательного, то это последнее, как бы незначительно оно
ни было, постоянно приходит нам в голову; мы часто думаем о нем
и редко вспоминаем о других, более важных событиях, отвечающих
нашим желаниям. В обоих случаях повреждена воля,
объективирующаяся в первом случае — в организме, во втором —
в стремлении человека; в обоих случаях удовлетворение ее имеет
лишь отрицательное действие, а потому и не ощущается
непосредственно, а разве только путем размышления проникает в
наше сознание; наоборот — всякое поставленное воле препятствие
— позитивно и само дает себя чувствовать. Всякое наслаждение
состоит в уничтожении этих препятствий, в освобождении от них,
а потому длится недолго.
Вот, следовательно, на чем основан вышеприведенный тезис
Аристотеля, советующий обращать внимание не на наслаждения и
радости жизни, а лишь на то, чтобы избежать бесчисленных ее
горестей. Иначе Вольтеровское изречение «счастье — греза,
реально лишь страдание» было бы столь же ложно, сколь оно на
самом деле справедливо. Поэтому, желая подвести итог своей
жизни с эвдемонической точки зрения, следует строить расчет не
на испытанных нами радостях, а на тех страданиях, которых
удалось избежать. Вообще, эвдемонологию следовало бы начинать с
оговорки, что не наименование — гипербола, что под «счастливой
жизнью» надо понимать «наименее несчастную», «сносную» жизнь.
Жизнь дается не для наслаждения ею, а для того, чтобы ее
перенести, «отбыть»; на это указывают обороты речи вроде
«degere vitam, vita, defungi», итальянского «si scampa cosi»,
немецкого «man muss suchen durchzukommen», «er wird schon durch
die Welt kommen» и т. д. Старость даже утешается тем, что весь
жизненный труд уже позади. Счастливейшим человеком будет тот,
кто провел жизнь без особенных страданий, как душевных, так и
телесных, а не тот, чья жизнь протекла в радостях и
наслаждениях. Кто этим последним измеряет счастье своей жизни,
тот выбрал неверный масштаб. Ведь наслаждения — всегда
отрицательны; лишь зависть может внушить ложную мысль, что они
дают счастье. Страдания, напротив, ощущаются положительным
образом; поэтому критерий жизненного счастья — это их
отсутствие. Если к беспечальному состоянию присоединится еще
отсутствие скуки, то в главных чертах земное счастье
достигнуто; все остальное — химера. Отсюда следует, что не
должно никогда покупать наслаждения ценой страданий или даже
ценой риска нажить их; ведь это значило бы ради отрицательного,
ради химеры пожертвовать положительным и реальным; и наоборот,
мы выигрываем, жертвуя наслаждениями для того, чтобы избежать
страданий. В обоих случаях безразлично, предшествует ли
страдание наслаждению или следует за ним. Нет худшего безумия,
как желать превратить мир — эту юдоль горя — в увеселительное
заведение и вместо свободы от страданий ставить себе целью
наслаждения и радости; а очень многие так именно и поступают.
Гораздо меньше ошибается тот, кто с преувеличенной мрачностью
считает этот мир своего рода адом и заботится поэтому лишь о
том, как бы найти в нем недоступное для огня помещение. Глупец
гоняется за наслаждениями и находит разочарование; мудрец же
только избегает горя. Если ему и это не удалось, значит,
виноват не он, не его глупость, а судьба. Если же это хоть
сколько-нибудь удастся, то разочарования ему нечего бояться:
страдания которых он избег, всегда останутся вполне реальными.
Даже если он, избегая их, слишком уклонился в сторону и даром
пожертвовал несколькими наслаждениями, то и тогда он, в
сущности, не потерял ничего: все радости — призрачны, и
горевать о том, что они упущены — мелочно, даже смешно.
Обусловленное оптимизмом непонимание этой истины будет
служить источником многих несчастий. А именно, в минуты,
свободные от страданий, нам мерещится призрак вовсе не
существующего счастья и соблазняет нас следовать за ним; в
результате — бесспорно реальное страдание, Тогда мы начинаем
горевать о минувшем, свободном от горя состоянии, лежащем, как
потерянный рай, позади нас, напрасно желаем изменить
совершившееся. Словно какой-то злой демон обманчивыми химерами
желаний постоянно выводит нас из того беспечального состояния,
в котором только и есть высшее, истинное счастье, которое
ускользает лишь от тех, у кого не хватает умения им овладеть. В
этом мнении его укрепляют романы и стихи, а также и то
лицемерие, с каким люди всегда и всюду заботятся о внешности, о
наружной видимости, к чему я скоро еще вернусь. Его жизнь —
это более или менее рассудительно организованная охота за
положительным счастьем, состоящим из положительных наслаждений.

Он дерзко бравирует опасностями, грозящими ему на этом. пути.
Эта охота за дичью, которой в действительности не существует,
приводит обычно к весьма реальным, положительным бедам,
выражающимся в боли, страданиях, болезнях и потерях, заботах,
бедности, позоре и в тысяче неприятностей. Является
разочарование — но слишком поздно.
Если, в согласии с рассмотренным выше правилом, вся жизнь
строится на том, как бы уберечься от страданий, т. е. устранить
нужду, болезни и всякие неприятности, то такая цель — реальна
и в известной мере достижима, притом, тем более, чем менее
этому плану будет мешать погоня за призраком положительного
счастья. В подтверждение этому Гете, в Wahlverwandschaften
говорит устами Миттлера, вечно хлопочущего о чужом счастье:
«Кто хочет избавиться от горя, тот всегда знает, чего ему надо;
тот же, кто хочет лучшего, чем у него есть, — тот слеп на оба
глаза». Это напоминает прекрасную французскую пословицу «le
meiux est l’ennemi du bien»21. Отсюда же может быть выведена
основная идея цинизма, разобранная в моем главном труде (т. II,
гл. 16). Ибо, что побуждало циников отказываться от
наслаждений, как не мысль о страданиях, сопровождающих их или
тотчас же или впоследствии; для циников важнее было избежать
горя, чем найти наслаждения. Их проникало сознание
отрицательности наслаждения и положительности страданий;
поэтому, вполне последовательно, они делали все, чтобы
избавиться от них и для этого считали необходимым отказаться от
наслаждений, казавшихся им тенетами, отдающими людей во власть
страданий.
Правда, как говорит Шиллер, все мы родились в Аркадии, т.
е. вступаем в жизнь с ожиданием счастья и наслаждения и питаем
безумную надежду достичь их; однако, в дело вмешивается судьба,
грубо хватает нас за шиворот и показывает, что мы не властны ни
над чем, а всем правит она; что она имеет неоспоримые права не
только на наше имущество и богатство, но и на жену и детей
наших, на наши руки и ноги, глаза и уши, даже на наши носы. Во
всяком случае приобретаемый со временем опыт дает нам понять,
что счастье и наслаждение — фата-моргана, видимая издали, но
исчезающая как только к ней приблизишься; что, напротив,
страдание и боль вполне реальны, непосредственно и без
приглашения посещают нас, -не допуская никаких иллюзий на свой
счет. Если эта истина привилась, мы перестанем гоняться за
счастьем и наслаждениями и гораздо больше заботимся о том, как
бы по возможности уклониться от боли и страданий. Тогда мы
начинаем сознавать, что лучшее в этом мире — это беспечальное,
спокойное и сносное существование и, ограничивая этим свои
притязания, тем вернее осуществляем их. Вернейшее средство не
быть очень несчастным — не требовать большого счастья. Так
думал и друг юности Гете — Мерк, писавший: «бессмысленная
претензия на счастье, притом на ту дозу его, о которой мы
мечтаем, — вредит нам во всем. Кто отделается от этого и не
будет желать ничего, кроме того что ему доступно, тот проживет
недурно» (Briefe an und von Merck, S. 100). Поэтому следует
сокращать свои притязания на наслаждения, на богатство, на чин
и почет до весьма умеренных размеров, так как стремление и
борьба за счастье, за блеск и почет влекут за собой величайшие
несчастья. Это уже и потому желательно и благоразумно, что
очень легко стать весьма несчастным; стать же вполне счастливым
не только трудно, но и вовсе невозможно. Вполне прав поэт
житейской мудрости (Гораций, ода 10: «Auream quis quis
rnediocritatem») : «Кто избрал золотую середину, тот не ищет
отдыха ни в жалкой хижине, ни в дворцах, возбуждающих зависть в
других. Ветер сильнее потрясает огромные сосны, высокие башни
рушатся с большей силой, и молния чаще ударяет в вершины гор».
Кто вполне проникся моим философским учением и знает, что
наше бытие таково, что лучше бы его совсем не было, и что
величайшая мудрость заключается в отрицании, в отказе от него,
тот не будет ожидать многого ни от какого предмета, ни от
какого обстоятельства, ни к чему не станет страстно стремиться
и не будет жаловаться на крушение своих планов; он вполне
присоединится к словам Платона (ер. X, 604): «ничто в мире не
заслуживает больших усилий», а также к словам поэта Anwari
Soheili «Разбита власть твоя над миром — не печалься: это —
ничто. — Приобрел ты власть над миром — не радуйся этому: и
это — ничто. Приходят и счастье и горе — пройди и ты мимо
мира: мир — ничто».
Усвоение такого спасительного взгляда особенно
затрудняется вышеупомянутым лицемерием людей, которое следовало
бы пораньше раскрывать юношеству. Большинство так называемых
благ — лишь пустая внешность, вроде декорации; сути в них нет
никакой. Таковы, напр., расцвеченные и разукрашенные корабли,
пушечные салюты, иллюминации, трубы и барабаны, крики ликования
и т. п. Все это — лишь вывеска, символ, иероглиф радости;
самой же радости обыкновенно нет при этом; она одна не
участвует в празднике. Где она действительно бывает, там
большей частью является без приглашения и без доклада, сама
собою, sons faзon; иной раз она прокрадывается молча, часто под
незначительнейшим, пустым предлогом, при самой обыденной
обстановке, и далеко не всегда при блестящих, громких событиях.
Она, как золото в Австралии, рассыпана то тут, то там,
рассыпана прихотью случая, без правил и законов, обычно
мельчайшими крупицами и очень редко в значительных массах. —
Цель всех только что упомянутых манифестаций единственно в том,
чтобы уверить других в собственной радости: все это делается
ради видимости, ради чужого мнения. С печалью дело обстоит так
же как и с радостью. Как грустно движется длинная и
медлительная похоронная процессия! Каретам нет конца. Но
загляните в них — все они пусты, и усопшего провожают в
сущности одни лишь кучера. Разительный образчик дружбы и
уважения мира сего! Такова фальшь, пустота и лицемерие людское.
Другой пример: масса приглашенных гостей в парадных
одеждах… торжественные встречи… но все это лишь вывеска
благородного, утонченного общения, на деле же вместо него царят
принужденность, неудовольствие и скука; где много гостей, там
много и мусору, имей они хоть все по звезде на груди. Настоящее

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *