ПСИХОЛОГИЯ

Афоризмы житейской мудрости

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

несоразмерно велика и неразумна. Гоббс весьма резко, но в конце
концов, правильно выразил это словами: «все наши духовные
радости и удовольствия вытекают из того, что сравнивая себя с
другими, мы выносим лестное для себя заключение» (de cive, I,
5). Этим объясняется та высокая ценность, какая всеми придается
славе, а также жертвы, приносимые в надежде когда-нибудь ее
удостоиться. «Слава — последняя слабость благородных людей —
есть то, что побуждает выдающиеся умы пренебрегать
наслаждениями и жить трудовою жизнью»; и в другом месте: «как
трудно взобраться на высоты, где сияет гордый храм славы».
Вот почему объясняется, почему тщеславнейшая из наций так
полюбила слово «la gloire» и видит в славе главную
побудительную причину великих дел и великих творений.
Так как эта слава есть, бесспорно, нечто производное, —
эхо, отражение, тень, симптом заслуг, а так как во всяком
случае объект ценнее самого восторга, то, следовательно,
источник славы заключается не в славе, а в том, чем она добыта,
т. е. в самих заслугах или, выражаясь точнее, в характере и
свойствах, из коих вытекли эти заслуги, быть это свойства
моральные или интеллектуальные. Лучшим, чем может быть человек,
он должен быть для самого себя; как это отразится в головах
других, чем он окажется в их мнении, — это неважно и должно
представлять для него лишь второстепенный интерес. Потому тот,
кто только заслужил, хотя бы и не приобрел славы, — обладает
главным, и это главное должно утешить его в отсутствии того,
что неважно. Человек достоин зависти не за то, что
нерассудительная, часто одураченная толпа считает его великим,
а за то, что он действительно велик; не в том счастье, что его
имя дойдет до потомства, а в том, что он высказывал мысли,
достойные того, чтобы их хранили, и о них раздумывали
столетиями. К тому же, этого нельзя отнять у человека. — Если
бы главным был сам восторг, то тогда объект его был бы
недостоин одобрения. Так и бывает при ложной, т. е.
незаслуженной славе. Человек наслаждается ею, хотя в то же
время обладает в действительности теми данными, симптомом и
отражением коих она является. Такая слава приносит иногда
горькие минуты, если, несмотря на вытекающий из себялюбия
самообман, у человека закружится голова на той высоте, для
которой он не создан, или же усомнится в своей ценности,
вследствие чего его охватит страх быть разоблаченным и
пристыженным по заслугам, в особенности, если на лице мудрейших
он прочтет предстоящий приговор потомства. Он подобен владельцу
по подложному духовному завещанию. Человек никогда не может
познать истинной — посмертной славы, и все же он кажется
счастливым. Это лишний раз подтверждает, что счастье его
заключается в высоких достоинствах, доставивших ему славу, и в
том еще, что у него была возможность рационально использовать
свои силы и заниматься тем, к чему есть склонность или любовь;
только из любви вылившиеся творения удостаиваются прочной
славы. Счастье заключается, следовательно, в величии души или в
богатстве ума, отпечаток которого в творениях восхищает
грядущие века; — в тех идеях, задумываться над которыми будет
наслаждение для величайших умов беспредельного будущего.
Ценность посмертной славы в том, чем она заслужена; в этом же и
ее награда. Будут ли творения, приобретшие вечную славу,
признаны их современниками, — это зависит от случайных
обстоятельств и несущественно. Так как по общему правилу люди
не имеют своего мнения и к тому же лишены возможности ценить
великие произведения, то им приходится слушаться голоса
вожаков, и в 99 случаях из 100 — слава зиждется просто на
доверии к чужому авторитету. Поэтому одобрение хотя бы
огромного большинства современников ценится мыслителем весьма
невысоко, так как эти аплодисменты — всего лишь эхо немногих
голосов, причем и эти последние зависят от настроения минуты.
Едва ли бы одобрение публики польстило виртуозу, если бы он
узнал, что за исключением одного или двух, все остальные глухи,
и желая скрыть друг от друга свой порок, старательно хлопают
ему, как только увидят, что захлопал единственный слышащий, то
вдобавок эти заправилы часто берут взятки за то, чтобы устроить
шумную овацию какому-нибудь прежалкому скрипачу. Отсюда
понятно, почему слава так редко сохраняется после смерти;
д’Аламбер в своем великолепном описании храма литературной
славы говорит: «В храме этом живут мертвецы, которые не были
тут при жизни, да еще несколько живых, из которых большинство
будет отсюда удалено после смерти». Кстати замечу, что ставить
кому-либо памятник при жизни значит объявить, что нет надежды
на то, что потомство его не забудет. Если же кто-либо и
удостаивается славы, которая не умрет с ним, то это редко
случается раньше, чем на склоне лет; исключения из этого
правила бывают среди художников и поэтов, среди же философов —
почти никогда. Правило это подтверждается тем, что портреты
людей, прославившихся своими творениями, появляются обычно лишь
после того, как упрочится их известность; их изображают большею
частью — в особенности если это философы — старыми и седыми.
С точки зрения эвдемонической это вполне правильно. Слава и
молодость — то слишком много для смертного. Наша жизнь так
бедна, что блага приходится распределять экономнее. Молодость и
так достаточно богата сама по себе и должна этим
довольствоваться. К старости же, когда все желания и радости
умирают, как деревья зимой — как раз время для вечнозеленого
дерева славы; его можно уподобить поздним грушам, зреющим
летом, но годным в пищу лишь зимою. Нет лучшего утешения в
старости, как сознание, что удалось всю силу молодости
воплотить в творения, которые не стареют, подобно людям.
Рассматривая еще подробнее пути, ведущие к славе в
наиболее близкой для нас — научной области, можно подметить
следующее правило. Умственное превосходство ученого, о котором

свидетельствует его слава, каждый день подтверждается новой
комбинацией тех или иных известных данных. Эти данные могут
быть крайне разнообразны; слава, приобретаемая их
комбинированием, будет тем больше, тем распространеннее, чем
известнее, чем доступнее каждому сами данные. Если это
какие-нибудь числа, кривые или какие-либо специальные
физические, зоологические, ботанические или анатомические
явления, искаженные отрывки древних авторов, полустертые
надписи или такие, к которым нет ключа, темные вопросы из
области истории — то слава, приобретенная правильным
комбинированием таких данных, едва ли распространится далее
круга лиц, знакомых с самими данными, едва ли выйдет за пределы
незначительного числа ученых живущих обычно в уединении и
завидующих всякому, прославившемуся по их специальности. Если
же данные известны всему роду человеческому, если это, напр.,
существенные и всем присущие свойства человеческого разума,
характера, если это силы природы, действие которых постоянно
нами наблюдается, вообще общеизвестные процессы в природе, то
слава того, кто осветил их новой, важной и правильной
комбинацией, со временем распространится на весь цивилизованный
мир. Если доступны сами данные, то и комбинации их будут,
вероятно, столь же доступны.
При этом слава будет, однако, всегда зависеть от
трудностей, какие пришлось преодолеть. Ибо, чем данные
известнее, тем труднее скомбинировать их на новый и все-таки
верный лад, ведь над этим старалось огромное число людей,
исчерпавших, по-видимому, все возможные их комбинации.
Напротив, данные недоступные широким массам и требующие долгого
и тяжелого изучения, допускают почти всегда новые комбинации;
если поэтому к ним подойти со здравым смыслом и с трезвым
рассудком, т. е. с умеренным умственным превосходством, то
весьма вероятно, что посчастливится найти новую и правильную
комбинацию их. Зато и добытая этим путем слава ограничится
приблизительно лишь теми, кто знаком с самими данными. Правда,
при решении таких проблем требуется большая эрудиция и труд,
для того только, чтобы усвоить одни данные, — тогда как на
первом пути, обещающем наиболее широкую и громкую известность,
эти данные открыты и видны всякому, но чем меньше здесь
требуется труда, тем более необходим талант, даже гений, с
которым в смысле ценности и уважения людей не сравнится никакой
труд.
Отсюда следует, что те, кто чувствуют в себе трезвый разум
и способность к правильному мышлению, но притом не знают за
собой высших умственных достоинств, не должны отступать пред
усидчивым, тяжелым трудом, посредством коего они выделяются из
огромной толпы людей, знакомых с общеизвестными данными, и
достигнуть тех глубин, какие доступны лишь труженику-ученому.
Здесь, где соперников чрезвычайно мало, всякий хоть
сколько-нибудь пытливый ум непременно найдет возможность дать
новую и правильную комбинацию данных, причем достоинство его
открытия повысится трудностью добыть эти данные. Но до широкой
массы дойдет лишь слабый отголосок приобретенных этим путем
аплодисментов соратников по данной науке, которые только и
компетентны в ее вопросах.
Если до конца проследовать по намеченному здесь пути, то
окажется, что иногда одни данные, в виду огромной трудности
добыть их, сами по себе, без того, чтобы прибегать к
комбинированию их, могут доставить славу. Таковы, напр.,
путешествия в далекие и малопосещаемые страны: путешественник
удостоивается славы, за то, что он видел, а не за то, как он
мыслил. Значительное преимущество этого пути еще и в том, что
гораздо легче передать другим, и сделать им понятным то, что
довелось видеть, чем то, о чем размышлять; в связи с этим и
публика гораздо охотнее читает первое, чем второе. Уже Асмус
говорил: «кто совершил путешествие — тот много может
порассказать». Однако, при личном знакомстве со знаменитостями
этого сорта легко может придти на ум замечание Горация:
«переехав море, люди меняют только климат, но не душу (Epist.
I, II, V. 27).
Человек, наделенный высокими умственными дарованиями, с
которыми только и можно браться за решение великих проблем,
касающихся общих, мировых вопросов и поэтому крайне сложных, —
не проиграет, конечно, если станет по возможности расширять
свой кругозор, но он должен делать это равномерно, по всем
направлениям, не забираясь слишком далеко в специальные, а
потому лишь немногим доступные области; он не должен зарываться
в специальные отрасли отдельных наук, а тем паче увлекаться
мелкими деталями. Для того, чтобы выделиться из среды
соперников, ему нет надобности заниматься мало кому доступными
предметами; именно то, что открыто для всех, дает ему материал
к новым и правильным комбинациям. Поэтому-то и заслуга его
будет признана всеми теми, кому известны эти данные, т. е.
большей частью человечества. Вот на чем основано крупное
различие между славой поэта и философа и той, какая выпадает на
долю физика, химика, анатома, минералога, зоолога, историка и
т. д.

Глава пятая. ПОУЧЕНИЯ И ПРАВИЛА

Меньше, чем где-либо, я претендую здесь на полноту: иначе
мне пришлось бы повторить массу превосходных житейских правил,
преподанных мудрецами разных времен, начиная с Феогнида и
псевдо-Соломона и кончая Ларошфуко, причем нельзя было бы
избежать многих испошленных общих мест. Отказавшись от полноты,
приходится отказаться и от строгой системы. Советую утешаться
тем, что при соблюдении этих двух требований подобные очерки
выходят почти всегда скучными. Я буду излагать лишь то, что мне
пришло на ум, показалось заслуживающим сообщения, и что,
насколько мне не изменяет память, не было еще сказано, или,
если и было, то не совсем так; я только подбираю колосья на
необозримом, другими до меня сжатом, поле.
Желая, однако, хоть сколько-нибудь упорядочить богатое
разнообразие приводимых здесь взглядов и советов, я разделяю их

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *