ПСИХОЛОГИЯ

Афоризмы житейской мудрости

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

отпадает; оно без толку доживает свои дни, как замки и башни
времен кулачного права среди возделанных полей, оживленных
дорог и рельсовых путей.
Вот причина, почему сфера рыцарской чести ограничивается
лишь теми насилиями над личностью, которые или легко, или по
принципу de minimis lex non curat12 совсем не наказуются
государством, как напр. легкая обида или простое
поддразнивание. Занимаясь этими мелочами, рыцарская честь
приписывает личности совершенно несообразную с природой и
жизнью людей ценность, возводя личность в нечто священное,
считает недостаточными судебные кары за незначительные
оскорбления и сама мстит за них, лишая обидчика здоровья или
жизни. Очевидно, это обусловливается чрезмерной гордостью,
возмутительнейшим высокомерием; человек, забывая, что он
представляет собою на самом деле, претендует на абсолютную
неприкосновенность своего имени и на полную безупречность.
Собственно, тот, кто намерен силой охранять себя от всякой
обиды, и провозглашает принцип: «кто обидит или ударит меня —
будет убит», — за одно это достоин быть высланным из страны13.
Люди всячески стараются скрасить это несуразное высокомерие.
Храбрый человек не должен уступать; поэтому каждое легкое
столкновение должно переходить в брань, затем в драку и,
наконец, в убийство; впрочем «шикарнее» пропустить
промежуточные фазисы и сразу взяться за оружие. Подробности той
процедуры регулируются крайне педантичной системой, рядом
законов и правил — поистине трагический фарс, храм,
воздвигнутый во славу глупости. — Здесь ошибочен самый
отправной пункт: в незначительных вопросах (вопросы серьезные
отдаются на решение суда) из двух бесстрашных людей один всегда
должен уступить: это тот, кто умнее; если же дело касается
одних только мнений, то им и заниматься не стоит.
Доказательством тому является народ, или вернее, те
многочисленные классы общества, которые не исповедуют рыцарской
чести и среди коих распри протекают естественным образом. Среди
этих классов убийство в 1000 раз реже, чем среди высших,
преклоняющихся пред принципом рыцарской чести и составляющих
какую-нибудь 1/1000 всей нации; здесь даже драки бывают редко.
Утверждают иногда, что краеугольным камнем хорошего тона и
добрых нравов общества является именно этот принцип рыцарской
чести и дуэль, преграждающая якобы всякое проявление грубости и
необузданности. Однако в Афинах, в Коринфе, в Риме без сомнения
было хорошее, даже очень хорошее общество, встречался и хороший
тон, и добрые нравы, и все это без всякого участия рыцарской
чести. Правда, там, — не так как у нас — женщины не играли
первой роли в обществе. Главенство женщин не только придает
разговорам фривольный, пустой характер, не допуская никакой
серьезной, содержательной беседы, но и способствует, без
сомнения, тому, что в глазах общества пред личной храбростью
отступают на задний план все другие достоинства; тогда как в
сущности храбрость — это подчиненная, «унтер-офицерская»
добродетель, в которой нас к тому же превосходят звери, почему
и говорят, напр., «храбр как лев». Даже больше: вопреки
приведенному уверению, принцип рыцарской чести часто
покровительствует как бесчестности и гадости, так и более
мелким свойствам: невоспитанности, самообожанию и лености; ведь
мы часто потому не мешаемся в разные паскудные дела, что ни у
кого нет охоты рисковать жизнью ради наказания виновных. — Мы
видим, что сообразно с этим дуэль процветает и практикуется с
особенной кровожадностью именно в той нации, которая в
политических и финансовых делах обнаружила недостаток истинной
честности; насколько приятны частые сношения с ее гражданами —
об этом знают все, кто это испытал; что касается вежливости и
культурности их общества, то в этом отношении они давно
пользуются дурной славой.
Итак, все приведенные аргументы несостоятельны. С большим
основанием можно утверждать, что как собака лает, когда ее
дразнят, и ласкается, когда ее ласкают, так и человеческой
натуре свойственно на неприязнь отвечать неприязнью, и
сердиться, раздражаться при выражении презрения и ненависти.
Уже Цицерон сказал: «каждое оскорбление причиняет боль, которую
с трудом выносят даже мудрейшие и лучшие люди»; и
действительно, решительно никто (за исключением разве некоторых
смиренных сект) не переносит хладнокровно брани и побоев.
Однако природа наша толкает нас не далее, чем на
соответствующее оскорблению возмездие; она не требует вовсе
карать смерть за упрек во лжи, в глупости или в трусости;
древнегерманская пословица «на оплеуху следует отвечать
кинжалом» — это возмутительнейший рыцарский предрассудок. Во
всяком случае отвечать или мстить за оскорбление — это дело
гнева, а отнюдь не чести и не долга, как это тщатся доказать
апостолы рыцарской чести.
Не подлежит сомнению, что упрек оскорбителен лишь
постольку, поскольку он справедлив: малейший попавший в цель
намек оскорбляет гораздо сильнее, чем самое тяжкое обвинение,
раз оно не имеет оснований. Кто действительно уверен, что ни в
чем не заслуживает упрека, тот может и будет спокойно
пренебрегать ими. Однако принцип чести требует, чтобы он
выказал отсутствующую у него восприимчивость к таким упрекам и
жестоко мстил бы за оскорбления, которые его нимало не
задевают. Очень низкое мнение о своей ценности имеет тот, кто
старается заглушить всякое изъявление скептического к ней
отношения. Поэтому истинное самоуважение внушает нам отвечать
на обиду полным равнодушием, а если это, за недостатком
первого, не удастся, то все же ум и воспитание заставят нас
выказать внешнее спокойствие и скрыть наш гнев. Если бы удалось
отделаться от предрассудка рыцарской чести, так, чтобы никто не
мог рассчитывать путем брани отнять честь другого, или

восстановить свою; если бы каждая неправда, каждая
необузданная, грубая выходка не узаконялась бы готовностью
тотчас же дать удовлетворение, т. е. драться — тогда все бы
скоро поняли, что, раз дело дошло до брани и оскорблений, то
победитель в сущности тот, кто побежден в этой битве; как
говорит Винченцо Монти, обиды тем похожи на духовные процессии,
что возвращаются туда же, откуда вышли. Тогда не было бы
достаточно, как теперь, сказать грубость, чтобы остаться
правым; логика и разум получили бы иное значение, чем в наше
время, когда, прежде чем заговорить, им приходится справляться,
не расходятся ли они с мнениями ограниченных и тупых людей,
досадующих и злящихся на каждом их слове, иначе может
случиться, что умную голову придется поставить в карту против
головы заядлого тупицы. Тогда духовное превосходство получило
бы первенствующее значение в обществе, которое сейчас
принадлежит, хотя и негласно, физической силе и «гусарской»
лихости, и для лучших людей стало бы одним поводом меньше к
тому, чтобы удаляться от общества. Такого рода изменение
породило бы настоящий хороший тон, дало бы дорогу настоящему
хорошему обществу, такому обществу, какое существовало в
Афинах, в Коринфе и Риме. Кто хочет с ним ознакомиться, тому я
посоветую прочесть о пире у Ксенофонта.
Последний аргумент в защиту рыцарского кодекса будет, без
сомнения, гласить так: «если он будет отменен, то можно будет
безнаказанно бить другого». Я отвечу, что, действительно, это
часто случается в 999/1000 того общества, которое не признает
этого кодекса, но ведь никто не умирал от этого, тогда как
среди его приверженцев каждый удар, по общему правилу, влечет
за собою смерть. Впрочем, рассмотрим этот вопрос подробнее.
Я много старался в животной или в разумной природе
человека найти подлинную или хотя бы вероятную основу, почву
столь прочно утвердившегося в части человеческого общества
убеждения в трагическом значении удара; основу, которая не была
бы пустым звуком, а могла бы быть выражена точными понятиями;
но напрасно. Удар был и остается небольшим физическим злом,
которое каждый может причинить другому, чем докажет только, что
он более силен или ловок, или что другой не был настороже.
Больше анализ не дает ничего. Однако, тот же рыцарь, которому
удар человеческой руки кажется величайшим злом, получив в
десять раз более сильный удар от своего коня и еле волочась от
отчаянной боли, будет уверять, что это ничего не значит. Тогда
я подумал, что все дело в человеческой руке. Однако, ведь от
нее же тот же рыцарь получает в бою удары саблей и шпагой и
опять-таки уверяет, что и это пустяки, не стоящие внимания.
Далее, считается, что удары оружием плашмя далеко не так
позорны, как удары палкой, почему еще недавно ими наказывали
кадет; наконец, тот же удар при посвящении в рыцари есть
величайшая честь. Этим я исчерпал все возможные психологические
и моральные причины, и мне остается только счесть этот взгляд
за старый вкоренившийся предрассудок, за лишний пример того,
как легко внушить людям какую угодно-идею. Это подтверждает и
тот известный факт, что в Китае ударами бамбука очень часто
наказываются не только простые граждане, но и чиновники всех
классов; очевидно, что там, несмотря на высокую цивилизацию,
человеческая натура не та, что у нас14.
Простой трезвый взгляд на натуру человека показывает, что
ему так же свойственно драться, как хищным зверям кусаться,
рогатым животным — бодаться; человек — «дерущееся животное».
Поэтому мы возмущаемся, узнавая о редких случаях, когда один
человек укусил другого; получать же удары и наносить их — это
событие столь же естественное, сколь обыденное. Что культурные
люди охотно избегают этого, сдерживают такие порывы — это
легко объяснимо. Но поистине жестоко внушать нации или
какому-либо классу, что полученный удар — ужаснейшее
несчастье, за которое следует отплачивать убийством. На свете
слишком много настоящего зла, чтобы стоило создавать еще и
воображаемые бедствия, приводящие уже к реальным. А этого как
раз и добивается рассматриваемый глупый и пагубный
предрассудок. Я не могу не порицать те правительства и
законодательные учреждения, которые потворствуют ему
стремлением отменить телесные наказания как для штатских, так и
для военных. Они думают при этом, что действуют в интересах
гуманности; на самом же деле как раз наоборот: этим путем лишь
утверждается противоестественное и пагубное безумие,
поглотившее уже столько жертв. При всех проступках, за
исключением тягчайших, прежде всего приходит в голову, а потому
и естественнее всего — побить виновного; кто не слушал
доводов, тот покорится ударам; умеренно побить того, кого
нельзя наказать ни лишением имущества, которого у него не
имеется, ни лишением свободы — ибо нужна его работа — это и
справедливо и естественно. Против этого можно возражать лишь
пустыми фразами о человеческом достоинстве, опирающимися не на
точные понятия, а опять же на вышеприведенный гибельный
предрассудок. Что в нем и заключается истинная подоплека всего
вопроса, это комично подтверждается тем, что еще недавно, в
некоторых странах, для военных плеть была заменена особым
хлыстом, который хотя и причинял такую же физическую боль, но
якобы не унижал и не позорил так, как плеть.
Потворствуя таким образом этому предрассудку, мы
поддерживаем рыцарскую честь, а с нею и дуэль, которую, с
другой стороны, мы стараемся или делаем вид, что стараемся
вывести путем законодательства15. Потому-то этот осколок
кулачного права, пережиток дикой Средневековой эпохи и мог
сохраниться до 19-го века, и поныне марая общество; пора бы от
него отделаться. Ведь не разрешается же в наше время
методическая травля собак или петухов (по крайней мере в Англии
такие травли наказуемы). Людей же против их воли втравливают в
кровавую битву друг с другом; абсурдный предрассудок рыцарской
чести и поклоняющиеся ему представители и апологеты его
обязывают людей биться, как гладиаторов, из-за какого-нибудь
пустяка. Я предлагаю поэтому немецким туристам вместо слова
дуэль — происходящего, вероятно, не от латинского duellum, a
от испанского duelo — горе, жалоба — ввести термин

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *