ПСИХОЛОГИЯ

Афоризмы житейской мудрости

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

4) Насколько постыдно быть обруганным, настолько почетно
быть оскорбителем. Хотя бы на стороне противника были истина,
право, разум и логика, но обругай я его — и всего этого он
лишается, право и честь оказываются на моей стороне, его же
честь утрачена, пока он не восстановит ее, притом не правом, не
доказательствами, а выстрелом или ударом. Поэтому грубость
является фактором, заменяющим, перевешивающим в вопросах чести
все остальные; прав тот, кто грубее. Какую бы глупость,
мерзость, какую бы гадость ни учинил человек, все это
стирается, легитимируется грубостью. Если кто-либо в споре или
беседе выкажет более правильное понимание вопроса, большую
правдивость, больший ум и сделает более верный вывод, чем мы,
или вообще обнаружит внутренние достоинства, отсутствующие у
нас, — то стоит нам его оскорбить, нагрубить ему, и все
преимущества пропали, наше собственное убожество забыто и наше
превосходство над ним считается доказанным. Грубость — это
наисильнейший аргумент, против которого не устоит никакой ум,
разве что противник избирает тот же метод и вступает с ним в
благородный поединок на этом оружии. Если он этого не сделает
— мы победили, честь на нашей стороне; истина, ум, знание,
остроумие — устранены и уступают дорогу грубости. Поэтому

с их собственным, или обнаружит больше ума, чем имеется у них,
— сейчас же принимают боевую позицию; если в каком-либо споре
у них не хватает аргумента, они принимаются за грубости,
которые сослужат ту же службу и к тому же легче могут быть
придуманы; в результате они уходят победителями. — Отсюда
видно, насколько справедливо, что этот принцип чести
облагораживает общество.
Положение это выводится из следующего основного принципа,
составляющего ядро, центр всего кодекса.
5) Верховное судилище, к которому в последнюю очередь
следует обращаться со всеми недоразумениями в вопросах чести —
это физическая сила, животность. Всякая грубость есть в
сущности апелляция к животности; уклоняясь от борьбы разума и
нравственного права, она признает только борьбу физической
силы; борьба эта ведется человеческой породой (которую Франклин
называл «породой изготовляющей орудия») специально для этой
цели изготовленным оружием, в форме дуэли, и на такое решение
спора уже нет апелляции. Этот принцип может быть характеризован
термином «кулачное право»; поэтому рыцарская честь должна бы
называться «кулачной честью» — Faustehre.
6) Выше мы видели, что гражданская честь крайне щепетильна
в вопросах имущества, принятых на себя обязательств ч данного
слова; рассматриваемый же ныне кодекс оказывается весьма
либеральным в этих пунктах. Есть только одно слово, которое
нельзя нарушать — это то, к которому прибавлено «клянусь
честью»; следовательно, остается предположить, что всякое
другое слово можно нарушать. Но даже и при нарушении «честного
слова» честь еще может быть спасена тем же универсальным
средством — дуэлью, дуэлью с тем, кто утверждает, что было
дано это «честное слово». — Есть далее только один долг,
который должен быть непременно уплачен — долг карточный,
называемый поэтому долгом чести; остальные долги можно вовсе не
платить — рыцарская честь от этого не пострадает.
Каждый нормальный человек поймет сразу, что этот
оригинальный и смешной варварский кодекс чести вытекает отнюдь
не из сущности человеческой натуры, не из здравого понимания
людских отношений. Это подтверждается крайне ограниченной
сферой его применения; таковой является исключительно Европа, и
то лишь со Средних веков, притом только среда дворянская,
военная и подлаживающиеся к ним слои. Ни греки, ни римляне, ни
высоко цивилизованные народы Азии древней и новой эпох не имеют
понятия об этой чести и ее принципах. Для них нет иной чести,
кроме той, которую я назвал гражданской.
Все они ценят человека по тому, что он обнаружил в своих
действиях, а не по тому, что взболтнет про него какой-нибудь
вздорный, развязный язык. Всюду у них то, что скажет или
сделает человек, может погубить только его честь, но не
чью-либо иную. Все они видят в ударе только удар; лошадь или
осел ударяют только сильнее — вот и все. Иногда удар может
раздражить, и будет отмщен на месте; но честь здесь ни при чем;
никто не станет подсчитывать удары, обиды и число потребованных
и не потребованных «сатисфакций». Народы эти в храбрости, в
презрении к жизни не уступают нациям христианской Европы. Греки
и римляне были в полном смысле героями, но о «point d’honneur»
они и понятия не имели. Поединок был у них делом не благородных
классов, а презренных гладиаторов, бежавших рабов,
приговоренных преступников, которых, по очереди с дикими
зверями, натравляли друг на друга на потеху толпы. На заре
христианства гладиаторские игры исчезли; при его торжестве их
место заняла — под личиною Божьего суда — дуэль. Если эти
игры были жесткой данью, отдаваемой всеобщей страсти к
зрелищам, то дуэль — та же дань, выплачиваемая предрассудку,
но уже не преступниками и рабами, а свободными, благородными
людьми.
Множество дошедших до нас данных свидетельствуют, что
древние были свободны от этого предрассудка. Когда один из
тевтонских вождей вызвал Мария на поединок, этот герой ответил:
«если тебе надоела жизнь, можешь повеситься» и предложил ему
подраться с одним знаменитым гладиатором. У Плутарха (Them. 11)
мы читаем, что начальник флота, Еврибиад, споря с Фемистоклом,
взялся за палку, чтобы его побить, на что тот и не подумал
обнажить меча, а просто сказал: «бей, но выслушай меня». Как
будет огорчен «человек чести», не найдя никаких указаний на то,
что г. г. афинские офицеры немедленно же после этого заявили о
своем отказе служить под начальством Фемистокла!

Правильно заметил один из новых французских писателей:
«тот кто осмелился бы сказать, что Демосфен был честным
человеком, вызвал бы улыбку сожаления; о Цицероне же и говорить
нечего» (Soirees Litterai res par С. Durand Roven 1828. Vol. 2,
p. 300). Далее, Платон (de leg. IX поел. 6 стр. и XI, р. 131) в
главе, трактующей об оскорблениях, ясно показывает, что древние
не имели и представления о принципах рыцарской чести. Сократа
вследствие многих его диспутов часто оскорбляли действием, что
он спокойно переносил: получив раз удар ногой, он хладнокровно
отнесся к этому и удивил обидчика словами: «разве я пошел бы
жаловаться на лягнувшего меня осла?» (Diogen. Laert. Il, 21).
Другой раз ему сказали: «разве тебя не оскорбляют ругательства
этого человека», на что он ответил: «нет, ибо все это не
приложимо ко мне» (ib. 36). Стобеус (Florileg. ed.
Gaоsford. Vol. 1, p. 327 — 330) сохранил длинный отрывок
Музония, из коего видно, как древние смотрели на обиду: иного
удовлетворения как суд они не знали, а мудрецы даже и к нему не
обращались. Что древние искали удовлетворения за пощечину лишь
судом, — это видно из Gorgia Платона (стр. 86); там же
приводится и мнение об этом Сократа (стр. 133). То же
подтверждает рассказ Гелиуса (XX, I) о некоем Луции Верации,
забавлявшемся тем, что он без всякого повода давал пощечины
всем встречавшимся на улице гражданам и с целью избежать
судебной процедуры водил за собой раба с мешком медных денег,
из которого пораженному прохожему выплачивал законом
установленные 25 ассов. — Кратес, знаменитый циник, получил от
музыканта Никодрома столь сильную оплеуху, что его лицо
распухло и покрылось синяками. Тогда он прикрепил ко лбу
дощечку с надписью «Nicodromus fecit» «и этим покрыл позором
флейтиста, так грубо обошедшегося (Diog. Laert. VI, 33) с
человеком, которого обожали все афиняне (Apul. Hor. р. 126). У
нас имеется еще на эту тему письмо избитого в Синопе пьяными
греками Диогена к Мелезиппу, где он говорит, что «это для него
неважно» (Nota Casaub. ad Diog. Laert. VI, 33). — Сенека в
книге «De constantia sapientis» с X главы и до конца подробно
рассматривает оскорбления и приходит к тому выводу, что мудрец
не должен обращать на них внимания. В XIV главе он говорит:
«что делать мудрецу, получившему пощечину? — То же, что сделал
в этом случае Катон: он не рассердился, не пожаловался, не
возратил ее, — он просто отрицал ее».
Да, скажете вы, то были мудрецы. А мы, значит, тупицы? —
Согласен.
Мы видели, что древним совершенно незнаком рыцарский
кодекс чести; они всегда и во всем проводили непосредственный,
естественный взгляд на вещи и не поддались гипнозу этих мрачных
и пагубных ухищрений. Поэтому в ударе по лицу они видели лишь
то, что он есть на самом деле — небольшое физическое
повреждение. Уже позднее пощечина сделалась катастрофой и
излюбленной темой трагедий; как, напр.. в Корнелевском «Сиде» и
в немецкой драме, названной «Сила обстоятельств» тогда как ее
следовало бы назвать «Сила предрассудка». Если в Пражском
Национальном Собрании дают кому-либо пощечину, то это гремит по
всей Европе.
«Людям чести», расстроенным приведенными воспоминаниями о
классическом мире и примерами из древнегреческих эпох. я
посоветую в виде противоядия прочесть в «Jaques, le fataliste»
Дидро историю Деглана — великолепнейший образец рыцарской
чести, который их утешит и удовлетворит.
Из сказанного достаточно ясно, что рыцарская честь не
первична, не заложена в основу человеческой натуры. Ее принципы
— искусственны; их происхождение нетрудно открыть. Эта честь
— порождение тех времен, когда за кулаком признавалось большее
значение, чем за мозгами, и попы держали разум в оковах, — т.
е. Средних веков и их пресловутого рыцарства. В те времена Бога
заставляли не только заботиться о нас, но и судить нас. Поэтому
сложные процессы решались судом Божьим — ордалиями; дело
сводилось, за редким исключением, к поединкам, которые
происходили не только между рыцарями, но и между бюргерами, как
это показывает великолепная сцена у Шекспира (Henry VI, р. II,
А.2, Se. 3).
На любое судебное решение можно было аппелировать к высшей
инстанции — к Божьему суду, поединку. Собственно говоря, этим
путем судебное полномочие отдавалось вместо разума физической
силы и ловкости — т. е. чисто животным свойствам; вопрос о
праве решался на основании не того, что сделал человек, а того,
что с ним случилось — совершенно в согласии с ныне действующим
принципом чести. Тому, кто сомневается в этом происхождении
дуэли, советую прочесть отличную книгу J. Mellingen «The
history of Duelling» 1849. Даже поныне среди людей,
исповедывающих принципы рыцарской чести — кстати сказать редко
бывающих образованными и мыслящими — можно встретить таких,
которые в исходе дуэли видят Божье решение по поводу вызвавшего
ее спора; конечно, такое мнение объясняется наследственной
передачей его от средневековой эпохи.
Таков источник рыцарской чести; тенденция ее по
преимуществу та, чтобы путем угрозы, физического насилия
принудить человека к внешнему изъявлению того уважения,
приобрести которое в действительности кажется или слишком
трудным или излишним. Это почти то же самое, как если бы, рукою
нагревая шарик термометра, на основании поднятия ртути стали бы
доказывать, что наша комната натоплена. При ближайшем
рассмотрении суть дела сводится к следующему: тогда как
гражданская честь, как сообразующаяся с потребностью в мирном
общении с другими, состоит в мнении этих других о том, что мы,
безусловно уважая права каждого, и сами заслуживаем полного
доверия, — честь рыцарская заключается в мнении, что нас
следует бояться, так как мы решились ревниво охранять наши
собственные права. Мысль, что важнее внушать страх к себе, чем
доверие, была бы, пожалуй, правильна (на людскую справедливость
ведь нечего много рассчитывать) если бы мы находились в
первобытном состоянии, когда каждый непосредственно защищал
себя и свои права. Но при цивилизации, когда государство взяло
на себя охрану нашей личности и собственности, это положение

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *