ПСИХОЛОГИЯ

Афоризмы житейской мудрости

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

экзальтированным поступкам Лукреции и Виргиния. Конец Эмилии
Галотти настолько возмутителен, что с представления уходишь в
отвратительнейшем настроении. И наоборот, вопреки всем
принципам половой чести нельзя не симпатизировать Клерхен из
Эгмонта. Доводить до последней крайности веления женской чести
— это значит за средствами терять из виду саму цель; этим
половой чести придается абсолютная ценность, тогда как она, как
и всякая честь, имеет лишь ценность относительную, скорее даже
условную: стоит прочесть Томазиуса «De concubinatu», чтобы
увидеть, что в большинстве стран и эпох до реформации Лютера
конкубинат был дозволенным, санкционированным законом
институтом, при котором конкубина продолжала считаться честной;
нечего и говорить о Милите Вавилонской (Herodot, l, 199).
Иногда общественный строй делает невозможным соблюдение
формальной, официальной стороны брака, в особенности в
католических странах, где нет развода; больше всего приходится
считаться с этим правителям, которые, на мой взгляд, поступают
нравственнее, обзаводясь любовницей, чем вступая в
морганатический брак; ибо потомство от этого брака, в случае
вымирания законной линии, может выступить претендентом на
престол; поэтому такой брак делает возможной, хотя и в
отдаленном будущем, междоусобную войну. Помимо того, брак
морганатический, т. е. заключенный наперекор всем внешним
условиям, является в конце концов концессией, дарованной
женщинам и попам, — двум классам, которым надо остерегаться
предоставлять что бы то ни было. Нельзя забывать, что каждый
может свободно выбирать себе жену, кроме одного только,
лишенного этого естественного права: этот бедняга — правитель
страны. Его рука принадлежит стране и он, предлагая ее, должен
руководствоваться государственной пользой — благом страны. Но
ведь он человек и хочет хоть в чем-нибудь следовать влечению
своего сердца. Поэтому несправедливо, неблагодарно и низко
запрещать правителю иметь любовницу или упрекать его за- это,
пока, разумеется, ей не предоставляется влиять на дела
правления. Но и сама фаворитка в отношении половой чести стоит
совершенно особо, изъята из общей нормы: ведь она отдалась
мужчине, который ее любит, любим ею, но не может на ней
жениться.
Что принцип женской чести не чисто естественного
происхождения, — об этом свидетельствуют бесчисленные кровавые
жертвы, приносимые ему в виде детоубийства и самоубийства
матерей. Правда, девушка, вступающая в незаконное сожительство,
изменяет этим всему своему полу; но ведь в верности ему она
обязалась лишь молчаливым соглашением, а не клятвой. И так как,
обычно, от этого страдает прежде всего ее собственный интерес,
то следовательно, неразумности в ее поступке гораздо больше,
чем испорченности.
Половая честь мужчин создалась благодаря женской чести, в
силу противоположного «esprit de corps», требующего, чтобы
каждый, вступивший в столь выгодную для противной стороны
сделку — в брак — следил бы отныне за ее нерушимостью, дабы
самый договор не потерял бы своей прочности при небрежном к
нему отношении, и дабы мужчины, отдавая все, могли быть уверены
в том единственном, что они себе выговаривают — в
неразделенном обладании женою. Поэтому мужская честь требует,
чтобы муж мстил за измену жены или, по крайней мере покидал бы
ее. Если он, зная об измене, примиртся с нею, то общество
мужчин покроет его позором, который, правда, далеко не так
тяжел, как позор, падающий на потерявшую половую честь женщину;
это лишь «легкое бесчестье», — ибо у мужчины половые отношения
занимают подчиненное место, так как у него много других более
важных. Два великих драматурга нового времени избрали, каждый
по два раза, сюжетом мужскую честь: Шекспир в «Отелло» и
«Зимней сказке» и Кальдерон в «El medico du su honora» и «A
secreto agravio sйcrйta venganza». Честь эта требует лишь
наказания жены, не любовника, место коему имеет «добавочный»,
факультативный характер, чем еще раз подтверждается
происхождение чести из мужского «esprit de corps».
Честь в тех видах и принципах ее, какие я до сих пор
рассматривал, встречается и действует у всех народов, во все
времена; правда, иногда, в зависимости от условий места и
времени, несколько меняется принцип женской чести. Но есть еще
один вид чести, совершенно отличный от всеобщей, всюду
признаваемой чести, о котором не имели понятия ни греки, ни
римляне, а китайцы, индусы, магометане не слышали и по
настоящее время. Этот род чести возник в Средние века, привился
лишь в христианской Европе, но и то только среди крайне
ограниченной группы населения, а именно в высшем слое общества
и в тех слоях, которые к нему подлаживаются. Это — честь
рыцарская, так наз. «point d’honneur». Так как принципы ее
совершенно отличны от той чести, о которой мы говорили, и даже
частью противоположны им (ибо первая создает «честного
человека», а вторая, — «человека чести»), то я изложу в
отдельности все положения, образующие зерцало, кодекс рыцарской
чести.
1) Честь заключается не во мнении других о нашей ценности,
но единственно в выpажении этого мнения; существует ли это
мнение в действительности или нет — это безразлично, не говоря
уж о том, обосновано ли оно. Согласно этому, другие могут быть,
вследствие нашего поведения, самого скверного о нас мнения и
глубоко презирать нас; но, пока никто не осмеливается громко
его высказать, оно нимало не вредит чести. И наоборот, если
наши качества и поступки таковы, что вынуждают всех окружающих
(ибо это не зависит от их произвола) высоко ценить нас, то
стоит кому-нибудь, будь это гнуснейшая и глупейшая личность,
выказать нам презрение — и наша честь уже оскорблена, даже
потеряна навеки, если мы ее не восстановим. Лишним доводом к

тому, что в данном случае важно отнюдь не мнение других, а лишь
его выражение, служит то, то, что оскорбления могут быть взяты
назад, в них можно извиниться, после чего они считаются как бы
не нанесенными, изменилось ли при этом само мнение, вследствие
коего они последовали, и почему оно изменилось — это не играет
роли; достаточно аннулировать внешнюю сторону оскорбления и
делу конец. Значит, все сводится не к тому, чтобы заслужить
уважение, а чтобы вынудить его.
2) Честь человека зависит не от того, что он делает, а от
того, что он претерпевает, что с ним случается. По основному
положению только что рассмотренной, всюду действующей чести,
она зависит только от того, что говорят или делают дpyгие: она
находится, следовательно, в руках, висит на кончике языка
каждого встречного; стоит ему захотеть — и она потеряна
навеки, если оскорбленный не восстановит ее особым актом, речь
о котором впереди; акт этот сопряжен, однако, с опасностью для
его жизни, свободы, имущества и душевного покоя. Поведение
человека может быть чрезвычайно порядочным, благородным, его
характер — прекрасным и ум — выдающимся, — и все же его
честь каждое мгновение может быть отнята: стоит лишь обругать
его первому попавшемуся, который, хотя сам и не нарушил законов
чести, но в остальном — последний из негодяев, тупейшая
скотина, бездельник, картежник, запутан по уши в долгах —
словом личность, не годящаяся оскорбленному и в подметки. В
большинстве случаев именно такие типы и оскорбляют порядочных
людей; Сенека правильно заметил: «чем ниже, чем более презираем
человек, тем развязнее его язык» (de consiantia 11); такой тип
вероятнее всего накинется именно на порядочного человека: ведь
противоположности ненавидят друг друга п крупные достоинства
пробуждают обычно глухую злобу в ничтожных людях; по этому
поводу Гете выразился: «Не жалуйся на врагов; хуже было бы,
если бы они стали друзьями, которым твоя личность была бы
вечным, тайным упреком».
Ясно, насколько люди только что описанного пошиба должны
быть признательны этому принципу чести, ставящему их на одну
доску с теми, кто во всех остальных отношениях неизмеримо выше
их. Если такой субъект обругает, т. е. припишет другому
какое-либо скверное свойство, то хоть на время это сойдет за
объективно верное и обоснованное суждение, за нерушимый
приговор и будет на веки вечные почитаться справедливым, если
не будет смыто кровью; словом, оскорбленный, проглотивший
оскорбление, остается на взгляд так наз. «людей чести» тем, чем
его назвал оскорбитель (будь это гнуснейший человек). За это
«люди чести» глубоко презирают его, избегают, как зачумленного,
напр., открыто, громко отказываются посещать те дома, где он
бывает, и т. п. С уверенностью можно отнести происхождение
этого мудрого взгляда к Средним векам, когда, вплоть до XV
столетия, в уголовном процессе не обвинитель должен был
доказывать вину, а обвиненный — свою невинность. Это
совершалось путем «очистительной» клятвы, для чего требовались
однако еще consacramentales — друзья, которые поклялись бы,
что уверены в том, что обвиненный не способен на лжеприсягу.
Если таких друзей не было, или обвинитель предъявлял против них
отвод, то оставался Божий суд, обычно в виде поединка —
обвиненный должен был себя очистить, «смыть с себя навет». Вот
откуда берет начало понятие «смыть обиду», да и весь кодекс
чести, принятый в среде «людей чести»; из него выпала разве
только одна клятва.
Этим объясняется глубокое возмущение, неизменно
охватывающее «людей чести» при обвинении их во лжи, и
заставляющее их требовать крови — месть, представляющаяся, при
обыденности лжи, весьма странной; в Англии, напр., убеждение в
ее обязательности выросло прямо-таки в суеверие. Будто уж
всякий, грозящий смертью за обвинение его во лжи, сам ни разу
не солгал в своей жизни?…
Средневековой уголовный процесс имел и боле краткую форму:
обвиненный отвечал обвинителю: «ты лжешь», после чего прямо
назначался суд Божий; поэтому-то рыцарский кодекс чести
предписывает в ответ на обвинение во лжи тотчас же вызывать на
поединок.
Вот все, относящееся к оскорблению. Но есть, однако, нечто
еще похуже оскорбления, нечто столь страшное, что я за одно
лишь упоминание об этом в связи с кодексом рыцарской чести,
прошу извинения у «людей чести», зная, что при одной только
мысли об этом у них забегают мурашки по коже и волосы станут
дыбом; это — величайшее зло — summum malum, хуже смерти и
вечного проклятия. Может случиться — horribile dictu — один
даст другому оплеуху, ударит его. Это ужасное событие влечет за
собою окончательную потерю чести, и если другие оскорбления
смываются кровопусканием, то эта обида может быть начисто смыта
только убийством.
3) К чести не имеет никакого отношения то, каков данный
человек сам по себе, может ли измениться его нравственный облик
и тому подобные «праздные» вопросы. Раз она задета, или на
время утеряна, то, если поспешить, се можно скоро и вполне
восстановить одним только способом — дуэлью. Но если
оскорбитель не принадлежит к сословию, исповедующему кодекс
рыцарской чести или преступил однажды против нее, то при
оскорблении словом, а тем паче действием, приходится прибегать
к серьезной операции: убить его тут же на месте, если есть при
себе оружие, или не позже, чем через час — и честь спасена.
Однако, если желательно избежать этого шага из боязни связанных
с ним неприятностей или если неизвестно, подчинится ли
оскорбитель законам рыцарской чести или нет, то остается еще
один паллиатив. Если он был груб, надо поступить с ним еще
грубее; если при этом ругани недостаточно, — можно избить его;
для спасения чести в таких случаях существует ряд рецептов:
пощечина исцеляется ударом палки, эти последние — плетью; для
лечения ударов плети иные рекомендуют, как отличное, испытанное
средство — плевок в лицо. Если же пропустить момент для всех
этих средств, то остается только прибегнуть к кровопусканию. —
Такой метод лечения вытекает в сущности из следующего
положения.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *