ПСИХОЛОГИЯ

Дружба: Этико-психологический очерк

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: И. С. Кон: Дружба: Этико-психологический очерк

лезно поменьше думать о собственном Я и включиться в деятельную группо-
вую жизнь, а другому, наоборот,- остановиться, оглянуться.
Главная беда многих одиноких и склонных к депрессии людей заключается
в том, что у них складывается специфический атрибутивный стиль — склон-
ность объяснять свои неудачи в общении не конкретными ситуативными при-
чинами, а своими якобы неизменными личными чертами, и эта пораженческая
установка блокирует, парализует попытки установить новые человеческие
контакты с учетом прошлых ошибок. Если в других сферах жизни, скажем в
учебе или труде, эти люди трезво оценивают причины своих успехов и пора-
жений и, учась па своих ошибках, могут достигать высоких результатов, то
в сфере общения, где они особенно уязвимы, негативная установка превра-
щается в самореализующийся прогноз: «У меня все равно не получится, поэ-
тому не стоит и пробовать, чтобы не переживать новых разочаровании». С
преодоления этой ложной установки начинается всякое самовоспитание или
психотерапия.
Наряду с экспериментальной психологией и художественной литературой
пониманию индивидуально-личностных факторов дружбы весьма способствует
изучение биографических данных и личных документов исторических деяте-
лей, мыслителей, художников и т. д. Мы уже приводили примеры дружбы
Маркса и Энгельса, Герцена и Огарева и др. Но далеко не все великие и
достойные люди были счастливы в этом отношении.
Хронические и тяжелые коммуникативные трудности переживали М. Серван-
тес, Г. Мопассан, А. Шопенгауэр, С. Киркегор, Л. Н. Толстой, Ф. М. Дос-
тоевский, Ф. Ницше, Р. Вагнер, П. И. Чайковский, А. Стриндберг, Г. Ибсен
и многие другие выдающиеся деятели культуры.
Обсуждать эту тему очень сложно. Кроме чисто методологических труд-
ностей (насколько вообще надежна психологическая реконструкция целостной
личности по фактам ее биографии и интимным документам) жанр психологи-
ческой биографии нередко вызывает сомнения морального порядка: допустимо
ли вообще разбирать личную жизнь великого человека, читать и обсуждать
его интимные дневники, переписку и т. д., отнюдь не предназначенные для
опубликования? Сомнения эти, безусловно, серьезны: бестактное копание в
чужих делах оскорбляет нравственное чувство. Но без психологического
исследования подчас непонятны истоки и личностный смысл творчества ху-
дожника. Кроме того, жизнь замечательных людей поучительна не только их
общественными достижениями. Разве не существенно знать, выражал ли тот
или иной идеальный художественный образ реальный жизненный опыт его соз-
дателя или несбывшуюся мечту художника?
В нашей книге много говорилось о романтическом культе дружбы. Между
тем один из провозвестников романтического типа личности Ж. Ж. Руссо сам
был в высшей степени некоммуникабелен. «Как могло случиться, что, имея
душу от природы чувствительную, для которой жить — значило любить, я не
мог до тех пор найти себе друга, всецело мне преданного, настоящего дру-
га,- я, который чувствовал себя до такой степени созданным для дружбы»,-
спрашивал себя 55-летний Руссо. Любовь и дружба — «два кумира моего
сердца…». Однако и то и другое остается для Руссо недостижимой мечтой.
Его чувства слишком напряжены и гипертрофированы, чтобы можно было реа-
лизовать их в устойчивых взаимоотношениях.
«Первая моя потребность, самая большая, самая сильная, самая неутоли-
мая, заключа лась всецело в моем сердце: это потребность в тесном обще-
нии, таком интимном, какое только возможно; поэтому-то я нуждался скорей
в женщине, чем в мужчине, скорей в подруге, чем в друге. Эта странная
потребность была такова, что самое тесное соединение двух тел еще не
могло быть для нее достаточным; мне нужны были две души в одном теле;
без этого я всегда чувствовал пустоту». Неспособный удовлетворяться бо-
лее или менее «частичными» контактами, Руссо жаждет полного, абсолютного
слияния с другом, но по причинам, понятным каждому читателю «Исповеди»,
ни перед кем не может раскрыться до конца. Его все время мучает «боязнь
обидеть или не понравиться, еще больший страх быть освистанным, осмеян-
ным, опозоренным…». Как бы хорошо ни относились к нему окружающие — а
у Руссо было немало искренних доброжелателей,- отношения с ними для пего
только суррогаты воображаемой подлинной близости. «Не имея возможности
насладиться во всей полноте необходимым тесным душевным общением, я ис-
кал ему замены, которая, не заполняя пустоту, позволяла бы мне меньше ее
чувствовать. За неимением друга, который был бы всецело моим другом, я
нуждался в друзьях, чья порывистость преодолела бы мою инертность…»
Неудовлетворенные желания создают напряженность в отношениях. Руссо
всегда и везде чувствует себя одиноким…
Драматично складывались дружеские отношения В. Г. Белинского с М. А.
Бакуниным. Подобно Руссо, молодой Белинский видит в дружбе высшее благо
жизни. «Дружба!-вот чем улыбнулась мне жизнь так приветливо, так тепло,
и, вероятно, в ней, и только в одной ней, будет сознавать себя моя жизнь
до конца своего»Э. Темпераментный, чувственный и одновременно крайне
застенчивый, преследуемый мыслью, что природа заклеймила его лицо «прок-
лятием безобразия» и поэтому его не может полюбить ни одна женщина , Бе-
линский не может относиться к людям спокойно. «В людях я вижу или дру-
зей, или враждебные моей субъективности внешние явления,- и робок с ни-
ми, сжимаюсь, боюсь их, даже тех, которых нечего бояться, даже тех, ко-
торые жмутся и боятся меня».
Его дружба обычно принимала характер страстной влюбленности. «Боткина
я уже не люблю, как прежде, а просто влюблен в него и недавно сделал ему
формальное объяснение»,- сообщает он Бакунину. Подобное чувство не приз-
нает никакой психологической дистанции. «У меня всегда была потребность
выговаривания и бешенство на эту потребность» ,- жалуется Белинский. Его
письма 30 — начала 40-х годов — одна сплошная исповедь, желание вывер-
нуть душу наизнанку. Дружба, по его словам, взаимное право «говорить
друг другу все, не спрашивая себя, как это подействует и что из этого
выйдет…» .
Но за бесконечными интимными излияниями- фактическое невнимание к
личности другого. Поэтому дружеские восторги то и дело сменяются отчуж-
дением и горечью. В письме Бакунину от 1 ноября 1837 г. Белинский гово-
рит о любви и дружбе к нему. А уже через две с половиной недели он пи-
шет: «…между мною и тобою был только призрак дружбы, а не дружба, были
ложные отношения». Затем ссора преодолевается, сердце Белинского снова
наполнено любовью. «Между нами слово мы имеет особенное значение. Наше
мы образует какое-то Я». А через два месяца опять: «Нет, не было и нет
между нами дружбы… Ложные отношения произвели ложные следствия» .

Эти колебания не просто результат идейного развития и выявления миро-
воззренческих расхождений обоих мыслителей, а свойство самой романтичес-
кой дружбы, в которой эмоциональное влечение не сочетается с подлинным
взаимопониманием. Лишь горький опыт заставляет «неистового Виссариона»
понять, что «дружеские отношения не только не отрицают деликатности, как
лишней для себя вещи, но более, нежели какие-нибудь другие, требуют
ее… Деликатность и свобода — вот основания истинных дружеских отноше-
ний». Чтобы преодолеть истерический надрыв, нужно расширить круг значи-
мой эмоциональной коммуникации. Для Белинского важным рубежом в этом от-
ношении была женитьба (в конце 1843 г.), после которой из его писем пол-
ностью исчезают самоанализ и психологические признания. В статье «Взгляд
на русскую литературу 1847 года» критик окончательно сводит счеты с «ро-
мантическим зверьком» и его понятиями о дружбе, подчеркивая, что «истин-
ные друзья не дают имени соединяющей их симпатии, не болтают о ней бесп-
рестанно, ничего не требуют один от другого во имя дружбы, но делают
друг для друга, что могут» .
Другой хрестоматийный пример в истории русской литературы — отношения
Александра Блока с Андреем Белым. Эта своеобразная «дружба-вражда» заро-
дилась, когда поэтам было по 23 года, причем ощущение какой-то мистичес-
кой близости сочеталось у обоих с пониманием глубокой личной несовмести-
мости. В отличие от Белинского, который мучился потребностью «выговари-
вания», Блок с детства чувствует неспособность к прямому самораскрытию.
Между ним и его близкими всегда висит какая-то пелена, разорвать которую
он не может и не хочет. «Ты… пишешь принципиально, что «немоты не
должно быть между людьми»…- обращается он к А. Белому.- Я могу исхо-
дить только из себя, а не из принципа… Мне бесконечно легче уйти от
любого человека, чем прийти к ному. Уйти я могу в одно мгновение, подхо-
дить мне надо очень долго и мучительно…»
Пока молодые люди изъясняются в переписке в отвлеченных выражениях и
каждый может вкладывать в туманные формулы другого собственный смысл, им
кажется, что они близки. Но как только они пытаются что-то прояснить или
заземлить на реальные личные переживания, обнаруживается, что они и мыс-
лят и чувствуют по-разному. Больше того — они не хотят быть понятыми. У
Блока это постоянный принцип: «Я… не стараюсь никогда узнавать никого,
это — не мой прием. Я — принимаю или не принимаю, верю или не верю, но
не узнаю, не умею… Вы хотели и хотите знать мою моральную, философс-
кую, религиозную физиономию. Я не умею, фактически не могу открыть Вам
ее без связи с событиями моей жизни, с моими переживаниями; некоторых из
этих событий и переживаний не знает никто на свете, и я не хотел и не
хочу сообщать их и Вам». Свои тайные переживания Блок выражает лишь
обобщенно, переплавив в поэтические образы.
Психологическая биография, как и экспериментальная психология, учит
прежде всего терпимости, пониманию того, что люди разные, их нельзя ни
подравнять под одну гребенку, ни исчерпать их индивидуальность с помощью
нескольких «научных» ярлыков. Моральный кодекс дружбы универсален в сво-
ем максимализме, но его реализация всегда сопряжена с какими-то коррек-
тивами. Ибо «доминанта на другое лицо», в которой А. А. Ухтомский спра-
ведливо видел высший принцип (одновременно психологический и нравствен-
ный) человеческого общения, в первую очередь предполагает сострадание,
сочувствие, соучастие.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Далеко ли ускачет заяц в лесу! Только до середины леса. Ибо дальше
он, по сути, скачет уже из леса. О, не хвастайся, что ты углубился и уг-
лубляешься дальше. Нс будь столь самоуверенным. Ты углубляешься в глубь
этого мира, и вдруг ты выходишь на той его стороне. А ты и не знал, что
был в центре. Знал бы — может, и не стремился бы дальше… Ведь самое
главное — остаться на половине, на половине пути, на полуслове…
И. Зиедонис

Мы рассмотрели важнейшие социально-исторические и психологические за-
кономерности дружбы, стараясь всюду, где только возможно, опираться не
на общие рассуждения, а па строгие факты науки. Объективный научный ана-
лиз позволяет расчленить явление, выделить его составные части, отделить
реальное от воображаемого, идеал — от действительности, сущее — от долж-
ного. Сопоставление данных разных наук проясняет сущность многих старых
споров и антиномий, а некоторые из них вовсе снимает. Так, исторические
данные о жалобах на «оскудение» дружбы в древности заставляют усомниться
не только в обоснованности социологических концепций, связывающих этот
процесс с урбанизацией и научно-технической революцией, но и в самом су-
ществовании такой тенденции. Раздельное изучение ценностно-нормативных
канонов дружбы и психологии реальных дружеских отношений проясняет соот-
ношение ее социальных и психологических детерминант. Относительной, за-
висящей от социально-исторического и личностного контекста оказывается и
противоположность инструментальных и экспрессивных функций общения и со-
отношение дружбы и любви. Вряд ли нужно объяснять, какое важное практи-
ческое значение имеют исследования половозрастных, социальных и индиви-
дуально-личностных особенностей дружбы, закономерностей и механизмов ат-
ракции, взаимопонимания и т. д.
Но хотя эмпирические, опытные, науки неплохо описывают и объясняют
предпосылки, условия, процессы, механизмы и компоненты дружеских чувств
и отношений, интерпретация их жизненного смысла всегда остается пробле-
матичной и многозначной. Рационально объяснить дружбу — значит свести ее
к каким-то утилитарным, нормативным или ситуативным соображениям, под-
вести ее под общее социальное или психологическое правило, закон. Наука
обязана делать это, и ее прогресс здесь неоспорим. Но при этом за скоб-
ками остается как раз та нерассуждающая самоценность, в которой
нравственное сознание усматривает самую сущность дружбы.
Противоречие существует уже па уровне обыденного сознания. С одной
стороны, мы говорим, что необходимо знать своих друзей, не бояться ука-
зывать им на недостатки и т. д.
С другой стороны, моральный кодекс дружбы осуждает взгляд на друга со
стороны, обсуждение его характера, внутреннего мира и своих взаимоотно-
шений с ним с посторонними и тем более манипулирование его личностью.
Отношение к другу как к вещи этика считает безнравственным, приписывая
дружбе абсолютную, самодовлеющую ценность.
Почему? Ведь в реальной действительности цели и средства, на разгра-
ничении которых покоится разделение ценностей на конечные, терминальные,
и служебные, инструментальные, в принципе обратимы и могут меняться мес-
тами. Недаром спор о соотношении экспрессивных и инструментальных цен-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *