ПСИХОЛОГИЯ

Между двух стульев

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Клюев: Между двух стульев

низа! И ни завтра, ни вчера — тоже нет! Ничего нет. Вздохните
же Вы наконец свободно! Более или менее.
Петропавел поднял голову кверху, потом опустил вниз:
— Верх и низ есть. Не надо меня дурачить.
— Вам это ка-жет-ся! — Гуллипут орал уже благим матом.
— Ка-жет-ся! Будь на моем месте Тридевятая Цаца, Вам бы так не
казалось.
— Еще и Тридевятая Цаца!.. — Петропавел совсем сник.
— Воспряньте, — произнес Гуллипут с мрачным сочувствием.
— Лучше расставаться с предубеждениями весело, поверьте мне: я
вырос в гоготе и хохоте.
— Мне домой надо, — буркнул, проглотив комок Петропавел.
— Тут у Вас с ума можно сойти.
— Можно, — согласился Гуллипут, — если обращать
внимание на частности. Вы не обращайте… Кстати, многое из
того, что происходит. Вам не обязательно оценивать, как Вы это
постоянно делаете. Оценки Ваши ничего не меняют в мире: он
существует независимо от них. Вы же согласились, например,
называть Шармен — Шармен, а не Кармен.
— Мне никто не предлагал выбирать,— Петропавла поразила
осведомленность Гуллипута.
— Из мелочей не нужно выбирать. Важно правильно сделать
Большой Выбор. До него Вам еще далеко. Что же касается Шармен и
Кармен…
— А это одно лицо? — озаботился Петропавел.
— Нет, но допустимо определить одно через другое, —
вздохнул Гуллипут за его спиной. — Кармен есть Кармен. А
Шармен… Она все-таки гораздо последовательнее. Интересная,
между прочим, особа шальная! Влюбляется в каждого, кто
попадается ей на глаза, и любит его до тех пор, пока на глаза
не попадется кто-нибудь другой: тогда она начинает любить
другого, а прежнего забывает. И когда через любое время
встречает уже забытого, всякий раз влюбляется в него заново.
Вот характер!
— А Тридевятая Цаца — кто такая? — со всевозможной
осторожностью спросил Петропавел. — Очень уж имя странное…
— Не более и не менее странное, чем любое другое. Имя,
темя, племя, стремя… Связь между именем и объектом
таинственна. Семя, вымя… Вы есть, наверное, хотите. —
Петропавел даже не успел осмыслить последнее заявление, а
Гуллипут уже скомандовал: — Спуститесь в долину и идите к
кусту, который на отшибе.
— На отшибе дерево, — возразил Петропавел.
— Хорошо, идите к нему. Я пойду следом.
Короткой колонной они спустились в долину. Возле дерева
стоял транспарант: «Яблоня. Куст». «Почему куст? — подумал
Петропавел. — Когда это явно дерево!» Вблизи дерево оказалось
липой.
— Угощайтесь, — предложил Гуллипут из-за спины. —
Только пройдите немного вперед, я тоже поем. Более или менее.
Петропавел прошел вперед и поинтересовался:
— Чем тут угощаться?
— Как чем? Плодами! Плодами воображения. — И Гуллипут
аппетитно зачмокал. Петропавел пристально вгляделся в липу.
— Тут одни листья. Вы листья, что ли, едите? — спросил
он наконец.
— Значит, у Вас нет воображения. Было бы воображение —
были бы и плоды. — Почмокиванье Гуллипута не прекращалось.
— Вы бы хоть не чмокали так! — укорил его Петропавел,
страдая. — Мне от этого тоскливо.
Сбоку, из-за спины Петропавла протянулась рука, державшая
нечто невообразимое — огромный оранжево-голубой шар, очень
отдаленно напоминавший мандарин, арбуз, дыню, ананас и гранат.
— Нате, — сказал Гуллипут, — ешьте тогда плод моего
воображения.
Голодный Петропавел не задумываясь впился зубами в плод
воображения Гуллипута и в три присеста уничтожил этот плод.
— Спасибо, очень вкусно, — честно сказал он. — Не
понимаю только, как такое могло вырасти на липе.
— На яблоне, — поправил Гуллипут.
— Это липа. Зачем вводить людей в заблуждение
неправильной надписью?
— Чтобы было о чем подумать во время еды. Ничто не должно
становиться привычным: привычное превращается в обыденное и
перестает замечаться. Этак можно вообще все на свете
проглядеть: ведь нет ничего, что рано или поздно не стало бы
привычным. Лучше всего, когда мы пытаемся выяснять суть даже
того, что кажется очевидным. Интересные, доложу я Вам,
случаются открытия.
— Какие же, к примеру? — не без сарказма спросил
Петропавел.
— К примеру, такое: все верно и ничто не верно. Если,
конечно. Вас это устроит… Более или менее. Но Вас это вряд ли
устроит: в Вашей голове сложилось представление о должном — с
этим представлением Вы и идете в мир. И что же Вы о нем знаете?
А вот: яблоня — это яблоня, липа — это липа, большой — это
не маленький, маленький — это не большой. Не слишком-то
много… А жизнь подкрадется — и щелк по носу!.. Вы вот
объясните этому кусту, что он — дерево. Прикажите ему быть
таким, как надо Вам: эй, куст, цыц! Ты — дерево! Но ему,
видите, ли, все равно, одобряете Вы его как куст или нет. Он не
спрашивает Вашего мнения, не нуждается в Ваших рекомендациях,
предписаниях, не нуждается в том, чтобы Вы отсылали его к
стандарту, к норме… Вы для него — никто… Ему
просто-напросто плевать на Вас. Как, впрочем, и мне. Более или
менее.
Забыв о мерах предосторожности, Петропавел возмущенно

обернулся, но увидел только, как по дороге удаляется что-то
большое или приближается что-то маленькое…

Глава 6. Стократ смертен

В ту же секунду Петропавел упал лицом вниз, не успев даже
сообразить, что произошло, но почуяв недоброе. И действительно:
его принялись чем-то охаживать по спине. Это было совсем не
больно, но причиняло беспокойство неприятного характера.
Петропавел пару раз вскрикнул, — скорее, для порядка — и
услышал: «Не ори; не дама!», причем голос был детский.
Петропавла явно с трудом перевернули лицом кверху. Перед ним
стоял златокудрый мальчонка лет пяти с черной’ повязкой на
одном глазу и приветливо улыбался. Это он накинул на Петропавла
лассо. Длинная розга валялась рядом. Ребенок держался за
рукоять огромного ножа, воткнутого в землю неподалеку.
Петропавлу сделалось нехорошо — и он неожиданно для себя
подобострастно предложил:
— Хочешь, будем с тобой на «ты», мальчик?
— Я и так с тобой на «ты», — ухмыльнулся ребенок.
— Зовут-то тебя как?
— Дитя-без-Глаза, — беспечно ответил малыш и, выхватив
нож из земли, одним махом рассек туловище проползавшей мимо
гусеницы, по размеру напоминавшей длинный товарный поезд. Две
части гусеницы расползлись в разные стороны и зажили там
самостоятельно.
— Это которое у семи нянек? — догадался Петропавел.
Дитя-без-Глаза хмыкнуло:
— Смотри-ка, что вспомнил!.. Нету уже семи нянек. Умерли.
Последнее слово прозвучало очень зловеще, и, начав
волноваться, Петропавел спросил как мог безразлично:
— От чего же они умерли, мальчик?
— От страха, — неохотно сообщил тот, видимо имея
все-таки некоторое отношение к смерти семи нянек. Потом он
подошел к Петропавлу и опять воткнул нож в землю, слева от
него.
— Что ты собираешься делать? — струхнул Петропавел.
— Зарежу тебя и сожру, — сказало Дитя-без-Глаза и
по-детски рассмеялось.
Петропавел затрясся и покрылся холодным потом.
— Ты же еще маленький! — еле вымолвил он.
— Сожру тебя — и буду большой, — пообещало милое дитя и
вынуло нож из земли.
— Ты не сделаешь этого!.. Это очень жестоко.
— Пустяки! — опять рассмеялось дитя. — А впрочем… Я
могу и не делать этого, если ты выполнишь три моих желания.
В ужасе от такого предложения Петропавел замотал головой,
сразу представив себе, какие желания могут быть у этого
ребенка. А тот, не обращая внимания на Петропавла, продолжал:
— У меня такие три желания. Во-первых, я хочу есть,
во-вторых, писать и, в-третьих, спать.
…С Петропавлом немедленно случилась истерика. Придя в
себя, он сказал:
— Я выполню три твоих желания, только сначала развяжи
меня.
— Нет, так выполняй, а то потом опять связывать — это
долго, — ответил смышленый малыш.
Петропавел задумался, потом произнес:
— Посмотри вокруг. Где-то тут поблизости есть яблоня.
Если на ней что-нибудь растет, пойди и съешь это.
Дерево оказалось в двух шагах. С интересом наблюдая за
дальнейшими событиями, Петропавел увидел, как ребенок подошел и
выполнил его распоряжение. Ел он что-то мелкое — жадно и
неаккуратно.
— Наелся? — спросил Петропавел, когда ребенок съел один
плод.
— Нет еще! — и Дитя-без-Глаза принялось срывать
обильные, по-видимому, плоды собственного воображения. Наконец
оно удовлетворенно крякнуло:
— Порядок. Теперь писать.
— Зайди за дерево, — наставлял малыша Петропавел, —
расстегни штанишки, а дальше все само собой получится.
Тот отсутствовал с полчаса, потом вернулся очень довольный
и сказал:
— Ну, все. Теперь спать.
— Нет уж, — осмелел Петропавел. — Развяжи веревки,
потом ложись где хочешь и закрой глаза.
— Да я же пошутил! — засмеялось Дитя-без-Глаза. — Ты
несвязанный лежишь. Вставай!..
Петропавел попробовал встать — и действительно встал:
веревки упали на землю. Дитя-без-Глаза посапывало рядом. Тогда
как ни в чем не бывало он двинулся восвояси и, почувствовав
себя в безопасности, даже засвистел, но, как оказалось,
преждевременно, потому что из кустов тотчас вышел навстречу ему
огромного роста седой старик с повязкой на одном глазу и
маленьким фруктовым ножом в правой руке. Подойдя к Петропавлу,
старик хихикнул и задал вопрос:
— Что такое «Висит груша в темнице, а коза на улице»?
Петропавел не нашелся как ответить.
— Это трудная загадка! — ухмыльнулся старик. — Отгадки
ее не знает никто. Даже я.
— Какой же смысл загадывать загадку, если никто не знает
отгадку?
— Так чтобы узнать!.. — Старик выразил лицом недоумение.
— Бессмысленно, скорее, загадывать загадку, отгадка которой
известна. Но, так или иначе, ты не отгадал — и тебе придется
умереть.
— Да вы что — сговорились, что ли?! — вырвалось у
Петропавла. — Сколько можно с этим шутить?
А старик со словами «Хорошенькие шутки, ничего не
скажешь!» неожиданно всадил фруктовый нож в грудь Петропавла.
«Я умираю», — как-то вяло, без испуга подумал тот и упал
навзничь. Боли не ощущалось — ощущалось только некоторое

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *