ПСИХОЛОГИЯ

Между двух стульев

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Клюев: Между двух стульев

же дается ему взамен этого мира?
Получишь то, что захочешь, но не удержишь… Это же очень
точно! Все, чего ни пожелаешь, дает тебе искусство, но дает не
насовсем, подержать дает — а задумаешь оставить у себя,
смотришь — фюить! — улетело, исчезло, растаяло: ищи свищи!..
Вот же, только что было у тебя все — и даже такое было, о чем
и мечтать нельзя! — что ж случилось? Как выпустил ты это из
рук, как не заметил, что сразу все — выпустил, потерял,
утратил? Поглядишь — нет ничего, и старуха сидит у разбитого
корыта… Золотая рыбка искусства!
Удержишь то, что получишь, но не захочешь… И это верно,
ах как верно! Можно исхитриться — и силою ума или просто силой
проникнуть в самую тайну искусства, в святилище его, но вот
проник: где же тайна? Ее нет, а то, что ты держишь в руках…
черепичный обломок, несколько строк на бумаге — это не нужно
тебе, потому что — зачем? Ты ведь хотел другого и о другом
мечтал, когда тайком входил в святилище. Так что же держать в
руках черепичный обломок, несколько строк на бумаге — брось
их: тайны в них не больше, чем в волшебном фонаре, который тоже
можно разобрать — посмотреть, что там внутри, и удивиться:
только— это?..
Хрупкая веточка искусства!
Захочешь то, что удержишь, но не получишь… Что ж, правда
и это — горькая правда, горчайшая из всех правд. Потому что
именно так: если и захочешь, и возьмешь, и будешь держать в
руках твоих, то не получишь все равно: принадлежало тебе и
считалось твоим, а твоим — не было. Ничьим не было, но время,
но ветер прибивали это то к одному берегу, то к другому — вот
и к твоему берегу, да не твое!.. Владей день один, владей годы,
владей жизнь целую — все равно не твое, не приручишь: да, я с
тобой, и больше: да, я люблю тебя, но это ровным счетом ничего
не значит — и нет тебе в этом ни радости, ни покоя… Синяя
птица искусства!»
Так, поняв все сразу, Петропавел двумя пальцами крутанул
табличку вокруг оси — и вот она завертелась, как рулетка, и
быстрее, чем рулетка: 27 красный! — мимо, 42 черный! — мимо
— эй, смотрите, кому повезет, если повезет кому-нибудь в этой
игре, где ставки не равны, а выигрыши равны, и они —
проигрыши!.. И не глядя больше на это вращение, Петропавел
снова двинулся наугад: не все ли равно, милое искусство,
коварное искусство!.. — и уже не увидел, как
Всадник-с-Двумя-Головами убрал табличку за пазуху с поверхности
льда.

Лирическое исступление

А был когда-то розоват
наш белый свет — и, между нами,
приятно было называть
своими — вещи — именами
и говорить: кольцо, стрела
и поплавок из пенопласта! —
какие громкие дела,
какое легкое богатство…
Вот так, длина, и ширина,
и угловатость, и овальность:
мы называли имена —
и вещи тут же отзывались.
Но искоса, не в полный глаз,
все это время жизнь другая
хитро разглядывала нас,
наш смутный час подстерегая, —
Искусство… Кто же виноват,
что ты всегда шутило с нами
и заставляло называть
чужими — вещи — именами! —

думает кто-нибудь, и, должно быть, не без основания: «Ах
искусство, искусство, — говорит он, — что ты постоянно
сбиваешь нас с толку?
Только остановишь взгляд на Шармен, обнимающей и целующей
Бон Жуана, как она уже обнимает и целует, скажем, Летучего
Нидерландца! И куда-то при этом исчезает Бон Жуан — так и
непонятно до конца, кто он, зачем он был? А то успеешь
подружиться с кем-нибудь, — скажем, с Гуллипутом и следишь за
ним, но все равно ничегошеньки о нем не знаешь, не узнаешь его
при следующей встрече.
Милое искусство, коварное искусство!.. Зачем втягиваешь ты
в круг все новые и новые имена, затопляешь жилище наше Азовским
морем, разбрасываешь перед нами нечестное свое лото, где
карточки с музыкальными инструментами покрывают квадраты с
изображением овощей!.. В твоем летучем доме у нас кружится
голова, нас швыряет из стороны в сторону — ради чего, милое
искусство, коварное искусство? Ведь мы и так уже свободны, и
так готовы согласиться с любым предложением, пуститься в любую
твою авантюру. Пощади нас, покажи нам хотя бы одну путеводную
звезду! Мы устали, мы не знаем куда идем, мы забыли свои имена
и не помним своих воспоминаний! А маячащая уже поблизости
Спящая Уродина — не велик приз! Или этим хочешь ты
расплатиться с нами? Одним мгновенным горьким поцелуем на бегу?
Хорошо, тебе удалось уговорить героя идти к этой цели, но
нас-то ты не уговоришь! Мы-то ведь несклонны к тому, чтобы
совершать дикие и чудовищные поступки!»
И улыбается милое искусство, коварное искусство: ах. Вы не
склонны? ах, Вас не уговорить? ах, Вы так уверены в том, что
искусство подражает жизни, а не наоборот?
Давайте же послушаем Дж. Серля — одного из самых тонких

лингвистов нашего времени: «Предположим, что некий человек идет
в универсам со списком, составленным его женой, где указано,
что он должен купить; в этом списке содержатся слова «бобы,
масло, бекон, хлеб». Предположим далее, что по пятам за ним все
время, пока он ходит с тележкой по магазину и выбирает
указанные товары, следует сыщик, который записывает все, что он
берет. При выходе из магазина у покупателя и у сыщика будут
идентичные списки. Но функции этих двух списков будут
совершенно различны. Цель того списка, который находится у
покупателя, состоит в том, чтобы, так сказать, «приспособить»
мир к словам: этот человек должен согласовывать свои действия
со списком. Цель списка, находящегося у сыщика, — в том, чтобы
«приспособить» слова к миру: сыщик должен согласовывать список
с действиями покупателя. Это, в частности, сказывается на
различной роли «ошибок» в этих двух случаях. Если сыщик, придя
домой, неожиданно осознает, что тот человек купил свиные
отбивные вместо бекона, то он сможет просто зачеркнуть слово
«бекон» и записать «свиные отбивные». А вот если покупатель
придет домой и его жена укажет ему, что он купил свиные
отбивные, хотя ему нужно было купить бекон, то он не сможет
исправить свою ошибку, зачеркнув слово «бекон» и записав вместо
этого «свиные отбивные». Я предлагаю назвать этот аспект
различием по направлению приспособления. Список сыщика
характеризуется направлением приспособления «слова к миру»,
список же покупателя обладает направлением приспособления «мира
к словам».
Итак, бывают ситуации, когда не слова приспосабливаются к
миру, а наоборот. Например, когда преступник совершает
преступление, суд ищет в кодексе статью, к которой можно
приспособить это преступление. Или, когда мы встречаем на
вокзале незнакомого человека, чье словесное описание получили
от друзей, мы тоже приспосабливаем внешность сошедших с поезда
пассажиров к имеющимся в нашем распоряжении словам. Или, когда
приходим получать зарплату, кассир выдает нам сумму,
приспосабливая ее к цифровому выражению слов, означающих размер
нашей зарплаты. И наконец, когда мы говорим о воспитательной
роли литературы…
Значит, не только литература может воспроизводить жизнь,
но и жизнь может воспроизводить литературу? Когда уже в начале
нашего века Оскар Уайльд в предисловии к роману «Портрет
Дориана Грея» сформулировал тезис о том, что не искусство
отражает жизнь, а наоборот, читатели отнеслись к этому как к
парадоксу. Сегодня же Оскара Уайльда можно, скорее, обвинить в
чрезмерной категоричности, чем в пристрастии к лингвистическим
шалостям. Да и сам он доказал, что не шутит, когда, вставив
зеленую орхидею в петлицу своему герою, вынудил английских
модников последовать его примеру — и зеленая орхидея в
петлице фрака стала считаться на время признаком особенной
утонченности.
В таких ситуациях можно понять Жизнь: ей с собой немножко
скучновато, хочется чего-нибудь на стороне, чего-нибудь
эдакого. И она обращается к Литературе с просьбой о зеленой
орхидее в петлицу. А Литература щедра: в ней сколько угодно
зеленых орхидей, целый сад зеленых орхидей!
Как тосклива жизнь без зеленых орхидей!.. Иногда кажется,
и живем-то мы именно потому, что предвкушаем чудесные перемены.
Завтра, думаем мы, случится такое, чего не случалось никогда,
ну, по крайней мере, ни позавчера, ни вчера, ни сегодня уж
точно не случалось! А когда мы устаем ждать, мы приходим на
поклон к Литературе — и в ней проживаем те самые жизни,
которых не знали и не узнаем в действительности. Правда, чаще
всего наш жизненный опыт не только не помогает, но и мешает нам
прожить эти жизни. Нужен какой-то другой опыт…

Глава 11. До и после бревна

Ледяная пустыня кончилась гораздо более внезапно, чем
началась: Петропавел и дошел-то всего-навсего до горизонта, а
за ним сразу открылось летнее поле, у обочины которого он
увидел маленькую упитанную рыбку. Рыбка была обута.
— Шпрот-в-Сапогах, — раскланялась рыбка, и Петропавел,
приветливо улыбнувшись, представился тоже. Потом, чтобы его
сразу не заговорили, спросил:
— До Слономоськи далеко мне еще?
— Если пешком, то порядочно.
— А как можно по-другому? — с надеждой спросил
Петропавел.
— Да по-всякому можно. Можно, например, камнем по
затылку.
Петропавел пристально взглянул на рыбку:
— Вы такой злобный шпрот?
— Да нет! Это не я — это Дама-с-Каменьями. В-о-о-он она
на вышке сидит. И пропускает лишь того, кто разгадает жуткую
загадку одну.
Петропавел поглядел вдоль обочины и действительно увидел
смотровую вышку.
— Шаг вперед — и Вы на том свете. Она меткая, как
индеец. Правда, и добрая, как мать. Никогда без моего
предупреждения не убивает.
— Может, как-нибудь… в обход? — поежился Петропавел.
— Не советую. Там с одной стороны — Волка-Семеро-Казнят,
а на другой — вообще Дохлый Помер. Если только туда, где КАТОК
СОЗНАНИЯ, но на катке Вы ведь побывали уже…
— А трудная загадка?
— Чертовски. Какая-то загадка Свинкса просто.
— Ладно, давайте загадку.
— Да вы что? А камнем? — Шпрот-в-Сапогах прямо-таки
остолбенел.
— Ну, камнем же не сразу. Сначала идет загадка.
Загадывайте.
— Вы даете! — восхитился Шпрот-в-Сапогах. — Подсказать
отгадку? — Благодарю Вас, я сам.
Шпрот-в-Сапогах заплакал и залепетал сквозь слезы:

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *