ПСИХОЛОГИЯ

Между двух стульев

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Клюев: Между двух стульев

Петропавла возмутила такая постановка вопроса.
— Это самое и имею в виду! — возопил он. — Спасите,
имею в виду.
— Да не шуми ты! — цыкнули сверху. — Я и так прекрасно
тебя слышу. А больше тут никого нет, так что нечего вопить…
Но я хочу знать фактически, каково значение предложения
«Спасите!». Ты говоришь, что оно и означает «Спасите!». Так это
само собой разумеется. Твой ответ совершенно бессодержателен —
и мне приходится усомниться в осмысленности твоего
высказывания, а значит, и в твоих умственных способностях.
Раскрой смысл предложения, ну? Что ты подразумеваешь?
Чтобы не тратить силы на препирательства в воде,
Петропавел ответил лаконично:
— То и подразумеваю, что говорю.
— Непонятно, — послышалось в ответ. — Всегда говорят
одно, а подразумевают совсем другое. И этим твоим «Спасите!»
тоже можно много чего подразуметь. Можно, конечно, и невинные
вещи подразуметь — что-нибудь типа «Помогите мне… укажите
путь, составьте компанию будем, дескать, вдвоем плыть к берегу,
так оно легче…». Но ведь не исключено и другое: «Давайте-ка,
мол, ко мне, мой дорогой, я тут в Вас вцеплюсь мертвой хваткой,
отдохну, потом брошу Вас, чтобы Вы утонули, а сам, набравшись
сил, бодро поплыву дальше!» Таким образом,— мне желательно
знать, что именно ты подразумеваешь. На этом, между прочим,
основано искусство подтекста.
— Прекрати эти издевательства… — задыхался—
Петропавел, — мне сейчас не до подтекста!
— Ты торт слоеный ел когда-нибудь? — невозмутимо
поинтересовался тихий противный голос. — Тогда представь себе
высказывание как торт: высказывание тоже многослойно. Пробуем с
этой точки зрения рассмотреть «Спасите!» — высказывание,
сделанное тобой. Само по себе слово «спасите» — это верхний
слой торта, то есть крем, собственно говоря. Под ним — разные
слои, опускаясь по которым мы доходим до фундамента —
подлинной сущности высказывания: в данном случае ее можно
выразить словами «больше всего на свете мне дорога собственная
шкура»… А крем — это еще не весь торт.
Петропавел давно уже не слушал и молча боролся со стихией.
— Почему ты молчишь? — в самое ухо спросили его.
— Не люблю… разговаривать… в шторм.
— О, это лучше! — похвалил голос.
— Слушай, отвяжись, а? Я не разговариваю с теми, кого не
вижу.
— А ты считай, что это телефонный разговор!
— Идиот! — рявкнул Петропавел. — Чего ради — по
телефону… в воде?
— Пожалуй, — согласился голос. — Ладно, начинай считать
волны. Шестая волна вынесет тебя на берег. Он уже близко.
…Шестая волна вынесла Петропавла на берег, а на седьмой
волне кончился шторм. Петропавел раскинул руки и закрыл глаза.
— Отдыхаешь? — тут же услышал он возле себя.
— Спасибо, я очень обязан тебе, — сказал Петропавел в
никуда. — Ты кто? Мы ведь не познакомились в море.
— Таинственный Остов, — был ответ. — Разве не видно?
— Не видно.
— Правда, что ли, не видно? — ужаснулся голос. — Но
ведь речь моя позволяет тебе предположить наличие некоторого
тела!
— Позволять-то позволяет…
— Ну, если есть какие-то сомнения, предположи хотя бы
наличие духа, — ограничился Таинственный Остов. — Пусть я
буду метафизическая субстанция… говорящая метафизическая
субстанция. В конце концов язык — тоже форма существования.
Можно ведь существовать в языке, не существуя в
действительности: так многие делают. Разреши и мне.
— Пожалуйста, — разрешил Петропавел, — существуй как
хочешь.
— Что ты имеешь в виду? — заинтересовался дотошный
собеседник.
— Это и имею в виду.
— Так-таки это и имеешь?
— О господи, — вздохнул Петропавел, — как с тобой
трудно говорить!
— Можно подумать, что говорить вообще— просто! Я,
например, не всегда понимаю, почему люди так смело берутся
говорить: ведь подчас такое может подразуметься, о чем ты ни
ртом, ни ухом не ведаешь!
— Само собой, — наставил его Петропавел, — ничего
подразуметься не может. Каждый отдает себе отчет в том, что он
подразумевает и подразумевает ли что-нибудь вообще.
— Что ты имеешь в виду? — испугался Таинственный Остов.
— Я всегда имею в виду то, что говорю. — Петропавел
утомился.
— Можно подумать, что это всегда от тебя— зависит. Ты,
значит, умнее Тютчева?
— Я? Умнее… Тютчева? Но я такого не говорил.— А при
чем тут Тютчев?
— Допускаю, что не говорил. Но подразумевал. Тютчев
сказал: «Нам не надо предугадать, как наше слово отзовется». А
послушать тебя — так получается, что предугадать это очень
легко. Стало быть, ты умнее Тютчева.
Петропавел молчал.
— Умнее Тютчева считают себя только дураки. Ты дурак, —
поставил диагноз Таинственный Остов.
— Слушай, — довольно миролюбиво предложил Петропавел,
несмотря на то что злость уже била в нем ключом, — давай
разойдемся по-хорошему. Мне совершенно не улыбается выслушивать

все это… тем более от собеседника, которого я даже не вижу.
— Что ты хочешь этим сказать? — возмутился Таинственный
Остов. — Бестактно намекать на физические недостатки кому бы
то ни было!
— Во-первых, не тебе говорить о такте. — Петропавел
позволил-таки себе минимальный протест. — А во-вторых, я ни на
что не намекал. Мне это вообще не свойственно.
— Да уж, — почти успокоился Таинственный Остов. — Я
заметил, что ты чрезвычайно плоско выражаешь свои мысли. Стало
быть, ты вряд ли достиг совершенства в искусстве импликации…
то есть подразумевания. И не удивительно, что, имплицируя…
подразумевая какой-нибудь смысл, ты хорошо отдаешь себе в этом
отчет. Простые смыслы легко имплицировать: например, вместо
просьбы «Подайте, пожалуйста, соль» можно обойтись замечанием
«Суп совсем несоленый» — и вам сразу подадут соль. Но это
чепуха. Впрочем, более тонкие вещи тебе недоступны.
— Ну-ну… — поощрил его Петропавел, потому что
Таинственный Остов ненадолго умолк. — Продолжай обвинения.
— Я тебя ни в чем не обвиняю, я даже завидую тебе как
человеку поверхностному. Блаженны нищие духом — и блаженны,
пусть в меньшей степени,— нищие ухом, которые и не ведают, в
какие дебри может завести язык, которые вовсе не слышат доброй
половины смыслов в доброй половине слов! Они просто открывают
рты — и говорят, точно так же как открывают те же рты — и
едят… А язык — деликатная штука, правда, знают об этом
немногие — горстка хороших поэтов. Ты к ним не относишься.
— Пусть это тебя не волнует, — пожелал собеседнику
Петропавел.
— Меня это и не волнует, — успокоил его Таинственный
Остов. — Меня долгое волнует — Язык. На носителей языка — и
на тебя в том числе! — мне начхать. А вот Язык — жалко. Язык
— это растение нежнейшее, капризнейшее! Он — как садовая
роза, которая хранит в себе воспоминания о бесконечном числе
метаморфоз, о непрерывных преобразованиях многих и многих
поколений дикой розы. И Язык — он тоже кое-что хранит в себе:
национальную историю, национальную культуру. Ведь у слов
прекрасная память… Они помнят, кто, когда, сколько раз и в
каких значениях употреблял их с тех самых пор, как стоит мир.
Любое слово обросло уже бессчетным множеством смыслов — и его
невозможно употребить так, чтобы реализовался лишь один из них.
А потому независимо от того, хочется мне подразумевать или нет,
я все равно что-нибудь да подразумеваю… Ты же пытаешься
низвести язык до первобытного уровня, отбрасывая все, что он
накопил в себе. Ты берешь в руки ножницы и начинаешь постригать
лепестки розы. Какое счастье, что Язык не принадлежит тебе!
Впрочем, он не принадлежит никому: его можно портить, но
испортить нельзя…
Петропавел сколько возможно выдержал возникшую паузу и
окликнул Таинственный Остов — сначала один раз, потом еще…
Но невидимый собеседник исчез, унеся с собой тайный смысл своих
смутных слов.
— М-да, — обобщил Петропавел. — Воще Бессмертного хоть
и нет, но он виден! А этот и не виден даже: поди пойми — есть
он или его нет… — И неожиданно заключил: — Хорошо если бы
он — был!
…Петропавел уходил от моря. Он опять забыл спросить
дорогу к Слономоське и шел наугад. Ни с того ни с сего ноги
начали разъезжаться в разные стороны: кажется, под песком был
лед. Вскоре песок совсем исчез, и с величайшей осторожностью
Петропавел зашагал уже просто по льду. Внимание его привлек
какой-то предмет впереди. Петропавел двинулся к нему и издалека
еще различил табличку вроде тех, что ставятся на газонах.
На табличке было написано КАТОК СОЗНАНИЯ, под этой
надписью три стрелки указывали разные направления. Против
каждой стрелки значилось:
направо — «Получишь то, что захочешь, но не удержишь»;
налево — «Удержишь то, что получишь, но не захочешь»;
прямо — «Захочешь то, что удержишь, но не получишь».
Петропавел просто обомлел от такого выбора: сначала ему
показалось, что учтены все возможные выходы из ситуации, в
которую он попал, — и дело только за тем, чтобы правильно
определить направление будущего движения. Глаза разбегались от
предложений. Однако, поразмыслив, он понял, что по существу
выбора никакого и не предлагается, потому как в конце концов
все равно ничего не приобретаешь. В первом случае —
приобретенного не удерживаешь, то есть как бы и не получаешь,
во втором — сам же от приобретенного отказываешься за
ненадобностью, а в третьем — цепляешься за то, чего тем не
менее не имеешь. Иными словами, все одинаково плохо — и, куда
ни идти, результат тот же… Это был очевидный тупик.
Петропавел уставился на табличку в полном замешательстве.
Внезапно посетила его мысль, что кто-нибудь, может быть,
сейчас наблюдает за ним и посмеивается. Мысль погостила в
сознании и улетела, а на смену ей прилетела вьюга. Однако не
успел Петропавел испугаться, как вьюга кончилась, не внеся,
вроде бы, никаких изменений в ландшафт. Впрочем, табличка уже
отвернулась от Петропавла — и ему пришлось зайти с другой
стороны, чтобы еще раз прочесть написанное: КАТОК СОЗНАНИЯ…
Но теперь получалось, что все стрелки указывают в направлениях,
прямо противоположных первоначальным.
Он сел на лед и задумался. Безразлично, куда идти: никакой
выбор не будет правильным. Но почему, почему же так? И есть ли
вообще надежда выбраться из этой местности, где в полном
беспорядке чередуются леса, моря, ледяные пустыни и где обитают
бредовые существа, вызывающие только самые смутные
представления о виденном и слышанном и во всякой критической
ситуации, словно волшебным щитом, прикрывающиеся искусством?
«Искусство… — горько подумал Петропавел, — это оно
шутит со мной! Это оно подстерегает человека на каждом шагу —
полузабытым воспоминанием, всплывшей в сознании книжной
подробностью и еще… обмолвкой, недослышкой, которые тоже
искусство! Это оно заводит в дебри и морочит там. И человек,
замороченный им, уже не видит мира таким, каков он есть. А что

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *