ПСИХОЛОГИЯ

Между двух стульев

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Клюев: Между двух стульев

Спящая Уродина загораживает тебе путь домой: вот и необходимо,
чтобы она пробудилась и освободила дорогу.
— Но я не проходил мимо Спящей Уродины по пути сюда! — в
голосе Петропавла оставалась маленькая надежда.
— Путь сюда — это у нас не то же самое, что путь
обратно: тут вообще не бывает путей обратно.
Петропавел стиснул зубы от невозможности жить и мыслить
по-старому. И, сдавая позиции, он уже по-другому, жалобно и
тихо, спросил:
— А большая она — эта Уродина?
— Не то слово! — отвечал ему хор. — Она немыслимой
величины, неописуемой! Ее и вообще-то видно только с расстояния
километров в… несколько, а по мере приближения взгляд уже не
охватывает ее целиком.
— И что же, — ужаснулся Петропавел, — ее в какое-то
определенное место целовать надо? В… уста? — с трудом
произнес он.
— Да нет, — пощадили его, — целовать все равно куда:
куда придется — туда и целуй. Даже если с этих нескольких
километров ты выберешь себе точку, к которой будешь двигаться,
то в пути ты эту точку потеряешь: на ней не удастся постоянно
удерживать внимание. Если ты, конечно, не маньяк… Так что —
целуй как получится.
— Ну, разве что… — частично согласился Петропавел. —
Может, только чмокнуть с размаху — и дело с концом… Где она
лежит, эта ваша Спящая Уродина? Где-нибудь поблизости?
— О, путь к ней долог и труден! — отозвался теперь уже
один Гном Небесный. — Этот путь хорошо знает только
Слономоська. Но и к Слономоське путь долог и труден.
— А кто такая Слономоська? — захотел узнать Петропавел.
— Не кто такая, а кто такой, потому что Слономоська —
это мужчина. Он представляет собой помесь Слона и Моськи, если
тебе это что-нибудь говорит. — Гном Небесный вздохнул. — В
пути к нему можно и погибнуть — одна Дама-с-Каменьями чего
стоит!
— Редкий характер! — вмешался Бон Жуан. — Огонь!..

— И что же, мне одному придется идти? — с тоской спросил
он.
— А чего тут идти? — Пластилин Мира — младенец с
честным лицом был в своем амплуа. — Пять минут — и ты на
месте!
Петропавел демонстративно отвернулся от него обратился к
Гному:
— Значит, иначе никак?
Тот развел руками.
— Ну, ладно. — Петропавел решил проявить стойкость духа
и беспечно спросил: — В какую мне сторону идти?
— Да в любую, — беспечно же ответили ему.
— Тогда — привет! — и он двинулся куда попало.
— Постойте! — окликнули его голосом Белого Безмозглого.
Он обернулся. — Я хотело бы освободить Вас от одной трудности.
Скажите, сколько будет дважды два четыре?
Все заинтересованно смотрели на Петропавла.
— Дважды два… четыре? — замялся тот. — Дважды два…
это четыре и будет.
— Так-то и Ежу понятно! — воскликнул Ой ли-Лукой ли и
предложил: — Позвать Ежа?
Петропавел помотал головой: смышленого Ежа он уже однажды
видел.
— Этот вопрос не имеет смысла, — сказал он.
— Еще как имеет! — возразило Белое Безмозглое. — И
ответ на него есть — даже несколько ответов! Например,
такой… — Белое Безмозглое опасно зевнуло, но все обошлось,
— дважды два четыре — будет зеленая дудочка!
— Или колбасная палочка! — из могилы выпорхнул и,
часто-часто махая маленькими сильными руками, устремился
куда-то крохотный человечек.
— Или колбасная палочка, помните это! — согласилось
Белое Безмозглое, а все, провожая улетавшего человечка
взглядами, заволновались: «Летучий Нидерландец!.. Мы же забыли
его там с Шармен! Бедняга!» — По-видимому, они любили Летучего
Нидерландца.
Над могилой появилась голова Шармен. Петропавел сорвался с
места и пулей помчался вслед за летящим невысоко над землей
Летучим Нидерландцем, чье общество все-таки устраивало его
больше, чем общество Шармен. В голове его под управлением
колбасной палочки звучала зеленая дудочка — и что делать с
ними, Петропавел не знал. А под аккомпанемент этой зеленой
дудочки понеслась за ним странная песня, начатая Ой ли-Лукой ли
и подхваченная всеми:

Спасибо нашей родине
за Спящую Уродину!..

Лирическое преступление

Меня всегда ужасно занимало то место в «Золотом ключике»,
где Буратино протыкает носом нарисованный очаг. Будь я на месте
Алексея Толстого — чего, конечно же, быть не может, а
все-таки! — я бы уж побольше, чем он, накрутил вокруг этого
нарисованного очага. Я бы населил открывшуюся за ним страну
такими героями, о которых никто никогда не слышал, я бы
поместил их в такую реальность, которая даже отдаленно не
напоминает нашу!..
Есть такая новелла — не помню, кто ее написал, может быть
и я, — про Художника, нарисовавшего весь мир. Вот эта новелла.

«Художник долго смотрел на яблоко и нарисовал его. Вместо
одного яблока стало два. Художник перевел глаза на часы и
нарисовал их. Вместо одних часов стало двое. Когда Художник
нарисовал все, что было в доме, он вышел на улицу. Там он
нарисовал улицу — и вместо одной улицы стало две. Художник
прожил долгую жизнь и успел нарисовать все, что было в мире.
Так вместо одного мира стало два.
Люди не знали, что делать с этим вторым миром, и назвали
его Искусство».
Второй мир. Искусство… Мир, существующий бок о бок с
нашим, соприкасающийся с нашим, порожденный им. Яблоко от
яблони, говорят, далеко не падает. Верно ли, что так? Наше
яблоко далеко укатилось: в такие пределы, где его не узнают уже
и гадают — яблоко? мандарин? арбуз? дыня?..
И вроде бы, все знакомо, а незнакомо. И вроде бы, те же
улицы, те же дома, да не те. И вроде бы, те же люди — такие
же, как мы с вами, ан — нет. Что мы знаем о них? Да выходит,
совсем мало. Настолько мало, что у каждого есть возможность
представить их себе по-своему — и не ошибиться… или
ошибиться — кто тут судья! И никогда не знать: ошиблись мы или
нет, и никогда не узнать этого. Что же — автор? Автор, вечно
скрытный и лукавый, искоса поглядывает на нас: всяко, мол,
бывает — и так бывает, и эдак бывает. А бывает, что бывает
сразу и так и эдак или не так и не эдак. Вот и пойми его
поди!..
Да знает ли он сам-то, о чем пишет? Если же не знает —
зачем пишет? А мы зачем — читаем?.. Может быть, неважно это:
знает, не знает?! Одного не знает — другое знает: большее. Что
же большее, чем жизнь? Другие жизни! Те, о которых мы и
представления не имеем — вообще не подозреваем, что они есть.
А они есть, эти возможные жизни, возможные миры. Они
причудливы, они непонятны. Иногда нам кажется, что в них все
так же, как у нас, иногда кажется, что не так. Но «не так» —
всегда, что бы нам ни казалось.
Об этом знал Александр Грин, придумавший странный мир и
населивший его странными людьми. Зурбаган, Лисс… Ассоль,
Грей… Нет таких городов и имен таких нет. Но что проку, если
есть на карте города, описанные иным каким-нибудь писателем, и
имена его героев мы встречаем на каждом шагу? Да никакого проку
нет от этого, потому что все равно и города, и имена — другие!
И упаси вас бог задержаться в таком вот книжном городе дольше,
чем позволил автор… С вами начнет твориться такое, чего
никогда не могло бы твориться в реальном городе с тем же
названием. Город запутает, обманет, одурманит вас, бросит на
произвол судьбы и даже не вспомнит о том, что вы ходили по этим
мостовым и глядели на эти здания. И жители города не смогут
понять вас, станут глядеть странно и пройдут мимо, пожав
плечами: «Да кто это? Разве мы были когда-нибудь знакомы?»

…В этом городе прекрасных миражей,
где действительность не знает, что ей делать,
было столько уже разных виражей
на мостах и мостовых заледенелых!
Появлялось божество из-за угла,
и два призрака владели нищей нишей,
и судьба моя меня подстерегла
львиной мордой, неожиданно возникшей…
Это было — я не помню, на каких
длинных улицах без всякого названья
и в каких-то переулочках глухих,
где встречались вы не с нами, мы не с вами,
где к утру уже от жизни кочевой
и от жизни вообще — такая жалость! —
вдруг совсем не оставалось ничего,
сновиденья — и того не оставалось!

Неважно, кто из нас написал это,— важно другое: вы
навсегда чужой в этом городе, и если даже будет вам предложено
участвовать в чем-то, знайте: вас вовлекают в авантюру,
сущности которой вы никогда не поймете, как не узнаете никогда,
чем заняты одни герои, пока автор описывает других.
Нет более опасного заблуждения, чем уподобление книжной
действительности — действительности реальной. Хитрые реалисты
придумали массу способов, чтобы заставить нас принять одну за
другую, сбить с толку правдоподобием. В конце концов огромными
тиражами начали выходить очень правдоподобные книги, искусно
имитирующие ситуации, в которых бываем мы с вами. Мы хохочем
или заливаемся слезами, но вот что странно: эстетической эмоции
мы при этом можем и не испытывать. Да, нам смешны герои, да,
нам жаль их, но и то и другое переживание может совсем не
отличаться от переживаний по поводу невзгод нашего соседа по
лестничной площадке. А эстетическая эмоция — тоньше: в ней,
например, к переживанию добавляется еще и сожаление или радость
по поводу того, что так — не бывает. Эстетическая эмоция, по
меньшей мере, двупланова, а по большей мере…
И если вынуть из эстетической эмоции представление о том,
чего не бывает, — если вынуть из нее, другими словами,
представление об условности, то зачем брать в руки книгу? Можно
просто выйти на улицу и посмотреть вокруг: смеха и слез будет
предостаточно. Но вот возвышающего нас смеха и возвышающих нас
слез…
А взять да описать несколько часов нашей жизни, следуя
только правде, ни на шаг не отступая в сторону,— не будет ли
это немножко скучновато? Ведь когда мы начинаем пересказывать
какой-нибудь случай, мы волей-неволей украшаем его
несуществующими подробностями — и потом не помним, что из
рассказанного нами было на самом деле. Можем ли мы вообще
рассказать о чем-нибудь так, как это и было на самом деле?
Психологи утверждают, что — нет. И, осудив Бояна вещего («аще
кому хотяше песнь творити, то растекашется мысию по древу,
серым волком по земли, шизым орлом под облакы»), не так же ли
точно — «по замышлению Боянови»! — поступил и сам автор
«Слова о полку Игореве», изукрасив повествование множеством

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *