ПСИХОЛОГИЯ

Психология французского народа

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

потребления. Вскоре кооперация стала казаться людям наиболее плодотворным и
надежным способом производства полезных предметов. Борьба была лишь
вспомогательным ее средством, к которому прибегали в крайних случаях. Вследствие
этого, еще в доисторические времена, мы встречаем наряду с оружием,
употреблявшимся сначала исключительно против животных, множество инструментов и
орудий труда. Мортиллэ написал целую книгу о доисторических орудиях рыболовства
и охоты, чтобы показать, как старалось зарождавшееся человечество, несмотря на
крайнюю медленность своих успехов, изобретать орудия производства, и скольких
неведомых благодетелей имели мы среди наших доисторических предков. Чтение этой
книги позволяет отдохнуть от поэмы о нескончаемых войнах и универсальном
каннибализме, придуманной антропологами и социологами их школы. Человек не был с
самого же начала и повсюду наиболее кровожадным среди кровожадных зверей,
единственным исключением среди них, занятым одной мыслью об истреблении и
пожирании себе подобных; к враждебным чувствам с самых первых шагов
присоединилась симпатия. Кооперация в такой же мере и даже более содействовала
прогрессу, как и борьба с оружием в руках, в свою очередь заменившаяся
мало-помалу мирной конкуренцией.
Предрассудок относительно превосходства воинственных народов объясняется тем,
что люди судят о настоящем по прошлому, а также тем, что даже в прошлом не
принимается во внимание великая психологическая антитеза кочевых и оседлых
народов, игравшая между тем огромную роль в истории. Значительное число народов
были некогда кочевыми, благодаря ли характеру природы, принуждавшей их к такому
образу жизни (как, например, обширные степи), или же в силу врожденного
расположения к бродячей и охотничьей жизни. Но психология кочевника известна:
страсть к грабежу, хитрость, склонность к опустошению и разрушению; это дело
воспитания и нравов. Странствуя по обширным областям, кочевник делается
обыкновенно сильным, а особенно — ловким: ему надо преследовать дичь в лесу,
состязаться с ней в ловкости и быстроте. Вместо дичи он часто борется с
неприятелем. Если у него станет недоставать пищи для его стад или для него
самого, думаете ли вы, что он поколеблется вторгнуться в соседнюю территорию?
Часто этой территорией оказывается страна, населенная оседлыми народами,
занимающимися земледелием. Психология таких народов представляет обыкновенно
нечто противоположное: они отличаются более мирным темпераментом и менее
беспорядочными нравами; у них нет ни страстей охотника, ни знакомства с
отдаленными странами; им известна лишь обитаемая ими ограниченная территория.
При таких условиях они часто окажутся бессильными бороться с завоевателями. Но
будут ли они вследствие этого ниже их? Завоевание, даже в древние времена, еще
недостаточное доказательство превосходства. Многолюдные и умственноразвитые
нации порабощались небольшим числом кочевников. Китай был побежден татарами,
мидийцы — персами, Европа и Азия — ордами Аттилы, Чингиз-хана и Тамерлана.
Утверждают даже, что эти кочевники были небольшого роста и слабого телосложения,
в то время как их враги — сильнее, многочисленнее и развитее умственно; но все
искусство первых сосредоточивалось на том, чтобы разрушать, нападать врасплох,
обманывать и убивать. «С самого детства татарин воспитывается в школе хитрости и
обмана» (Суфрэ). Справедливо утверждают, что нельзя назвать трусливым народ,
порабощенный более искусными в военном деле или более дикими завоевателями.
Кортес и Пизарро с горстью людей, но при помощи коварства и жестокости, могли
покорить индейцев Мексики и Перу. Храбрость средневековых сеньоров с длинными и
широкими черепами, господствовавших над бесчисленными крестьянами, не всегда
имевшими даже палки для своей защиты, часто заключалась в «прочных железных
доспехах». Только успехи современной науки перевернули роли и сделали оседлые
народы грозно вооруженной силой, способной уничтожить низшие расы. Дикие орды
Аттилы или Тамерлана не переступили бы в настоящее время границ самого мелкого
из государств Европы.
Сила играла и прежде и теперь гораздо меньшую роль в формировании
национальностей, чем это обыкновенно думают. Турки завоевали болгар, сербов,
румын и греков; но разве они могли их ассимилировать? Нет, и по многим причинам,
из которых указывают на одну, очень любопытную; у турок, говорит Новиков, был
менее совершенный алфавит, чем у побежденных ими народов; одно это
обстоятельство обрекало их на бессилие. Можно ли сказать, что единство Франции
достигнуто исключительно королями, завоеванием и силой? Не без основания
утверждалось, что оно скорее достигнуто бесчисленной толпой писателей, поэтов,
артистов, философов и ученых, которых Франция непрерывно выставляла в течение
четырех столетий. Около 1200 г. провансальская культура была выше французской;
житель Тулузы считал парижанина варваром, и если бы юг Франции прогрессировал с
такой же скоростью, как и север, то в настоящее время Лангедок томился бы под
французским игом. Сравните Францию и Австрию. В последней стране немецкому языку
и немецкой литературе не удалось «германизировать» венгров. Во Франции
французский язык настолько опередил местные наречия, как например
провансальское, что последние (к счастью) и не пытались бороться, несмотря на
Мистраля и Руманилля. Но эта победа одержана языком путем литературы и наук. «У
вас, — говорит Новиков французам, — это называется просвещать страну. При
других обстоятельствах это называлось бы денационализировать лангедокцев или
офранцуживать их… Провансальский язык уже не воскреснет. Я однако не вижу,
чтобы прибегали к штыку для обучения жителей Лангедока французскому языку». Наш
язык распространяется впрочем и за пределами нашей страны, там, где французские
штыки не имеют никакого значения. В конце концов Новиков приходит к тому
заключению, что «национальная ассимиляция — прежде всего интеллектуальный
процесс».
Итак, не следует сводить всей истории к борьбе рас или даже обществ. Идея
«сотрудничества» дополняет идею «борьбы»; самая борьба была бы невозможна без
предварительного сотрудничества в среде каждой из борющихся сторон, какими бы
орудиями они ни пользовались при этом. Потому-то именно дарвинистское
представление об истории односторонне и неполно.
Дарвинистская теория социального подбора также недостаточна: она также принимает
во внимание лишь один фактор национального характера, один из двигателей
истории. Действительно, она говорит лишь об устранении индивидов, семейств и
рас, плохо приспособленных к окружающей среде, независимо от того, какова эта
среда, хорошая или дурная, прогрессивная или регрессивная. Но у народа не все
сводится к борьбе за материальное существование. Известные чувства и идеи
обладают высшей силой, объясняющейся или их внутренней правдой, или их лучшей
приспособленностью к окружающим условиям, т. е. своего рода относительной
правдой. То или другое понятие об общественном долге, о собственности, о
государстве, даже о вселенной и ее основном принципе может быть источником
преимущества и превосходства для отдельных личностей или народов. Но каким путем
одно понятие или, если хотите, один идеал может одержать верх над другим?
Неужели только смертью лиц, исповедующих противоположное воззрение, и

исчезновением их рода? Распространяется ли научная, политическая или религиозная
идея путем физиологического подбора и физиологического вымирания? Ни в каком
случае. Открытие пара и электричества внесло в человеческие головы неизвестные
дотоле идеи, не повлиявшие непосредственно на данное поколение, на его
плодовитость или бесплодие, на наследственную передачу. Существует прямое или
более или менее непосредственное приспособление мозгов к новым идеям, и это
индивидуальное приспособление очень отлично от процесса, описанного Дарвином, от
животного подбора путем борьбы за существование. Усвоившие новую идею вовсе не
всегда отличаются особой организацией, так как они могли бы так же хорошо
усвоить противоположную идею. Врачи, примкнувшие к теории микробов и
руководящиеся ею в своей деятельности, не принадлежат к другой антропологической
расе, чем все остальные врачи; долихоцефалы и брахицефалы могут одинаково хорошо
понять и усвоить выводы Пастера.
Даже в области идей, не допускающих материальной проверки, происходит
прогрессивное приспособление индивидов к интеллектуальной среде, и это
приспособление не влечет за собой неизбежного устранения неприспособленных
индивидов и их потомства. Словом, идеи и чувства не распределяются по расам; это
имеет место только по отношению к небольшому и непрерывно уменьшающемуся
количеству чувств и идей. Неверно следовательно, что приспособление путем
подражания, просвещения, воспитания, нравственного влияния, законодательства и
экономического строя не имеет значения; напротив того, значение этих факторов
все более и более усиливается; ими постепенно формируются по одному и тому же
образцу члены различных семей и рас. Существует, по справедливому замечанию
Полана, много видов социальных механизмов, из которых каждый производит свое
действие и составляет одну из слагающих национальной равнодействующей. К
несчастью, социологи и даже историки имеют склонность замечать лишь один или два
из этих механизмов, желая приурочить к ним все остальное. Примером этого служит
теория рас и теория географической среды. Нельзя рассматривать людей, живущих в
обществе, как растения или животных, у которых преобладающее влияние имеют раса
и физическая среда. Для гвоздики почти безразлично, что она растет рядом с такой
же гвоздикой, хотя, если это соседство слишком тесное, то у отростков иногда
смешиваются цвета. Растение и дикое животное составляют то, что натуралисты
называют «независимой единицей»; между тем как человек, живущий в обществе и
подвергающийся влиянию себе подобных, составляет с ними одно целое. Кроме того,
общность социального подбора, благоприятствующего одним типам людей и не
благоприятствующего другим, не может, если он продолжается в течение веков, не
заставить все типы отклониться от их примитивных тенденций и не сблизить их
между собой. С другой стороны, перенесите индивидов одной и той же расы, галлов,
ирландцев или шотландцев, в различные социальные среды, и вы увидите, что
различия в культуре и в окружающей социальной обстановке вызовут настоящие
контрасты в характерах этих индивидов, несмотря на устойчивость психического
темперамента, свойственного данной расе.
Наконец, знаменитое «приспособление к внешней среде» не только пассивно; оно
чаще всего бывает активным. Люди, а особенно общества, так же часто
приспособляются к среде, как и приспособляют ее. Сама природа настолько
захвачена и изменена человеческим обществом, что в конце концов мы находим
человечество и в природе. Среда видоизменяет животного, человек видоизменяет
среду. Общество формирует индивидуума и накладывает на него свой отпечаток.
Образование и воспитание, влияние наук, литератур и искусств, общественная
мораль и религиозные верования, профессии, нравы, хорошие или дурные примеры,
всегда более или менее заразительные, внушения всякого рода, общественные
отношения, дружба, ассоциации, все это — общеизвестные доказательства вторжения
в наш внутренний мир нам подобных. Страдание составляет, быть может, высшую
форму этой солидарности. Совместное страдание связывает сильнее, чем радость. «В
сфере национальных воспоминаний, — говорит Ренан, — несчастия имеют большее
значение, чем победы, так как они налагают обязанности, принуждают к совместному
усилию».
Лебон думает, что воспитание по отношению к наследственности не более как
песчинка, прибавленная к горе. «Без сомнения, — говорит он, — гора
образовалась накоплением песчинок; но потребовалось много веков для этого
накопления». Если прибегать к сравнениям, то действие воспитания можно было бы
так же хорошо сравнить с камнем, который, вместе с другими камнями, образовал
пирамиду, причем для того, чтобы воздвигнуть последнюю не потребовалось тысячей
веков. Впрочем история наряду с медленными преобразованиями представляют также
примеры и быстрых, — примеры умственных, моральных и религиозных революций.
Даже мозг, его вместимость, вес и извилины, в конце концов, изменяются под
влиянием социальной среды, как это доказывается прогрессивным возрастанием
мозгов, подвергающихся подбору цивилизации. Некоторые мозговые области, как
например служащая органом членораздельной речи, составляют социальное
приобретение; то же самое можно сказать о частях, соответствующих способности
отвлеченного мышления; наконец, утверждают (Полан), что самая кисть руки, в силу
приобретенной ею тонкости и гибкости, может быть до известной степени названа
общественным продуктом. Следовательно, не одна только географическая среда
обусловила многие типические черты каждого народа: они обусловлены также и
характером его социальной деятельности. Народ — это собрание умов, а о каждом
отдельном уме можно сказать, что он представляет собой нацию в одной из ее форм,
в одном из ее проявлений. Несмотря на силу наследственности, сила солидарности
общественной среды оказывается иногда еще могущественнее; она может даже
изменить основные понятия человека о его собственном благе или о благе его
группы.
Подобно тому, как одни хотят свести психологию народов к их физиологии, а их
эволюцию к борьбе рас, другие желают все свести к экономическим отношениям и
борьбе классов. Первоначально эта доктрина была реакцией против учения философов
ХVIII века. Последние, убежденные, что в жизни народа законодательство значит
все, отождествляли самое законодательство с обдуманным действием законодателя.
Примером этого могут служить Мабли, Гельвеций и Гольбах. «Религия Авраама, —
говорит последний, — была, по-видимому, вначале деизмом, придуманным с целью
реформировать суеверия халдеев». «Чтобы преобразование Спарты не оказалось
мимолетным, — говорил, в свою очередь, Мабли, — Ликург проник, так сказать, в
самую глубину сердец своих сограждан и уничтожил в них зародыш любви к
богатству». Гражданские законы каждого данного народа обязаны были, по их
мнению, своим происхождением его политическому устройству и его правительству.
Сен-Симон и Огюст Конт показали ложность этой точки зрения: «Закон, учреждающий
собственность, — говорит Сен-Симон, — важнейший из всех; он служит основанием
общественному зданию». Идеи Сен-Симона оказали огромное влияние на Гизо, Минье и
Огюстэна Тьерри. Согласно Гизо, «чтобы понять политические учреждения,
необходимо знать различные социальные условия и их соотношения; чтобы понять
различные социальные условия, необходимо знать природу и отношения
собственности». По мнению Минье, политические учреждения также являются
следствием, прежде чем стать причиной. Феодализм уже существовал в потребностях,
прежде чем сделаться фактом. Освобождение коммун изменило все внутренние и
внешние отношения европейских обществ: «Демократия, абсолютная монархия и
представительная система были результатами этой перемены: демократия явилась

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *