ПСИХОЛОГИЯ

Психология французского народа

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

содействуя более обильному питанию и более равномерному распределению вещества
во всей совокупности органов; отсюда — большая способность к усиленному труду.
Этой физической энергии соответствует большая нравственная энергия, потребность
действовать, двигаться, расходовать силы. Холод сокращает также фибры кожи,
уменьшая этим испарину; вибрация во всех сжатых частях тела, по-видимому,
становится тогда труднее, и чувствительность требует для своего возбуждения
более сильных воздействий. Но раз страсти вызваны под влиянием той или иной
серьезной причины, они оказываются более глубокими и устойчивыми. Тяжесть
воздуха, его влажность, чистота и движения также имеют свое влияние. Постоянная
влажность, например, заполняя поры тела, замедляет циркуляцию жидкостей,
ослабляет сосудо-двигательную систему, лишает организм энергии, притупляет
чувствительность, словом, предрасполагает к медлительности и инертности
флегматического темперамента. Самая пища оказывает непосредственное влияние на
темперамент народов, на их характер. Согласно Пифагору, излишек мясной пищи
придает человеку и расам нечто суровое и дикое, в то время, как злоупотребление
растительной пищей ослабляет побуждения к деятельности. Новейшие ученые
подтверждают эти наблюдения. Древние варвары и краснокожие, поедавшие много
мяса, были воинственны и предприимчивы; народы, питающиеся фруктами и злаками,
как например, индусы, египтяне и китайцы, отличаются более мирным характером.
Племя Тода, живущее на Индостане и питающееся исключительно одним молоком,
славится своей кротостью. Наконец очертание почвы и характер растительности
также оказывают свое влияние. Лесистые страны когда-то создавали охотничьи
племена, обыкновенно варварские и деспотические, какие встречаются еще и в
настоящее время в Южной Америке (и какими населена была древняя Галлия); степи
способствуют образованию пастушеских. кочевых племен, живущих патриархальными
семьями и обреченных на периодические переселения.
Но Монтескьё впадает в крайность, когда хочет объяснить влиянием климата
малейшие черты национального характера. Если верить ему, то жара, например,
порождает трусость. Но разве римляне были трусливее германцев или галлов? разве
нумидийцы и карфагеняне, жившие в Африке, были трусливее римлян? разве эфиопы,
страна которых, быть может, жарчайшая в мире, не покоряли несколько раз Египта?
Многие народы и завоеватели вышли из жарких стран, как например, арабы при Омаре
и Османе, альмогеды и альморавиды. Что касается «жестокости», которая, по мнению
Монтескьё, также вызывается жарким климатом, то мы встречаемся с ней в истории
всех народов, в Греции, Риме, Италии, Испании, Англии, России, так же как в
Египте, Ассирии и Персии. Эскимосы живут в холодной стране, но это не мешает им,
по словам Элдиса, быть «такими же свирепыми, как населяющие их пустыни волки и
медведи».
Часто повторяется также мнение древних историков относительно чистосердечия и
простоты белокурых народов севера, с твердым, открытым характером, и
относительно большей сосредоточенности и скрытности смуглых и черноволосых
народов южных стран. Но эти черты — скорее результат расы и воспитания, чем
климата. Римляне обвиняли Карфагенян в двуличии и лживости; греки жаловались на
недобросовестность финикийцев; галлы и германцы, в свою очередь, презирали
хитрость римлян и греков. По мере продвижения к югу, говорит Монтескьё, более
сильные страсти увеличивают число преступлений: «всякий стремится занять по
отношению к другим то положение, которое благоприятствует этим страстям». Мы
охотно допускаем и только что показали, что под влиянием яркого солнца и жаркой,
но не тропической температуры химические реакции в организме происходят быстрее,
сама кровь делается горячее, нервы восприимчивее, а вследствие этого, эмоции —
страстнее и концентрированнее. Но это все, с чем можно согласиться. Монтескьё
утверждает, что в странах с умеренным климатом, как например во Франции, народы
— «непостоянны в своих обычаях, даже в своих пороках и добродетелях, так как
климат там не отличается достаточной определенностью, чтобы мог установиться
самый их характер». Мы охотно допускаем еще раз, что тогда темперамент менее
стремится развиваться в одном неизменном направлении: во Франции, например, он
более независим от внешней среды и более зависит с одной стороны от
наследственности, а с другой — от индивидуального образа жизни. Но причем же
здесь пороки и добродетели? Миллионы китайцев живут в таком же климате, как и
Франция, но разве они отличаются той же любовью к переменам, какая составляет,
как говорят, одну из характерных черт француза, так же как она составляла одну
из характерных особенностей галла? Тасманийцы, жившие на плодородном острове,
климат которого напоминает французский, питались раковинами и кое-какой рыбой,
добывавшейся ими с великим трудом; они ходили совершенно нагими и поедали
насекомых, гнездившихся на их собственном теле. Живя без правительства и вождей,
они были независимы одни от других и осуществляли идеал анархии; они были слабы,
подозрительны, злы, лишены всякого любопытства и вкуса.
Перенесите теорию Монтескьё в Азию или в Америку, и вы не встретите там ни
одного факта для ее поддержки.
Причины изменений, приписываемых влиянию физической среды, очень многообразны.
Они чаще связаны с условиями материальной и общественной жизни, чем с обитаемой
местностью. Бедствия, недостаточное питание, чрезмерный труд, антигигиенические
отрасли производства, сидячая жизнь, пребывание в городах — вот неблагоприятные
условия, большей частью социального характера, которые могут остановить или, по
крайней мере, замедлить телесное развитие. Даже рост, представляющий, однако,
расовый и наследственный признак, изменяется под влиянием социальной среды.
Таким образом ни отдельный человек, ни народ не представляют собой того, что
Молешотт называл «продуктом родителей, кормилицы, агеста и времени рождения,
воздуха, температуры, звука, света и проч.»; если это даже верно по отношению к
животной природе человека, то неверно по отношению к его нравственной и
общественной природе. Влияние физической среды обнаруживается главным образом в
форме того материала, который она доставляет воле и разуму, в тех проблемах,
которые она ставит им, в больших или меньших трудностях, на которые они и
наталкиваются в ней; и при этом значение умственного фактора все более и более
усиливается. Так, например, слишком значительное плодородие почвы может вызвать
наклонность к лености и роскоши, т. е. явления морального и общественного
характера. Если плодородие почвы не слишком велико и не слишком ничтожно, как
например во Франции, оно будет способствовать, при всех других равных условиях,
развитию интеллекта; бесплодие почвы в некоторых странах содействовало развитию
воли. Но все это скорее воздействие самого человека, нежели прямое влияние
природы. Нравы неодинаковы во внутренних и приморских городах, — в Отёни и
Марселе, например; известно также возбуждающее влияние морского воздуха. Но
физические причины и в этом случае играют второстепенную роль и часто
стушевываются вовсе; на первый план выступают неизбежно социальные условия. В
одном месте идет простая, однообразная жизнь, и люди привязаны к старым обычаям,
являясь врагами всяких перемен; в другом месте жизнь разнообразна, и характеры
более восприимчивы, деятельны, подвижны, воображение живее, люди склонны к

переменам и с увлечением принимают новинки, привозимые иностранцами.
Экономические сношения являются в этом случае наиболее важным фактором. Находясь
в различных климатах и внешних условиях, Марсель и Брест, как морские города,
представляют многие сходные черты.
Нельзя не признать того влияния, какое среда через посредство внешних чувств
оказывает на характер воображения; но и в этом случае главное значение имеет
психическое воздействие. Если даже у отдельных лиц настроение меняется, смотря
по тому, сверкает ли солнце или опускается туман, то как может непрерывное
повторение такого рода влияний не вызвать у народа известного постоянного
настроения, которое, в конце концов, войдет составным элементом в его средний
темперамент? Существуют климаты, вызывающие меланхолию, так же как существуют
климаты, предрасполагающие к веселью и беззаботности. Сила воображения,
склонность к мечтательности и даже к галлюцинациям более или менее развиваются в
зависимости от климата, внешней среды и общего вида страны. Все путешественники
констатируют, до какой степени естественно казалось им изменяться самим вместе с
переменой окружающей обстановки: Лоти, бретонец на родине Ива, становится
восточным жителем на Востоке. Доктор Лебон, изъездивший весь земной шар, говорит
нам, что на туманных, но оживленных берегах Темзы; на лагунах Венеции с
фантастическими перспективами; во Флоренции, перед лицом образцовых произведений
природы и искусства; в Швейцарии, на суровых снежных вершинах; в Германии, на
берегах старого Рейна с его древними замками и легендами; в Москве на берегах
реки, над которой возвышается Кремль; в Индии, Персии и Китае — мир идей и
чувств, вызываемых меняющимися внешними условиями, представляет те же различия,
что и самые эти условия». Во Франции мы встречаемся с самыми разнообразными
картинами природы, и понятно, что воображение туманной Бретани не могло походить
на воображение солнечного Прованса; вообще говоря, в душе французской нации нет
ничего пасмурного и мрачного. Мрачное настроение Байрона, его пылкое
воображение, неукротимая гордость, любовь к опасности, потребность борьбы,
внутренняя экзальтация составляют национальные черты англичан. По мнению Тэна,
эта совокупность диких страстей порождена климатом; утверждать это — значит
забывать и расу и индивидуальный характер, но не подлежит сомнению, что
географическая среда влияет на настроение.
Чтобы проникнуться недостаточностью теории географической среды, когда ей
придается исключительное значение, попробуйте совершить мысленно следующее
путешествие: двигайтесь по изотермической линии, соответствующей температуре
+10оC; вы пересечете старый континент через Ливерпуль, Лондон, Мюнхен, Будапешт,
Одессу, Пекин и северные острова Ниппона; вы увидите, что одна и та же средняя
температура не вызвала одних и тех же физических и моральных типов. Вы встретите
на вашем пути ирландцев, валлийцев, англичан, немцев, мадьяр, узбеков, татар,
монгол, китайцев и японцев. Одна и та же температура произвела греков и
готтентотов, т. е., другими словами, не произвела ни тех, ни других. В Европе
белокурые и «чистосердечные» немцы живут между смуглыми или желтыми и мало
чистосердечными народами, под одной и той же изотермической линией. Знойный
климат не помешал возникновению цивилизаций ацтеков, майя, финикийцев и древних
мексиканцев. На новом континенте, первых очагов цивилизации приходится искать
между тропиками, на плоскогорье Анагуака, на Юкатане и берегах Титикака. Итак,
не следует отделять вопроса о климатах от вопроса о расах. Виктор Кузэн, также
видевший только одну сторону проблемы, хотел убедить нас, что «историческая
эпоха, предназначенная к воплощению идеи конечного и следовательно движения,
свободы индивидуальности», должна была иметь своим театром страну с длинной и
изрезанной береговой линией, с невысокими горами, умеренным климатом и т. д.,
словом, — Грецию. Такого рода пророчества задним числом не особенно трудны. В
действительности, это воплощение идеи конечного, — если только здесь было
конечное, — имело место в Греции лишь в Афинах. Оно также хорошо могло бы иметь
место во Франции. Живой гений афинян настолько же способствовал этому, как
географическое очертание страны. Гегель, под влиянием которого находился Кузэн,
сам сказал: «пусть не ссылаются более на голубое небо Греции, потому что оно
бесполезно сверкает теперь для турок; пусть мне не говорят более о нем и оставят
меня в покое». Точно также и Францию создало не голубое небо Галлии, а французы.
В Америке мы встречаем людей (также часто среди ирландцев или шотландцев, как и
англичан), которые снова составляют себе состояние; после того, как они десять
раз наживали и теряли его. Следует ли приписать эту непреодолимую энергию, это
терпение и упорство американскому климату или же просто англосаксонскому
происхождению? Нельзя забывать также и англосаксонского воспитания в соединении
с честолюбием, развивающимся в еще новой стране, открытой для всех надежд.
В общем, физические причины могут лишь ускорить или замедлить социальные
перемены, и этим ограничивается, по замечанию Огюста Конта, почти все их
влияние. Конт прибавляет также, что не следует забывать обратного действия
общества на природу; оно мало-помалу «социализирует» ее. Мы увидим, что из
данных этнической психологии и этнической социологии, — двух наук, в которых
история должна искать своих основных начал, — вытекает то заключение, что
наследственные расовые свойства и географическая среда оказывали свое влияние
преимущественно в начале общественной эволюции. Изречение primum vivere, deinde
philosophari (сначала жить, а потом философствовать) находило тогда свое
применение, и самые существенные условия жизни доставлялись тогда материальной
средой: пища, жилище, одежда, орудия н оружие, домашние животные. Человеческий
мозг еще не достиг тогда такой самостоятельности, чтобы оторваться от внешней
среды: он представлял собой tabula rasa философов, гладкую поверхность, готовую
воспринимать все впечатления извне. С другой стороны, общественные сношения были
тогда еще слишком ограничены и несложны, чтобы противодействовать физическому
влиянию расы. Но на нацию, уже сформировавшуюся, внешняя среда оказывает очень
слабое действие. Вместе с тем и непрестанные смешения рас ослабляют и отчасти
нейтрализуют наследственные влияния, усиливая этим влияние социальной среды.
Таким образом этнические и географические факторы национального характера не
единственные и не наиболее важные. Социальные факторы, однообразие образования,
воспитания, верований более чем уравновешивают различия этнического характера
или обусловленные физической средой. Средиземные сардинцы не одного
происхождения с кельтами-пьемонтцами, а корсиканцы с кельто-германцами
французами; но это не мешает тем и другим жить в совершенном согласии между
собой. Поляки охотнее ассимилируются с австрийцами, нежели с русскими. Эльзасцы
— французы сердцем, несмотря на их германские черты. Кельтическая Ирландия не
любит Англии; а не менее кельтический Валлис слился с ней, так же, как и
Шотландия, тоже кельтическая в своей значительной части и между тем столь мало
похожая на родную сестру Ирландии. Французские эмигранты, очень многочисленные в
Пруссии, замечает Лазарюс, не отличаются в настоящее время ни по уму, ни по
характеру от немцев.
Человеческий дух торжествует над расой также, как и над землей; народы суть
«духовные начала».
Видеть в эволюции обществ лишь борьбу рас среди более или менее благоприятной
географической обстановки — значит замечать только одну сторону вопроса,
наиболее примитивную, наиболее относящуюся к периоду чисто животной жизни; это
значит вернуться в область зоологии и антропологии. Даже у доисторических рас
главнейшим двигателем общественного прогресса было производство в виду

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *