ПСИХОЛОГИЯ

Психология французского народа

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

какой-либо великой идеи и вызываемого ею чувства. Измените идею и дайте уму
другое направление, представивши новые соображения, и направление чувства также
изменится, потому что оно было не столько проявлением внутреннего бытия, сколько
результатом идейного стимула.
Второй чертой французской впечатлительности является и до настоящего времени ее
центробежный, экспансивный характер; это, по-видимому, главным образом кельтское
свойство. Впрочем оно довольно часто встречается у нервно-сангвинического
темперамента, который характеризуется не замкнутостью и интенсивностью чувства,
а скорее стремлением к его израсходованию, его внешнему проявлению. Отсюда можно
вывести важное следствие. Соедините вместе большое число людей, обладающих
такого рода впечатлительностью, требующей внешнего исхода, необходимым
результатом этого будет их быстрое и интенсивное воздействие друг на друга; это
значит, что между ними быстро установится взаимная симпатия, и все эти люди
будут охвачены одними и теми же чувствами. Сильное развитие социального
инстинкта во Франции, без сомнения, объясняется также интеллектуальными и
историческими причинами, но его первоначальнй зародыш следует искать, по нашему
мнению, в быстрой заразительности экспансивной чувствительности, при которой
способность поддаваться влиянию и оказывать влияние на других доходит до высшей
степени. В самом деле, существует ли на свете народ, на которого сильнее бы
влияла коллективная жизнь, чем на французов, постоянно ощущающих потребность в
общении и гармонии с окружающими? Одиночество тяготит нас: единение составляет
нашу силу и в то же время наше счастье. Мы не способны думать, чувствовать и
наслаждаться в одиночку; мы не можем отделить довольства других от нашего
собственного. Вследствие этого мы часто имеем наивность предполагать, что то,
что делает счастливыми нас, способно осчастливить мир, и что все человечество
должно думать и чувствовать, как Франция. Отсюда наш прозелитизм, заразительный
характер нашего ума, часто увлекающего другие нации, несмотря на прирожденную
флегму одних из них н на недоверчивую осторожность других. Обратную сторону
этого свойства составляет известная доброжелательная тирания по отношению к
окружающим, заставляющая нас во что бы то ни стало добиваться, чтобы они
разделяли наши чувства и мысли. Часто также те из нас, кто обладает менее
властной натурой, выбирают наиболее краткий путь и, недолго думая, начинают сами
разделять мысли и чувства других.
Народы бывают оптимистами, когда они обладают очень развитым
мускульно-сангвиническим темпераментом, а также когда они окружены веселой,
радующей сердце природой; они склонны тогда жертвовать будущим, в котором они
никогда не сомневаются, ради настоящего момента. Эти черты характера часто
встречаются во Франции и теперь. Вместе с хорошим расположением духа мы легко
проникаемся надеждой, верим в себя, во всех и во все. Француз любит смеяться.
Впрочем веселость в высшей степени общественное чувство. Она предполагает два
условия: во-первых, преобладание экспансивности над сосредоточенностью; немец и
англосакс не отличаются смешливостью; второе условие — возможность смеяться и
даже смеяться над другими, не опасаясь с их стороны злопамятства и мести; иногда
шутки обходятся слишком дорого; испанец и итальянец не любят смеяться.
Воля сохранила у французского народа тот порывистый, центробежный и
прямолинейный характер, каким она отличалась уже у галлов. Физиолог сказал бы,
что импульсивный механизм берет в нем верх над задерживающим. Как и у наших
предков, храбрость часто доходит у нас до дерзости, а любовь к свободе до
недисциплинированности; но так как наша воля проявляется скорее в виде внезапных
порывов, нежели медленных усилий, то мы скоро устаем хотеть и в конце концов
возвращаемся к заведенному порядку, к повседневной рутине. Недостаток
непосредственной воли заключается в чрезмерной внезапности решений, отсюда
иногда то легкомыслие и сумасбродство, в которых нас упрекают. Зато наша
непосредственная и экспансивная воля имеет то преимущество, что всегда следуя
первому движению, приводит к правдивости. Притворство требует размышления и
сдержанности; хитрые планы предполагают предусмотрительность и настойчивость;
нам недостает этих способностей. Француз, согласно своему традиционному типу,
искренен и откровенен по темпераменту. Одно воображение или желание блеснуть
перед толпой может заставить его более или менее сознательно извратить истину:
он фантазирует и прикрашивает; чаще всего это не расчет, а избыток веселья. Он
всегда немного гасконец, даже когда по происхождению кельт или франк.
У натур, характеризующихся живой впечатлительностью и порывистой волей, можно
ожидать встретить ум также решительный и прямолинейный, который, подобно лучу
света, устремляется вперед, не оглядываясь вокруг себя. Наше первое
интеллектуальное качество — понятливость. Оно имеет свои достоинства и
недостатки; ею обусловливается быстрота усвоения, но последнее иногда бывает
недостаточно прочно; она сообщает уму как бы ковкость, которая при изменчивых
обстоятельствах может влечь за собой непостоянство; она иногда мешает также
углубляться в подробности, позволяя слишком быстро схватить общие стороны.
Сент-Эвремон говорил: «Нет ничего недоступного уму француза, лишь бы он захотел
дать себе труд подумать»; но он, по природе своей, мало склонен к этому:
уверенный в гибкости своего ума, всегда торопящийся достигнуть цели, он
произносит слишком поспешные суждения. Если последние редко бывают не верны во
всех частях, то они часто неполны и односторонни. А так как сторона, наиболее
доступная первому взгляду — внешняя, то нельзя удивляться, что средние умы во
Франции часто оказываются поверхностными. Их спасает верность и точность первого
взгляда, позволяющие в одно мгновение разглядеть то, для чего более
тяжеловесному уму потребовался бы час.
В умах, отличающихся быстротой и понятливостью, любовь к ясности является
неизбежно: все туманное составляет для них препятствие, стесняет их естественный
размах и потому антипатично им. Равным образом, круг идей, благоприятствующих их
естественным свойствам, должен особенно нравиться им. Французы особенно склонны
ко всякому упрощению. Эта любовь к упрощению в свою очередь вполне согласуется с
отвлеченными и общими идеями, имеющими в наших глазах еще и то преимущество, что
они наиболее легко передаваемы и, так сказать, наиболее социальны. Мы любим
ясность до того, что устраняем все, что может лишь наводить на мысль;
неопределенное, смутное представление не имеет для нас никакой цены, хотя бы оно
вызывало известные чувства и даже зачатки идеи. «Истина, — сказал Паскаль, —
тонкое острие»; только это острие и ценится нами. Это было бы хорошо, если бы мы
всегда могли точно попасть в математическую точку; но для всякого несовершенного
ума неопределенная и широкая идея часто заключает в себе больше истины, чем
точная и узкая.
Свойствами ощущения и чувств определяется характер воображения: француз, вообще
говоря, лишен сильного воображения. Его внутреннее зрение не отличается
интенсивностью, доходящей до галлюцинации, и неистощимой фантазией германского и
англосаксонского ума: это скорее интеллектуальное и отдаленное представление,
чем конкретное воспроизведение, соприкосновение с непосредственной

действительностью и обладание ей. Склонный к выводам и построениям, наш ум
отличается не столько способностью восстанавливать в воображении
действительность, сколько открывать возможное или необходимое сцепление явлений.
Другими словами, это — логическое и комбинирующее воображение, находящее
удовольствие в том, что было названо отвлеченным абрисом жизни. Шатобриан, Гюго,
Флобер и 3оля — исключения среди нас. Мы более рассуждаем, нежели воображаем, и
мы всего лучше рисуем в нашем воображении не внешний, а внутренний мир чувств и
особенно идей.
Любовь к рассуждению часто мешает наблюдению. Сказанное Миллем об Огюсте Конте
приложимо ко многим французам: «Он так хорошо сцепляет свои аргументы, что
заставляет принимать за доказанную истину доведенную до совершенства связность и
логическую устойчивость его системы. Эта способность к систематизации, к
извлечению из основного принципа его наиболее отдаленных последствий и
сопровождающая их ясность изложения кажутся мне преобладающими свойствами всех
хороших французских писателей. Они связаны также с их отличительным недостатком,
представляющимся мне в следующем виде: они до такой степени удовлетворяются
ясностью, с какой их заключения вытекают из их основных посылок, что не
останавливаются на сопоставлении этих заключений с реальными фактами… и я
думаю, что этот именно недостаток позволил Конту придать своим идеям такую
систематичность и связность, что они принимают вид позитивной науки».
Характер чувствительности и воли определяет собой не только форму и естественные
свойства ума, но также и выбор предметов, на которые направляется мысль: можно
поэтому предвидеть, что французскому уму наиболее отвечают общественные и
гуманитарные идеи. В применении к обществу, общие идеи становятся возвышенными и
великодушными; они-то именно и имели всегда во Франции наиболее шансов на успех.
Гейст и Лазарус, занимавшиеся психологией народов, констатировали эту склонность
отрываться от своей личности ради идеи, иногда даже ради «идейного существа». Мы
все представляем себе и всего желаем, без сомнения, не в форме вечного, как
Спиноза, но, по меньшей мере, в форме универсального. Ради этого мы подвергаем
наши идеи тройной операции: немедленно же по их зарождении мы объективируем их
на основании того картезьянского и французского принципа, что «все ясно мыслимое
истинно»; затем, так как всякая истина должна быть универсальной, мы возводим
наши идеи в законы; наконец, так как сама всеобщность неполна, если не
охватывает собой фактов, мы обращаем наши идеи в действия. Эта потребность в
объективной реализации — настоятельна; наше интеллектуальное нетерпение не
мирится ни с какими компромиссами. Мы никогда не удовлетворяемся одним
платоническим созерцанием: мы догматичны и вместе с тем практичны. Когда наш
догмат оказывается истинным, получается наилучшая возможная комбинация, и мы
способны тогда на великие дела; но если, на несчастие, наши раз суждения ложны,
мы идем до последних пределов нашего заблуждения и в конце концов разбиваем лбы
о неумолимую действительность.
Эти врожденные свойства расы в соединении с латинской культурой должны были
повести к французскому рационализму. Уже у римлян «рассудок» играл руководящую
роль, приняв у них форму универсального законодательства; но там это делалось с
целью господства: римский космополитизм гораздо более заставлял мир служить
Риму, нежели Рим миру. Католицизм поднялся на более общечеловеческую точку
зрения. Наконец, под действием римского и христианского влияния, Франция
оказалась способной поставить рационализм на его высшую ступень, отделив его от
политических и религиозных интересов и придав ему философское значение.
Французский рационализм основан на убеждении, что в мире действительности все
доступно пониманию, если не для настоящей несовершенной науки, то, по крайней
мере, для будущей. Немецкий ум, напротив того, всюду усматривает нечто
недоступное пониманию и предполагает, что этим нечто можно овладеть лишь
чувством и волей; он допускает в мире действительного внелогическое или нечто,
стоящее выше логики. Ниже разума стоит нечто более основное, а именно —
природа; отсюда германский натурализм; выше разума, стоит божественное; отсюда
германский мистицизм. Кроме того, так как стоящее ниже и выше разума сливается в
один непроницаемый мрак, то в конце концов натурализм и мистицизм также
сливаются в германском уме. Французскому уму, напротив того, чужды натурализм и
мистицизм; не удовлетворяясь грубым и темным фактом, он не удовлетворяется также
и еще более туманными чувством и верой; он более всего любит разум и аргументы.
Немцы и англичане горячо упрекают французов за их веру в идеал, в рациональную
организацию общества, за их любовь к идеям, а особенно — ясным и отчетливым.
Этого рода упреки нашли отголосок в Ренане и Тэне. По их мнению, человек,
обладающий одними ясными идеями, никогда не постигнет ничего в сфере жизни и
общества, где преобразования совершаются глухо и смутно и где необходимые
действия не всегда могут быть обоснованы доказательствами. Без сомнения; но одно
дело довольствоваться в области науки или жизни уже имеющимися ясными идеями, не
ища ничего более, и другое дело — добиваться ясности даже в самых туманных
областях и желать все увидеть при ярком свете. Все простое и ясное находится не
на поверхности, а на самой глубине; осуждению должна подвергнуться не эта
истинная, а та мнимая ясность, которой наша нация несомненно слишком часто
довольствуется. Полурешение кажется ей яснее полного решения, и она думает, что
поняла часть, не успевши понять всего; это — двойная иллюзия, являющаяся
результатом французского нетерпения и особенно опасная в сфере общественной
жизни. Мы могли бы с еще большим основанием, нежели немец Гёте, вскричать:
«Света, более света!23».
Разум «необходимо стремится к единству», как говорил Платон. Наша любовь к
единству еще более сближает нас с древними, а особенно с римлянами, которые
развили ее в нас. Она порождает известную интеллектуальную нетерпимость по
отношению ко всему, что отдаляется от господствующего мнения, а иногда даже и от
нашего собственного, которое мы естественно склонны признавать единственно
рациональным. Наш ум по инстинкту доктринерский. К счастью, наше стремление
приобрести симпатию других заставляет нас делать им многие уступки.
Предположите умственные свойства французов достигнувшими высшей степени
развития, и вы получите ту способность анализа, которая иногда разрешает самые
запутанные вопросы, не уступает в утонченности самим явлениям, разлагает их на
элементы, доступные пониманию, определяет их, классифицирует и подводит под ярмо
законов. Вы получите также тот талант дедукции, который позволяет следить за
развертывающеюся нитью аргументации через все лабиринты, не упуская ни одного
звена из цепи причин и следствий; вы получите диалектику, напоминающую
диалектику греков, но более здравомыслящую и менее софистическую. Вы получите,
наконец, дар упрощать действительность, сводя ее, как делают математики, к ее
существенным элементам и получая таким образом ее верное, хотя и отвлеченное
воспроизведение, яркую проекцию на плоскость нашего ума. Присоедините к этому
умению разложить на составные элементы и объяснить существующее еще более редкую
способность угадать возможное и долженствующее быть, и вы получите способность
математического и логического творчества, так часто встречавшуюся во Франции.
Математика всегда была одной из наук, в которой Франция особенно отличалась;
даже и теперь наша школа геометров стоит в первом ряду. Геометрический ум не
мешает умственной утонченности: разве не были Декарт и Паскаль одновременно
строгими математиками и тонкими мыслителями? Способностью открывать соотношения,
характеризующей французский ум, объясняется, что мы находим удовольствие в том,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *