КРИМИНАЛ

Антиквары

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

— Да всякие мелочи! Поделиться едой, сходить за водой к
реке. Сам видел, как она помогала шоферу Плотского мыть
машину. — Казаков вдруг задумался, потом окинул Бугаева
оценивающим взглядом: — И вообще, мне кажется, что Лена в
него влюблена.
— В шофера?
— Нет, в самого директора.
Бугаев встал со скамеечки.
— Спасибо. На всякий случай запишите мой телефон. Вдруг
вспомните фамилию, место работы кого-то из своих партнеров —
позвоните. — И глядя, как Виктор Николаевич записывает
телефон, добавил. — А план, который вы нарисовали, я
реквизирую. С вашего разрешения.
Казаков вырвал листок, протянул Бугаеву. Когда майор
подходил к проходной, Казаков его окликнул. Он бежал
следом, легко и пружинисто.
— Семен Иванович! Вспомнил. — Виктор Николаевич,
довольный, улыбался. — Такая простая фамилия — Травкина. Я
пошел в другой корпус, а там на газоне траву косят. Вот и
вспомнил.
— Спасибо, — улыбнулся в ответ Бугаев. — Это уже что-то!
— Только вы про сигареты… — Казаков прижал палец к
губам. — Ни-ко-му.

9

К концу рабочего дня в кабинет полковника заглянул
Белянчиков, молча положил на стол старенькую, выцветшую
папку, на которой было написано: «Дело • 880». И еще:
«Военный трибунал г. Ленинграда. Хранить постоянно.
Начало 12/VII 43 г.».
— Всю надо читать или ты изложишь самую суть?
— Начни, — многообещающе сказал Белянчиков. — Тебе это
будет интересно вдвойне. А если о сути — так это папочка
про хозяина комнаты с камином. Он же, если я не ошибаюсь,
хозяин шкатулки с драгоценностями…
Полковник заинтересованно раскрыл папку. Маленький
желтый листок выпал оттуда. Корнилов взял его в руки. Это
была полуистлевшая записочка, торопливо написанная
карандашом: «Сходи к Вере в Гостиный двор вход с Невского
ф-ка медучнаглядных пособий внутри двора. Пусть она срочно
сходит к Максу пусть тот все бросит и поможет меня спасти
надо нанять защитника нет ли кого знакомого у Сережи
милицейской шишки, словом спасайте иначе я погибну умоляю во
имя всего святого все надо сделать быстро примите все
возможные меры нет ли у Миши связи в судебном мире. Целую
вас».
Крик о помощи.
«Наверное, записку перехватила охрана при попытке
передать из тюрьмы», — подумал Игорь Васильевич.
А дело в синенькой папке на первый взгляд заключалось
банальное. Но в своей банальности страшное. Один мужчина —
директор продовольственного магазина и две женщины —
продавщицы «путем обвешивания и обмана потребителей
экономили и расхищали продукты» в блокадном Ленинграде.
Воровали у людей, умиравших с голода. Протоколы допросов,
очных ставок, показания, описи имущества. И новые
показания: «На первом допросе я дал следствию ложные
показания, но сейчас я прочувствовал, что, скрывая основных
виновников преступления, я делаю вред государству. Хочу
рассказать всю правду.» А через несколько страниц еще более
полное, более «искреннее» признание…
Корнилову стало не по себе. Он почувствовал смутное
раздражение на Белянчикова, подсунувшего ему эту папку, на
себя — за то, что принялся ее листать! Ему не раз
приходилось листать похожие синие папочки. И за
обесцвеченными, выгоревшими от времени строчками всегда
вставали такие яркие, такие горькие воспоминания, что он
надолго терял душевное равновесие Белянчикову было интересно
читать синие папки. Он узнавал из них о том, как много лет
назад в его родном городе рядом с героизмом уживались
стяжательство и подлость. А Корнилов узнавал среди
обманутых и обвешенных себя и никак не мог отделаться от
привычки подсчитывать украденные килограммы хлеба и масла,
обозначенные в протоколах, и прикидывать, сколько ребят из
его класса можно было бы кормить этим хлебом и маслом. И
как долго. Вдобавок к жидкому соевому супу, который стали
давать весной 1942-го. Для него события, описанные сухим
языком судопроизводства, были частью его жизни. Со
стяжателями и ворами у него были старые счеты.
…В мае ему принесли повестку, приглашали прийти в 30-ю
школу на Среднем проспекте. Игорь пришел. Оказалось, что
собрали всех учеников школы, оставшихся в городе и
переживших самое тяжелое блокадное время. Собрали не для
учебы, а немножко подкормить.
Ребята с трудом узнавали друг друга. Подходили,
спрашивали «Ты такой-то?» Похожий на тень человек улыбался и
кивал. И происходило словно бы новое знакомство со старыми
друзьями. Только осталось-то их совсем немного…
Незнакомая учительница, сверившись с классным журналом их
третьего «Б», выдала талоны на обед. Обед состоял из
тарелки соевого супа. Но не столько этот суп, сколько
возможность опять быть вместе, в коллективе, преобразила
ребят. Очень быстро они оттаяли, у большинства исчезла
засевшая, казалось, навечно печаль в глазах. И уже слышался
смех, и хоть и робко, но они пытались играть.
Очень недолго кормили ребят супами в какой-то столовой на

Среднем проспекте. Потом, явившись в один прекрасный день к
этой столовой, они нашли ее закрытой. Пришла учительница,
объявила, что сегодня обеда не будет, а завтра чтобы все
приходили на 10-ю линию, в дом 4. Кормить теперь будут там.
И никаких объяснений. В новой столовой тот же суп оказался
и гуще, и вкуснее. Мальчики радостно удивились — почему бы
это? Соя-то везде одинаковая. А потом узнали — повара и
официантки в той столовой воровали. «Гады! — говорили
ребята между собой. — Взгрели бы их хорошенько!»
В новую столовую Корнилов ходил до самой осени, до
отъезда в эвакуацию. И только один раз остался без супа —
официантки едва успели расставить тарелки, как рядом со
столовой разорвался снаряд. Осколками повыбивало окна, в
суп полетели стекла, известка. Кое-кого из ребят
поцарапало. Хорошо, что столовая была в полуподвальном
помещении. Перепуганная учительница металась от стола к
столу, проверяя, не ранен ли кто всерьез. Потом,
обессиленная, села на стул и, улыбнувшись, сказала.
— Ну вот, ребятки, без супа, но зато живые.
Уж сколько воронок от снарядов и бомб видели ребята за
это время, сколько разрушенных домов, погибших людей, а не
утерпели — побежали собирать осколки. Игорь нашел осколок,
похожий на всадника с лошадью. Он был еще теплый, с
острыми, словно бритва, краями. Корнилов даже увез его в
эвакуацию, в пермское село Сива. И там сменялся с одним
местным мальчиком на две шаньги.
Белянчиков заметил, что полковник перестал листать папку
и задумчиво смотрит в окно. Сказал:
— Ну, не сволочи ли?!
Корнилов ничего не ответил, стал ожесточенно листать
страницу за страницей. Задержался на листке с просьбой о
помиловании- «30 декабря я приговорен военным трибуналом
города Ленинграда к расстрелу. Я виноват в использовании
поддельных талонов на хлеб, отоваренных в находящемся в моем
ведении магазине, и признаю свою вину. Это первое и
единственное преступление за всю мою трудовую жизнь. Во имя
двух моих братьев, находящихся в РККА, и моей больной жены
прошу пощадить меня и даровать мне жизнь, которую я готов
отдать на борьбу с жестоким врагом Родины на фронте, и прошу
дать мне возможность доказать глубокое мое раскаяние.
Грачев».
Дальше шли документы из Верховного суда с сообщением о
помиловании и замене высшей меры пятнадцатью годами. В 1947
году — новая просьба о помиловании. И снова удовлетворение.
А дальше… Корнилов вторично перечитал документ,
отказываясь верить своим глазам. Но документ был подлинный
19 сентября 1953 года Коллегия по уголовным делам городского
суда, рассмотрев уголовное дело • 880… по вопросу о
перерасчете размера хищения, произведенного Грачевым,
постановила исчислить размер хищения не по рыночным, а по
государственным ценам, действовавшим в 1942-1943 гг.
— Ну и ну! — не выдержал Корнилов Белянчиков только и
ждал, когда полковник закончит чтение.
— Дикая несправедливость! — Он вскочил со стула. —
Продавал ворованный хлеб на черном рынке, выменивал на
червонное золото, на драгоценные камни, а как расплачиваться
— только по государственным ценам!
— Да разве в этом дело!
— И в этом! — сердито бросил майор. — Подлецу жизнь
сохранили! Другой бы век благодарил — а этот судиться со
своими благодетелями стал! А судьи!? Тоже хороши!
По-моему, дикая несправедливость.
— Суду было виднее, — сухо сказал Корнилов. — Побереги
свои нервы. Мы же не знаем всех обстоятельств.
Белянчиков посмотрел на шефа с удивлением. Лицо у
полковника стало замкнутым, неприветливым. На скулах играли
желваки.
— Ну, что ты так смотришь? — сказал Корнилов. — Есть
вещи посерьезнее.
— Понимаю! — с иронией сказал майор. — Сейчас ты
скажешь о том, что преступник всю жизнь прожил в страхе, что
он даже пить перестал, боясь проговориться, а перед смертью
его заела совесть.
— А что? — согласился Корнилов. — Ты все правильно
излагаешь. Только почему он всю жизнь в страхе прожил?
Почему проговориться боялся? И почему так и не
попользовался награбленным!
— А может, и попользовался? — возразил Белянчиков, но
полковник не обратил внимания на его слова.
— Причина одна, — продолжал он, — наш образ мыслей,
стяжателей ненавидят у нас больше всего.
— Ты, Игорь Васильевич, идеалист. Да ведь дня не
проходит, чтобы газеты не сообщили про какого-нибудь хапугу.
— Правильно! — сказал полковник. — Сообщают. Про
пойманных хапуг. Потому что не держатся они у нас на плаву.
С нашей помощью или без нашей — тонут. — Он стукнул ладонью
по столу, словно давая понять, что с теоретической частью
покончено. — Выкладывай остальное, — поторопил он майора.
И отодвинул от себя папку.
— Остальное — как и следовало ожидать. Работал этот гад
опять в торговле, воровал, небось, потом ушел на пенсию, а
год назад умер… Своей смертью. В комнате с камином.
— А родственники?
— Братья с войны не вернулись. Жена умерла в пятьдесят
третьем.
«Пока Грачев сутяжничал», — подумал Корнилов.
— А других родственников бог ему не дал. И правильно
сделал.
— Значит, драгоценности принадлежали Грачеву?
— Если ты считаешь слово «принадлежали» в данном случае
уместным. Ведь он их на ворованное масло выменивал. На
водку. И брал только старинные. И не скупал, как его
сообщницы, ни картин, ни фарфора… Знал, что рано или

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *