КРИМИНАЛ

Антиквары

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

стыдно, полковник никак не мог понять.
— Вы мне объясните не торопясь, — попросил он. — Что у
вас случилось?
— Я сказала вам… — Остальных слов Корнилов не
расслышал потому что Травкина перешла на шепот.
— Вы из телефонной будки говорите? — догадался он.
— Да. С Петроградской.
— Можете приехать сейчас?
Травкина долго молчала, и полковник понял, что она
стесняется официальной обстановки.
Они договорились что Корнилов встретит ее у подъезда на
Литейном.
— Вы меня простите, пожалуйста, — сказала Травкина вместо
приветствия. — Я так виновата перед вами. Но вы поймете —
у вас глаза добрые. И грустные. — Она смотрела на
Корнилова смущенно.
— Не волнуйтесь Елена Сергеевна, — Корнилов слегка опешил
от такого заявления. — Давайте пройдемся по бульвару и вы
мне все спокойно расскажете.
— Хорошо, что по бульвару. — Травкина взглянула на
полковника с благодарностью. — У меня не хватило бы духу
исповедоваться в кабинете сидя перед вами за столом.
Она напомнила Корнилову растерянную школьницу
провалившуюся на экзамене, не обращающую внимания на свои
внешний вид на помятую кофточку растрепанные волосы, всю
ушедшую в свои переживания.
Они медленно пошли между чахлыми липами неухоженного
бульварчика. Полковник не торопил Елену Сергеевну, ждал,
когда она соберется с духом.
— Я наверное прискакала в обеденное время? — спросила
Травкина.
— Не беспокойтесь. Найду время перекусить.
— Так вот. — Елена Сергеевна вздохнула глубоко. — Рядом
с вами идет лгунишка. Да. Да. Я все наврала. — Тут же
она спохватилась. — Не все конечно, но в главном.
— Может быть, сядем на скамейку? — предложил Корнилов.
— нет! — Она энергично тряхнула своими кудряшками. —
Язык у меня не повернулся сказать вам в прошлый раз об этом.
Ведь я люблю его! — В ее голосе звучала неподдельная
горечь. — И он слава богу оказался совсем ни при чем!
Только мне могли прийти в голову такие идиотские мысли! —
Елена Сергеевна посмотрела на Корнилова с мольбой. — Я
говорю о Павле Лаврентьевиче. О Плотском. Смешно да?
— Почему же смешно? — сказал Корнилов, начиная
догадываться, о чем умолчала Елена Сергеевна в предыдущем
разговоре.
— Смешно! — упрямо повторила Травкина. — Вы же его не
знаете, поэтому так и говорите Плотскому за шестьдесят.
Старик, — сказала она с горечью, но тут же изменила тон. —
Но попробуйте найти таких обаятельных остроумных людей среди
молодежи! Таких внимательных! — Она дотронулась до руки
Корнилова. — Игорь Васильевич мне сорок лет, а я не видела
жизни. — В глазах у Травкиной стояли слезы и полковник
поразился тому, как резко меняется ее на строение. Ему
хотелось прервать ее заставить говорить о том, что его
сейчас больше всего интересовало, но он не мог этого
сделать.
— Двадцать лет назад у меня был муж-пьяница! — Травкина
произнесла эту фразу с омерзением. — Он не смог мне дать
ребенка! И все эти годы я одна. Ожегшись на молоке. Да я
и сама. — Она отрешенно смотрела в сторону. — Мужчины не
слишком-то балуют меня своим вниманием. И вдруг — Павел
Лаврентьевич! Такой… — Елена Сергеевна беспомощно
взглянула на Корнилова, не в силах найти подходящего слова.
— Такой великолепный!
Несколько минут они опять шли молча. Наконец, Травкина
собралась с духом.
— Я видела, что Миша ссорился с ним.
— С Павлом Лаврентьевичем?
— Да.
«Любопытно, — подумал Корнилов — Сначала Гога дерется с
шофером директора, а потом ссорится с самим директором. А
потом его находят тяжело раненным…» — И спросил:
— Из-за чего они ссорились?
— Ума не приложу! Ссоры у нас на поляне такая редкость.
— Она осеклась. — Нет, ссоры бывают, и даже очень горячие,
но только из-за игры. Ну, знаете, кто-то упустит мяч, когда
решается игра. Особенно если игра престижная…
Полковник посмотрел на Травкину с недоумением.
— Ну как же вы не понимаете?! — нетерпеливо сказала она.
— Подберутся классные игроки, переживают болельщики, а тут
случайно затесался мазила! Кто-то под горячую руку отпустит
острую шуточку. Не каждый способен стерпеть.
— Бывают и драки?
— Нет! Драки — редкость. Публика у нас приличная. Если
до этого дойдет — разведут по сторонам.
— Из-за чего же они ссорились? И что общего у Миши с
директором?
— Ах, если б я знала! — с огорчением ответила Травкина.
— Директор был так сердит! А ведь они никогда не играют на
одной площадке. Павел Лаврентьевич обычно становится с
новичками или играет в кругу. Миша, конечно, не мастер, но
крепкий игрок.
— Значит, у вас там все по рангам?
— Ну что вы! Вся прелесть в том, что никаких рангов.
Никто не интересуется служебным положением. — Она не поняла
иронии полковника. — Все зависит от твоего умения.

— Из-за чего же все-таки сердился Павел Лаврентьевич?
— Я его спросила.
— Спросили? — удивился Корнилов.
— Да. Когда узнала от вас, что Мишу ранили. Я позвонила
Павлу Лаврентьевичу на работу. Попросила о встрече.
— Он не удивился?
— Не знаю. Он так владеет собой. — В голосе Травкиной
сквозило восхищение.
— И что он вам ответил?
— Пожал плечами и сказал рассеянно: «Миша? Миша… Это
какой же Миша, Еленочка? Там столько народу».
— И все?
— Все. Видите, он его даже не запомнил. Значит,
поспорили из-за какого-то пустяка! И к нападению на Мишу
Павел Лаврентьевич никакого отношения не имеет. А мне бог
знает что примерещилось. И вас я зря от дела оторвала. —
Травкина робко посмотрела на полковника. — Но ходить с
камнем на душе… Гадко.
— Елена Сергеевна, не обижайтесь на мой бестактный
вопрос. — Корнилов внутренне собрался, ожидая бурной
реакции собеседницы. — А Павел Лаврентьевич отвечает вам
взаимностью?
— Он, он?.. — растерялась Травкина. — Он очень добр,
внимателен. — И сказала умоляющим шепотом. — Павел
Лаврентьевич не знает о моем чувстве.

17

— Ну, как вам понравилась эта дамочка? — спросил Бугаев
полковника, встретив его в коридоре управления.
— По-моему, человек хороший Добрый, — ответил Корнилов.
— Только неустроенный.
— Хороший человек не профессия. — Бугаев все еще не мог
забыть, как Елена Сергеевна провела его.
— Конечно, Сеня. — В голосе полковника Бугаев
почувствовал иронию. — Хороший человек-это такая малость.
Только тому, кто придумывает афоризмы вроде твоего, я бы с
людьми запретил работать. — Он круто развернулся и пошагал
к своему кабинету Бугаев озадаченно посмотрел ему вслед.
Корнилову еще и раньше не понравились нотки
пренебрежения, промелькнувшие в словах Бугаева о
«бутылочном» приработке Елены Сергеевны. Мало ли какие
обстоятельства складываются в жизни?! Ему, конечно, было
досадно, что Травкина таким образом восполняет прорехи в
своем бюджете — с ее образованием можно было бы без труда
найти себе другую, более денежную работу, — но он знал, что
современная молодежь в таких делах не слишком щепетильна. И
он держал в таких случаях свою щепетильность при себе, никак
не давая почувствовать свое недоумение собеседнику.
Полковника зло разбирало, когда он слышал, как иные люди
свысока бросают слово «торгаш» о каждом, кто стоит за
прилавком магазина. Не то чтобы Корнилов не любил этого
слова, — просто он считал его определяющим уровень
нравственности человека, а не принадлежность к конкретной
профессии. Для него торгашество было синонимом
бессовестности и беспринципности. В его повседневной
практике приходилось встречать немало «торгашей» самых
разных профессий. Даже торгашей-ученых и
торгашей-журналистов.
Игорю Васильевичу и самому понадобилось немало времени,
чтобы составить четкое представление о ценностях подлинных и
мнимых. Но однажды придя к какому-то заключению, он
старался придерживаться его всю жизнь.
Глубокой осенью сорок второго года, эвакуированный по
Ладоге из осажденного Ленинграда, он попал в пермское село
Сива, в детский дом. Директором детского дома была
Викторина Ивановна, завучем — Вера Ивановна. И по возрасту,
и по характеру они очень отличались друг от друга. Прямо
два полюса. Даже в том, как ребята за глаза их называли —
Викторина и Верушка, — сразу чувствовались характеры.
Молодая. — Корнилов сейчас думал, что в сорок втором —
сорок третьем ей было лет тридцать, не более, — красивая,
энергичная Викторина и совсем седая, старенькая, как
казалось ребятам, тоже красивая и всегда благожелательная
Верушка.
Женщины эти, о личной жизни которых воспитанники,
маленькие эгоисты, знали очень немного, удивительным образом
дополняли друг друга. Нервная порывистость первой
сглаживалась самообладанием и спокойной добротой второй.
Обеих ребята очень любили, хотя часто доставляли им
огорчения и даже серьезные неприятности.
«Викторина разбушевалась» — как порыв ветра, прошелестит
внезапно такое известие по холодным коридорам двухэтажного
бревенчатого дома, — и все затихали, старались сделаться
незаметнее. Прекращались шумные игры, споры. Самые заядлые
лентяи брали учебники и делали вид, что усердно готовят
уроки. А вдруг Викторина заглянет в комнату? Но Викторина
была отходчива и «бушевала» недолго. Крепко выругав
набедокурившего, расплакавшегося воспитанника, она иногда не
выдерживала и плакала вместе с ним.
«Викторина сказала». Эти слова действовали на
воспитанников так же неотразимо, как и другие два «Верушка
просила» Нравственный авторитет обеих был в разношерстном
коллективе очень высок. Это сейчас, когда Корнилов
вспоминал свои детдомовские годы, он употреблял слова
«нравственный авторитет», — а в те годы ребята просто хорошо
знали — ни Викторина, ни Верушка не сделают
несправедливости, никогда не обманут, не покривят душой.
Очень не любила Викторина Ивановна даже малейших
проявлений торгашества. А воспитанники были небезгрешны.
Играли в перышки «на интерес», меняли остатки вывезенных из
Ленинграда вещей на хлеб и шаньги на любимое лакомство —
круги замороженного молока с толстым желтым слоем сливок

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *