КРИМИНАЛ

День гнева

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

и утешал в течение двух лет, воткнул тебя на какой-то конкурс — красоты
ли, на лучшую фотомодель, манекенщиц — не знаю. Первого места ты, конечно,
не заняла, но тебя заметил второй седой гражданин и (ты уже пообтерлась,
движением позанималась), тоже утешая, пристроил в ресторанный кордебалет.
Ну, а там поклонники от рэкетира до банкира. И спокойная гавань, наконец —
Сергей Сергеевич. Судя по говору, с юга. Ростовская что ли?
— Где ты все про меня разнюхал, мент?
— Да не разнюхивал я, Танюша, — после первого проигранного сета на
ярмарке Сырцов удачно набирал очки. — Просто профессия у меня такая —
угадывать, — он снова поднял рюмку. — За Москву!
— Пропади она пропадом, — добавила Татьяна и по-мужски махнула
рюмашечку.
Выпил и Сырцов, вертя рюмку в пальцах и глядя на нее же, спросил:
— Как ты узнала про меня?
— Заметила. Ты же за мной, как хвост. Вот я и заметила.
— Врешь ты. Ты не могла заметить меня, я бы почувствовал это. Я —
хороший сыщик, Танюша. Сергей Сергеевич сказал?
— Да иди ты! — послала куда надо Татьяна и быстренько разлила по
второй. — Давай за наш фарт, чтобы не кончался!
— Будем считать, что и у меня фарт, — не особо согласился Сырцов, но
выпил.
Она скривилась от лимона, зажмурилась, помотала головой и вдруг
встала. И его попросила:
— Встань.
Он, не торопясь, поднялся, встал напротив и попросил тоже. Попросил
ответить:
— Зачем я тебе понадобился?
Правая ее рука коснулась его здоровенной шеи, проникла под рубашку,
погладила по плечу, дошла до мощной мышцы и вновь вернулась к шее,
соединясь с левой. Она обняла его и призналась:
— Вот за этим, — и умело поцеловала. Поцелуй длился долго. Потом она,
оторвавшись, поинтересовалась: — У тебя чистые простыни есть?
— Есть, — ответил он и вышел в прихожую, искать в стенном шкафу
чистые простыни.
Она деловито отодвинула журнальный столик, и диван превратился в
кровать.

12

Его рабочий день начался с визита к кинозвезде. Ровно в уговоренные
двенадцать часов Роман Казарян позвонил в квартиру на Котельнической, и
дверь тотчас распахнулась. Открыла сама кинозвезда.
— Натали, радость моя, подружка… — Роман припал губами к звездному
запястью, потом перевернул ручонку, поцеловал в ладонь. Глядя с грустным
умилением на седую с малой проплешиной голову Казаряна сверху, сексуальная
мечта юнцов семидесятых годов погладила левой рукой (правую он по-прежнему
не хотел отдавать) его по волосам и, в джокондовской полуулыбке,
откликнулась в унисон:
— Любимый разбойник мой Ромочка, здравствуй!
После долгой разлуки встретились добрые, милые, чуткие люди.
Подружка-приживалочка Милочка, находясь в малом отдалении, с душевным
трепетом наблюдала за встречей не старых, нет — давних и верных друзей.
Роман отпустил, наконец, ее руку, и она, сделав ею плавный жест,
пригласила:
— Пойдем ко мне. Поговорим — наговоримся.
Проходя мимо Милочки, Роман без слов — не подыскать нужных слов —
сжал ее предплечье и мягко-мягко покивал головой с прикрытыми глазами.
Сердечно поприветствовал, значит. Хорошо знал правила игры.
В кабинете-будуаре он, усевшись в светлое веселенькое кресло, оглядел
внимательно стены и заметил, что:
— Имеются новые приобретения.
Натали вольно раскинулась на причудливом диванчике, закинула ногу на
ногу, и закинутая длинная безукоризненная нога явилась на свет в полной
своей красе. Покачав золотую домашнюю туфельку, висевшую на пальчиках этой
ноги, Наталья заинтересованно (знала: Казарян — спец в этих делах)
спросила:
— Ну и как они тебе?
— Судейкин он и есть Судейкин. Тышлер — просто прелесть. А вот
Бируля. Сомнителен Бируля. Он лет тридцать, тридцать пять тому назад в
моде был, особенно зимне-весенние эти серые пейзажи, и поэтому умельцы
подделок весьма лихих налепили довольно много.
— Подделка, так подделка. Если подделка, то замечательная, она мне
нравится. Пусть висит, — сыграла полное безразличие Натали. И, чтобы не
думать о фальшивом Бируле, чтобы не огорчать себя этими думами, перевела
разговор: — Вчерашним звонком ты меня прямо-таки заинтриговал. Я вся —
внимание, Рома.
Заговорить Казарян не успел: Милочка вкатила в кабинет двухэтажный
стеклянный столик на колесиках, на котором в идеальном порядке
располагались стеклянный пышащий паром кофейник, стеклянные чашечки,
стеклянные тарелочки с разнообразной закусью и стеклянная, естественно,
бутылка с лимонным финским ликером. Поставив столик между кинозвездой и
кинорежиссером, Милочка холодно сообщила:
— Так я пойду, Ната? У меня в городе дел в непроворот.
— Иди, иди, — согласилась Наталья. — Когда придешь?
— Да вечерком, наверное, загляну. Всего хорошего, Роман Суренович.
Роман проводил ее взглядом, поинтересовался:
— Обиделась что ли?
— Угу. Что беседы беседуем без нее. Ну, да ладно. Говори давай.
Сниматься Наталья стала в конце шестидесятых. Поначалу в амплуа
простушек: кругленькая была, пышная, бойкая. Одним из первых снял ее
Казарян в роли ядреной дикой таежной девы. Потом похудела, подсобралась,
поднахваталась и стала героиней — хороша была, хороша. В моду вошла,
снимали ее азартно, много. Затем незаметно перекатило за тридцать, и
режиссеры, которые совсем недавно рвали ее на куски, перестали приглашать.
В отличие от многих, оказавшихся в подобной ситуации неуравновешенных

товарок, она не возненавидела весь мир, не спилась, не сдвинулась по фазе.
Она завела себе мецената. Из ЦК. И как по мановению волшебной
палочки, те режиссеры, что в последнее время проходили мимо нее, стараясь
не заметить, вдруг прониклись к ней небывалым дружеским расположением.
Опять стали снимать. Лет пять тому назад меценат из начальника отдела был
выдвинут в секретари, и она стала истинной кинозвездой. Обложки журналов с
ее портретами, статьи о ее творчестве, регулярные и частые поездки по
многочисленным кинофестивалям во все концы света… Сегодня уже, конечно,
не то, но все же… Кинозвезда, она и есть кинозвезда.
— Мне твой папашка нужен, Ната.
Партийный борец за народное счастье в кинематографических кругах
ходил под кличкой «папашка». Наталья среагировала мгновенно:
— Он теперь никому не нужен, Рома, даже мне.
— Вот и обрадуй забытого всеми страдальца. Позови его сюда.
— Я же сказала: он мне не нужен. Он нужен тебе, — она сделала паузу,
чтобы разлить кофе по чашкам, а ликер — по тонюсеньким рюмкам. Кончив
дело, гуляла смело: — На кой ляд мне его вызывать?
— Ну, коли уж по-простому, так давай совсем по-простому. Ты хочешь
знать, что ты с этого будешь иметь? Отвечаю: ничего, кроме моего
дружеского расположения.
— Немного, Рома.
— Не скажи, не скажи. Ты же знаешь наших радетелей за правду и
демократию: вчера они тебя по определенной причине в ягодицы целовали, а
сегодня, по этой же причине, за вышеупомянутые ягодицы кусать будут с
яростью. А я, если ты поможешь мне, скажу, что это делать стыдно. Стыдно
им, может и не станет. Но неудобно — да.
— Мой любимый ликер, — сказала она, пригубив рюмочку. — Попробуй,
Рома.
Рома с отвращением попробовал, быстро запил кофеем и стал мелко
жевать ломтик сыра. Игра «кто кого перемолчит» шла довольно долго. Сдалась
Наталья:
— Что ты с ним собираешься делать?
— Бить я его не буду, не беспокойся.
— А я не беспокоюсь. Я бы даже некоторое удовольствие получила, если
бы кто-нибудь начистил эту самодовольную рожу.
— Мать моя, что ж ты так о любимом человеке?
— Да иди ты… — разозлилась она и снова наполнила рюмки. Взяла свою,
полюбовалась чистой желтизной напитка. — Только учти, его за жабры
ухватить — дело непростое. Скользкий, верткий, как угорь.
— Да ты только вызови его сюда, и я с ним разберусь!
— Связью со мной его доставать будешь?
— Ну, это так, для затравки. А для настоящего разговора у меня
серьезные аргументы есть.
— Ну, да хрен с тобой. Даже забавно, — она подмигнула Казаряну. Будет
забавно?
— Что, что, а это я тебе обещаю.
— Кретин этот дома боится жить. На конспиративной квартире
обосновался, — она со столика перетащила, не поднимаясь, телефон на диван.
— Ты погуляй по квартире, в гостиной тоже кое-что новое имеется, посмотри,
а я с ним один на один поговорю, без стеснения.
Казарян пошел смотреть живопись.
…Юрий Егорыч явился минут через сорок. Наталья приняла у него плащ
и шляпу, повесила в стенной шкаф. Он в ответ поцеловал ее в щечку,
протянул пяток тюльпанов и спросил, приглаживая у зеркала редкие волосы:
— Что там за секреты у тебя, зайчонок?
— Я так и выложила тебе все у дверей. Пойдем ко мне.
Они входили в кабинет-будуар, когда в дверях гостиной возник Казарян.
— Провокация! — диким голосом закричал Юрий Егорович. — Провокация!
И рванул назад к выходу. Казарян перехватил его на бегу, дружески
полуобнял и сказал в ближайшее ухо:
— Успокойтесь, Юрий Егорович. Здесь только ваши доброжелатели.
А кинозвезда поставленным голосом кинула реплику «а парт»:
— Разорался, кретин.
— Позвольте, — Юрий Егорович освободился от казаряновских объятий,
снова поправил волосы и спросил с презрением: — Я — пленник?
— Пленник, — подтвердил Казарян. — Пленник своей страсти, не правда
ли?
— Что вы хотите от меня? — не принял игривого тона секретарь.
— Поговорить с вами. Только и всего.
Не хотелось казаться трусливым дураком. Юрий Егорович дернул
плечиком, поднял бровь, мол, ну если вам так хочется, что же, — и
решительно направился в кабинет. Не спросясь, бухнулся в кресло, в котором
сидел Казарян, мельком увидел столик, брезгливо поморщился и, глядя на
Казаряна, пристроившегося на низком пуфике, твердыми начальническими
глазами, сделал заявление:
— Если наша беседа планируется вами, как попытка выудить сведения для
дискредитации меня и партии, одним из руководителей которой я являюсь…
Да, являюсь, потому что, несмотря на все беззаконные декреты, партия живет
и борется!.. Так вот, учтите, в подобном случае я вести беседу не буду.
— О, Господи, — устало проговорила Наталья и вышла. А Казарян аж
руками взмахнул:
— Что вы, что вы, Юрий Егорович! Меня интересуют вещи сугубо частного
характера.
— Ваше право задавать вопросы, — Юрий Егорович уже совсем успокоился:
вернулось столь привычное чувство превосходства. — Мое же — отвечать на
них или не отвечать.
Прежде чем спрашивать, Казарян решил рассмотреть собеседника. Первый
раз он так близко видел одного из руководителей партии и правительства.
Видел он его, конечно, на ретушированных портретах и издали — в
президиумах. Но так близко — впервые. Гладкие, чуть одутловатые, привыкшие
к массажу и крему, щеки, хорошо отремонтированные зубы, глубоко посаженные
карие глазки, брови грустным домиком. Голос тихий, журчащий, на низких
регистрах — к такому голосу надо прислушиваться. Вот только «провокация!»
кричал высоко, по-бабьи. А, в общем, личико малозначительное и стертое.
Вошла Наталья, поставила на столик бутылку «Джонни Уокера» и миску со
льдом.
— Чтоб разговорился.
— Спасибо, зайчонок, — привычно поблагодарил Юрий Егорович, но
вспомнил, что она его безжалостно подставила, и поправил себя: — Волчонок.
— Вассисуалий Лоханкин, — сообщила Наталья Казаряну. — Волчица ты,
тебя я презираю…
Юрий Егорович на обидную реплику не прореагировал. Да и не хотел он
более замечать эту дамочку. Его интересовал Казарян.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *