КРИМИНАЛ

День гнева

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

— О ком это ты?
— О киношниках моих родимых! О ком же еще. Начал тебя Аркадий
снимать. И сразу слух пошел: новое дарование. Тут уж только не опоздать,
не пропустить, не дать себя опередить. Мне, мне новое дарование! А сколько
раз тебя до этого вызывали на смотрины и тут же от тебя отказывались?
— Не сосчитать, — призналась Алуся и приподняла голову для того,
чтобы поцеловать Виктора в плечо. — Я тебе благодарна не знаю как, Витя.
— За что же, королева моя?
— За то, что ты рекомендовал меня на эту роль и настоял на своем.
По делу она должна бы быть благодарной отставному полковнику милиции.
Кузьминский ощерился в улыбке и сделал, выезжая на Садовое, левый поворот.
До Дома кино рукой было подать.
В ресторане гужевались, обедая, нувориши — скоробогатеи. Но дорогому
постоянному посетителю и известному сценаристу столик спроворили без
лишних слов. Официантка Танечка мгновенно принесла заказ и, в ожидании
первого подноса, Кузьминский заговорил о главном. Ради чего и пригласил ее
на обед.
— Меня наш главный старичок подослал, — напомнил он. — Кое о чем
спросить тебя надо.
— Ну, мужики, ну, засранцы! — яростно восхитилась она, показав, что
хорошая актриса, и резко поменяла ритм и интонацию: — Давай спрашивай.
— Ты не замечала слежки за собой?
— Да вроде нет. Ты же знаешь, одно время ходил за мной охранник от
Ваньки, а теперь, по-моему, никто не ходит.
— От Ваньки ли? — усомнился Кузьминский. — Ну ладно. А телефонные
звонки были?
— Были.
— От кого?
— От поклонников, балда!
— А не от поклонников?
— Были.
— От кого? — занудливо доставал Кузьминский.
— От сожителей! — заорала она на весь ресторан. — От тебя, к примеру.
— А если не к примеру?
— Ты мне выпить дашь?
— Несут, — обрадовал ее Кузьминский, увидев официантку с подносом.
Танечка мигом расставила на столе графинчик, бутылки с водой и легкую
предобеденную закуску. Ухватив маленький графинчик, как гренадер Петра
Первого гранату, Виктор тотчас налил Алусе.
— Сам не пьешь, а меня спаиваешь, — сварливо отметила она. Будто
только что не требовала выпить.
— Не хочешь, не пей, — резонно отметил он. В связи с чем она сей
момент и выпила. Выпила и запихнула в рот печеночное канапе целиком. Потом
намотала на вилку податливый кусок семги и его тоже отправила в рот.
Кузьминский ждал окончания процесса предварительного насыщения. Прожевав,
наконец, Алуся потребовала:
— Наливай по второй.
— По второй не получается. Знаешь сколько рюмок в том стакане? —
возразил он, наливая. Она потянулась к налитой рюмке, но он закрыл ее
ладонью и мягко сказал:
— Алусенька, миленькая, ответь мне на последний вопрос, и я от тебя
отстану. Пить будешь, гулять будешь, а смерть придет — помирать будешь. Ты
меня слышишь, цыпленочек? Ты меня поняла, ласточка?
— Я тебя слышу и поняла, — важно сказала она. — Вопрос задавай.
— Меня очень интересуют люди, с которыми контактировал твой Иван.
— Не мой! — перебивая, возразила она.
— …Люди, с которыми контактировал не твой Иван, когда вы были
вместе. В ресторанах, на домашних междусобойных вечеринках, на загородных
пикниках. О Горском, Краснове, поганце Федорове можешь не упоминать. Меня
интересуют другие, мне неизвестные.
— Ну, кто? — Алуся сообразно с состоянием легкомысленно задумалась: —
Ну, Широв такой, старый хрен из ЦК. Он все боялся чего-то, все время
говорил: «Только тихо, только тихо!» А сам тайно меня за жопу трогал.
Подойдет?
— Подойдет. Давай о других.
— Помню Ванька меня с собой в город Красносоветск брал…
— Нет такого города, Алусик мой!
— Но, в общем, какой-то красный городок, километрах в ста от Москвы.
Ванька туда в командировку ездил, а меня взял, чтобы не скучать. С нами
еще один клиент был, потасканный плейбой. В этом Красносранске тамошний
начальник Гена в резиденции для почетных гостей очень мило нас принимал.
— А имя-фамилию клиента, который с вами был, не помнишь?
— Звали-то Димой вроде, а по фамилии не представился.
— Ну, а чем занимается, кто такой в этом мире — разговор не шел?
— Вроде во Внешторге работает, потому что о купле-продаже говорил.

48

Алик долго-долго смотрел на утихавший живой огонь. Знамя пламени
сначала было разорвано на флажки, а потом превратилось в маленькие
вымпелы, которые неожиданно возникали на пепельно-бордовых останках
поленьев. Каминный костер умирал. Спиридонов перевел взгляд на собеседника
и негромко, по-доброму спросил:
— Зачем вы нам тогда врали, Гена?
Геннадий Пантелеев особой кочергой измельчил угли в камине, повесил
кочергу на специальный кованый столб, где уже висели лопатка и щипцы,
вздохнул, откинулся в кресле и возразил:
— Мы не врали, Алик. Мы умолчали.
— Почему? — почти надрывно потребовал ответа Спиридонов.
— Почему? — Пантелеев задумался и ответил: — Я сам не уверен, что
знаю почему. Ну, наверное, в данном конкретном случае нам показалось, что,
расскажи мы всю правду о Курдюмовских визитах, это будет выглядеть в
какой-то степени предательством. Мы не соврали. Мишка даже подробно вам
рассказал о том, как уходит отсюда неучтенная международной квотой часть
изделий. Вы же сделали соответствующие выводы из его рассказа?

— Сделали, — подтвердил Спиридонов. Перед ним вместо огня была куча
золы.
— Будто и не врали мы, да? — продолжал размышлять вслух Пантелеев. —
И не предавали. А в общем и целом получается, что замешаны в чем-то
грязном и вонючем. Знаешь, за последние два-три года появились неизвестно
откуда новые люди, много новых людей. Откуда они, Алик?
— Откуда и мы с тобой. Только к «новым» добавь еще и молодые…
— Вероятно, ты прав. Но, новые они или молодые, они чужие. А те, с
кем мы сталкивались, рядом жили, общались, кому подчинялись, кем
командовали, кого любили, кого презирали последние тридцать с лишним лет —
свои. Чиновники, художники, писатели, гебисты, партийные функционеры,
подпольные воротилы — все сжились, переплелись друг с другом так, что не
поймешь, где друг, а где враг. Возьмешь топор, решишь — отрублю от себя
года, тяпнешь и, оказывается, сам себе два пальца отрубил.
— Курдюмов — вор, а те, кто ему помогали и помогает, грязные убийцы.
Здесь, Гена, топором по своим пальцам не попадешь.
Пантелеев не успел ответить: в полутемной гостиной неожиданно и
бесшумно, как граф Монте Кристо, объявился Михаил Прутников.
— Без меня выпиваете? — вопросом обличил Михаил.
— Алик за рулем, мне не охота… Мы сегодня не пьем, Миша.
— А я пью! — решил Михаил и направился к бару. Вернулся с нужной
бутылкой и тремя, на всякий случай, рюмками, поставил их на журнальный
столик, столик приспособил поближе к камину, к камину же подтянул третье
кресло для себя, из шести поленьев сложил в камине новый колодец, кинул в
него подожженную бересту и сел, слава богу, в свое кресло, ожидая, когда
из искры возгорится пламя: — Есть такой романс: «Ты сидишь у камина и
смотришь с тоской, как печально огонь догорает». Он не для меня, мальчики.
Так будете вы пить или нет?
— Нет, — решил Пантелеев.
— На нет и суда нет, — Прутников налил себе полную рюмку и,
разглядывая ее на разгоревшийся каминный свет, спросил у Спиридонова: —
Для начала разоблачать меня будете или мне самому разоблачиться?
— У нас самообслуживание, — сказал Пантелеев.
— Ну, раз так… — Прутников махом выпил, втянул в себя воздух,
поставил рюмку на столик и приступил к сеансу саморазоблачения: — Без
экивоков сообщаю вам, мсье Спиридонов, что я — приспособленец и
соглашатель. Но, как истинный приспособленец и талантливый соглашатель, я
очень чувствую особенности той или иной ситуации. Тогда, пришел на
свиданку с вами, я сразу просек, что Гена крутит, не хочет говорить все и
вмиг пустил разговор на сугубую технологию, процесс без личностей. Я
ощущал Генино состояние, да и сам находился в таком же: какие-никакие, а
все — свои и продавать их негоже, некрасиво как-то…
— Мишка, я об этом Альке уже говорил, — перебил его Пантелеев.
— Тогда о чем собственно, говорить?
— Вспомните тот случай, когда Курдюмов навестил вас с дамочкой и
приятелем. Вы с Геной их в резиденции какой-то принимали.
— Как же, отлично помню! — порадовался на свою хорошую память Михаил
Прутников. — Но в каком аспекте этот эпизод вспоминать?
— Аспект один, Миша. Все про приятеля, — с ленинской простотой
изложил суть дела Алик.
— Что должен чувствовать еврей, в порядке исключения занимающий
высокий пост на суперсекретном военном производстве, при встрече с
гебистом, появившемся на его горизонте с малопонятной целью? Самое
естественное: страх и гадливость. Честно признаюсь: еврей Михаил Прутников
в том случае этих чувств не испытывал. Просто милые знакомцы приехали. То
ли гебист был приличный…
— А он — точно гебист? — быстро спросил Алик.
— Мне ли не знать гебистов! — воскликнув, Миша воздел руки к небу,
увидел их и тут же приспособил к делу: наливать вторую. Налил, понюхал, не
выпил, поставил на столик. Деловито поинтересовался: — С внешности начнем?
— поймал утвердительный кивок Алика и начал: — Кажется высоким, но на
самом деле среднего роста — впечатление от культивируемой худобы. На
первый взгляд от тридцати до шестидесяти — выдает ничем не наполненная
кожа под подбородком и на шее — издержки суперменской диеты. И вообще:
стиль плейбой — супермен. В одежде модель английского
спортсмена-джентльмена. Безукоризненный двубортный блайзер, золотистая
рубаха с распахнутым воротом, фантастического кроя бежевые брюки,
темносиние макасины-тапочки.
— Тебе бы комментатором на показе мод служить, — решил Пантелеев.
— Не перебивай, — Миша вошел в раж. — То ли хорошо воспитан, то ли
умеет себя контролировать: держался безукоризненно. Крупный план: коротко
стриженные темные с сединой волосы на косой пробор, глаза зеленые, глубоко
посаженные, короткий нос с горбинкой, явственно читающиеся высокие скулы.
Подбородок острый. Еще что? Да вот, один его прокол вспомнил. Барышню
Алусю, которая с Курдюмовым была, заметно на глаз, презирал.
— Не очень-то умен, следовательно, — решил Алик.
— Не скажите! — воскликнул Миша и воспользовавшись паузой
собеседников, решительно выпил вторую Сморщившись, переменившимся утробным
— плохо что-то вторая пошла — голосом продолжил:
— Заметно было на мой глаз. Он — просто умный, а я — очень умный. Ну,
как? Угодил?
— Вы не назвали имя и фамилию, — сказал Алик.
— Дима. Дмитрий Афанасьевич. Фамилии не знаю, по фамилии не
представлялся.
— И особые приметы.
— Ну, что же можно считать особым? — вспоминал Миша. — Крупная
рельефная родинка на щеке почти у носа. Вот, пожалуй, и все. Да еще, вот,
если манеру, привычку можно считать особой приметой. Когда в беседе устает
или она ему надоедает и лицо начинает это выдавать, он ладошкой сверху ото
лба проводит вниз и как маску меняет по заказу: хотите — внимательное
личико, хотите — приветливое, хотите — веселое. В общем, что хотите. Или
точнее, что он хочет, — помолчал, потом решительно добавил: — Гена сказал
по телефону, что вероятнее всего он — убийца. Не верю.
— Он наверняка не пырял ножом, не стрелял в затылок. Он хладнокровно
и расчетливо организовывал все это не один раз. Что хуже, что лучше — не
знаю. Для меня во всяком случае, спокойная, уверенная в своем праве на
существо безнравственность без границ — хуже всего. У вас может быть
другое мнение, — ненавистно произнес Спиридонов.
— Не сердись на нас, Алик, — попросил Пантелеев у Спиридонова. У Миши
тоже попросил: — Налей-ка мне, Мишаня!
— В стакан? — спросил догадливый Миша.
— Именно, — подтвердил Пантелеев. Миша сходил за стаканом и орешками:
знал вкусы босса. Налил. Геннадий, не задумываясь, сразу же выпил,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *