КРИМИНАЛ

День гнева

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

— Я — не продавец воздуха, — объявил Смирнов.
— Подумайте, Александр Иванович, — ласково попросил Игорь Дмитриевич.
— Есть, конечно, одна зацепка, — поведал податливый на ласку Смирнов.
— В банковском деле один бульдог имеется для начала. Ну, продолжим,
дорогие мои гости!
Двусмысленно объявив, Смирнов разлил по рюмкам. Он опять перехватил
инициативу. Гости терпеливо ждали, что вознамерится продолжить отставной
полковник. А полковник решил продолжить выпивку, не разговор. Они терпели,
выпивая, боялись спугнуть капризную пьянь. Совещание плавно перешло в
обед, который вскорости закончили. После кофе Смирнов слегка отрезвел.
Расплачиваясь с официантом, он приступил к делу:
— Следующая наша встреча здесь же ровно через пять дней. Будет
представлен отчет по последней и единственной нашей версии. Вас же я прошу
собрать сведения, без усилий идущие к вам в руки. Только надо чтобы уши
были хорошо открыты. Это помогает.
— Превращаемся в мелких стукачей, — заметил Игорь Дмитриевич.
— Вы не согласны? — грозно спросил Смирнов.
— Согласны. Согласны, — поспешил ликвидировать назревший конфликт
Витольд Германович. — Нам пора, Игорь Дмитриевич.
Смирнов, отодвинув бумажку подальше от глаз, изучал счет. Изучил,
извлек из внутреннего кармана пиджака толстую пачку крупных купюр и щедро
отстегнул от нее. Официант поблагодарил и удалился.
— Не кажется ли вам, Александр Иванович, — не выдержал Игорь
Дмитриевич, — что нашему сильно обедневшему государству довольно накладно
часто оплачивать все это?
И он широким жестом указал на недавно бывший, действительно,
роскошным пиршественный стол. Смирнов посмотрел на стол, а потом перевел
взгляд за окошко, туда, где в солнечном желтом осеннем московском переулке
уже стоял «Мерседес», у которого ожидая, притулились шофер и охранник.
— А это нашему обедневшему государству оплачивать каждодневно — не
накладно, Игорь Дмитриевич? — Смирнов потыкал пальцем в окошко.
— Ох, и надоели же вы мне! — не выдержал Витольд Германович и,
подхватив под руку Игоря Дмитриевича, повел его к миниатюрной раздевалке,
где импозантный швейцар, тоже видно из рецидивистов, ждал с элегантно
распахнутым для наиболее комфортабельного влезания пальто Игоря
Дмитриевича. Оба, наконец, оделись и, безмолвно поклонясь Смирнову,
удалились к ждущему их «Мерседесу».
Воробьевский слухач встал из-за дальнего углового столика, подошел к
столику смирновскому, склонился слегка, шаря и отсоединяя нечто под
столешницей.
— Как записалось? — для порядка спросил Смирнов.
— Как в доме звукозаписи на улице Качалова, — хвастливо отрапортовал
слухач и, вынув хитрую пуговицу из собственного уха, собрал все свои
технические причиндалы. — Я свободен на сегодня?
— Только сначала все это на нормальную пленку перепиши.
— Ну, естественно. В моей машине-лаборатории мне понадобится на это
не более двадцати минут. Перегоню на скорости и все. Качество отличное,
страховаться не надо. Вы здесь подождете?
Слухач ушел в свою машину-лабораторию.
— Марат Палыч! — позвал Смирнов. Марконя мгновенно явился и, собачьим
блатным инстинктом ощущая, что полковнику сейчас одному не хорошо, сел
рядом и спросил, сочувствуя:
— Худо, ваше высокоблагородие?
— Худо, Марконя.
— Так вы водки как следует выпейте.
— Я уже выпил.
— Вы перед ними ваньку валяли, а не пили.
— Просек?
— Что я — неумный? Так чем помочь, Иваныч?
— Музыку хорошую включи.
— А какая для вас хорошая теперь?
— Паренек тут очень громко орет, что у него предчувствие Гражданской
войны. Вот ее.
— Сей момент исполним, — обрадовался Марконя (была у него запись) и
удалился за кулисы.
Яростный Шевчук музыкальным криком и хрипом, проклиная, воспевал
сегодняшний день. Смирнов сильно пригорюнился, слушая душевного этого
паренька. Еще чуть — и слезы по щеке.
Но все испортил Сырцов. Войдя, он переключил Шевчука.
— Марик, а ну выключи!
Марконя вышел навстречу Сырцову, пожал руку и объяснил: — Пахан
желает это слушать. Так что потерпи.
Вроде бы мелочь, но настроение поломали. Слеза ушла и, как сказал уже
упомянутый Егор Кузьмич Лигачев, чертовски захотелось работать.
— Марат Палыч, кинь на стол для отставного капитана чего-нибудь
побольше, но попроще. Пожалеем наше обедневшее государство.
— Сильно выпивши? — поинтересовался Сырцов, присаживаясь.
— В меру, — Смирнов вдруг с восторженным вниманием стал рассматривать
Сырцова. — Сырцов, ты, случаем, не из Ростова?
— Брянский я.
— Ну все равно рядом. В пятьдесят третьем я одного домушника знатного
из Ростова брал. Фамилия его тоже была Сырцов. Не родственник, Жора?
Может, дядя или дед?
— Если вы этого ростовского Сырцова не выдумали просто, то память у
вас, Александр Иванович, замечательная.
— Не выдумал, ей богу, не выдумал. Как живой перед глазами: широкий
такой, чернявый с сединой, с перебитым носом. На тебя, в общем-то, не
очень похож.
— Отыгрались за Шевчука. Полностью, — признал свое поражение Сырцов.
— С Василием Федоровичем вроде все в порядке. Я его на Коляшиных ребят
оставил и к вам. Зачем вызывали?
— Для информации. Ты меня слушаешь?
— Ну?
— По человечески отвечай! — ни с того, ни с сего заорал Смирнов.
— Я вас внимательно слушаю, Александр Иванович.
А Смирнов говорить не стал. Достал портсигар, извлек беломорину,
проскрипел зажигалкой, прикурил и закурил, глубоко затягиваясь. Потом,

регулярно, как бензиновый движок, стал пускать дымовые кольца. Сначала
ровно круглые, плотные, они растелаясь в воздухе, кривились, теряя форму
и, бледнея до неуловимости, исчезали.
— Ну? — демонстративно повторил Сырцов. Не выдержали нервишки.
Смирнов сунул окурок в пепельницу и признался:
— Я вот здесь полчаса назад им Василия Федоровича отдал.
— А мы с чем остались?
— Ни с чем.
— Смысл?
— Проблематическая возможность выйти на охотников.
— А на кой хрен нам охотники?
— Они людей убивают, Жора.
— Кто теперь людей не убивает! — философски заметил Сырцов. — А
Василий Федорович — единственный реальный кончик. Ну, ладно. Что делать
будем?
— Думать, Жора, думать.
Они мрачно думали, когда вернулся слухач, положил кассету на стол и
объявил:
— Тепленькая. Можете слушать. — И с чувством исполненного долга
удалился.
— Что там? — вяло спросил Сырцов.
— Моя беседа с Игорем Дмитриевичем и Зверевым, в которой я Василия
Федоровича заложил.
— Понятно. — Сырцов почитал этикетку коньяка, почитал этикетку водки,
выбрал водку, налил полный фужер. Дорого яичко к христову дню: именно в
этот момент появился официант с фурчащей яичней с беконом. Закрыв глаза,
медленно и неостановимо Сырцов — с устатку — перелил содержимое фужера в
свой желудок и принялся за яичницу.
Смирнов по-стариковски умильно наблюдал как Сырцов ест. Яичница была
из пяти яиц, да бекона Марконя не пожалел.
— Наелся? — спросил Смирнов, когда Сырцов со звоном уронил на
сковородку нож и вилку. Сырцов кивнул и рыгнул.
— Спасибо, что не обосрался! — поблагодарил его Смирнов.
— Пардон! — поспешно извинился Сырцов и еле успел перехватить
следующий подкат рыгания. — Я у вас еще работаю, Александр Иванович?
— Сейчас самая работа и начинается, — сказал Смирнов.

35

На первое была запись разговора в кафе Маркони. Без энтузиазма
приняли к сведению.
На десерт предназначалась Алуся. Ее привел из кухни Кузьминский, где
она свободно излагала Варваре свои мысли о настоящем искусстве. Она
уселась на диван, по-девичьи широко раскинула клешеную юбку, заставив
Кузьминского сдвинуться к углам обширного дивана.
— Слушаю вас, господа, — произнесла она тонким голосом.
— Слушать, в основном, будем мы, — поправил ее Смирнов. — Но для
начала, дорогая Алла, пойми и прочувствуй обстоятельства, в которых ты
оказалась. Ты крепко стояла на ножках, когда Курдюмов был здесь: все его
связи шли через тебя, и поэтому тебя берегли, как яичко с кащеевой
смертью. Сейчас все изменилось — ты никому не нужна и отчасти опасна для
тех, кто пользовался этой цепочкой через тебя — связи. Тебя ведь и
шлепнуть могут, дорогая моя.
— Кто? — спросила Алуся без волнения.
— Вот видишь, — обрадовался Смирнов, — наши желания совпадают: ты
хочешь знать кто это, и мы хотим.
— Не совсем, — не согласилась Алуся. — Я из любопытства, а вы для
злодейства.
— Любопытство — не то чувство, которое испытывает человек, которому
грозит смертельная опасность. Не верю я в такую лихость, Алла. Сердце-то
екнуло? — по-отечески отчитал ее Смирнов.
— Екнуло по началу, как не екнуть от такого. Только сразу же поняла,
что вы мне заплеуху лепите. Чтобы от страха помягче и разговорчивей стала.
Ну кому нужна моя непутевая жизнь, старички?
— Тем, кто опасается, что непутевая Алуся где-нибудь кому-нибудь так,
между прочим, ляпнет о том, что узнала совершенно по-посреднически
случайно и чему значения не придавала. И этот ляп лишит их привилегии,
больших бабок, а, может быть, и жизней. Имеет ли смысл им давать полную
свободу даровитой артистке резвиться, как она хочет? Лучший же способ
лишить свободы — лишить жизни. Такова их профессиональная логика, Алла, —
долбил в одну точку Смирнов.
— Ну, а если я расскажу вам все, что вы хотите от меня узнать, то три
старичка и один пожилой дядечка образуют вокруг меня непробиваемое
Суворовское каре и защитят от самого страшного ворога?
— Гляди ты, сколько слов мудреных знает! — искренне удивился пожилой
дядечка Кузьминский.
— Не совсем так, Алла. — Смирнов был терпелив и нежен, как зубной
врач. — Если они узнают, что сведения, смертельно страшащие их, известны
не одной только Алусе, а целому ряду заинтересованных лиц, то убийство
известной артистки им ничегошеньки уже не дает. Убийство — страшное дело,
Алла, и даже убийцы, по возможности, стараются его избегать.
— Что вы хотите от меня? — серьезно спросила Алуся. Аргументация
Смирнова, казалось, произвела на нее впечатление.
— Ответить на несколько вопросов по курдюмовским и, естественно, по
твоим связям.

36

Бабье лето, уходя, баловало народонаселение Подмосковья вовсю и
ненавязчивым желтым солнцем, и нежно выцветшим, будто продернутым
серебряной нитью, голубым небом, нивесть откуда еле ощущаемым теплым
ветром, и золотом — на деревьях, на земле, в полете — листом. Золото
листьев было всех сортов и оттенков: от тяжелого густого червоного до
блестящего, как надраенная солдатская пряжка: поддельного африканского.
Прикрыв от солнца длинным козырьком каскетки заметные свои глаза, он
в непроизвольной неге прогуливался берегом известной среднерусской речки
Клязьмы. Удобнее гулять было бы по той стороне, что называется высокий
берег: там и берег выше, там и грунт потверже, там и симпатичная тропка
пробита.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *