КРИМИНАЛ

День гнева

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

— Содержание помнишь?
— «Операции блока 37145 разрешаю. Федоров», — четко ответствовал на
вопрос Федоров.
— Кому же ты такое распоряжение отправил, а, Федоров?
— Почтовому абонементному ящику. Индексы там сложные. Их не помню.
Кузьминский допил коньяк, чавкая, слопал бутерброд с тугой рыбой и,
не прекращая наблюдать конвульсии Федорова, поразмышлял вслух:
— Легко как серьезную информацию отдал. Почему?
— Я смертельно боюсь тебя, Витя. Смертельно, — признался Федоров.
— И с тех пор не видел его больше?
— Нет. И не ожидал увидеть. Он, по-моему, попрощался со мной
навсегда.
— Ну, что ж, допивай и при. Я с тобой тоже прощаюсь. Но не навсегда.
Федоров и не хотел, но допил. Угождал, чтобы побыстрее освободиться.
Утер губки бумажной салфеткой, глянул на Кузьминского
умильно-вопросительно.
— Я пойду?
— Что ж бутерброды не доел? Деньги плочены.
— Извини, не лезет. Будь здоров.
— Буду, — уверил его Кузьминский.
…На бегу, натягивая плащичок, Федоров выскочил на Васильевскую.
Проверился, как учили. Вроде никого. Заскочил на Тишинский рынок и там
проверился еще разок, основательнее: с известными только ему служебными
входами, с неожиданными торможениями, со стремительной пробежкой сквозь
толпу барахолки. Никого.
У аптеки нашел единственный в округе телефон-автомат с будкой, влез в
нее и еще раз хорошенько огляделся. Троллейбус на конечной остановке, в
который уже набились пассажиры, теперь со скукой рассматривавшие его,
Федорова. Рафик, из которого суетливые предприниматели переносили товар в
ближайшую коммерческую палатку. «ИЖ» — фургон с подмосковными номерами, в
котором безмятежно спал с открытым ртом рыжий водитель, пешеходы,
пешеходы, за которыми не уследишь. Федоров снял трубку и набрал номер.

30

Магнитофонная запись.
Звуки, издаваемые наборным диском.
Голос Федорова: Алуся, это я, Митя Федоров.
Алуся: Ну?
Федоров: Здравствуй, Алуся.
Алуся: Господи! Ты по делу говорить будешь?
Федоров: Меня сегодня Кузьминский достал насчет Ивана.
Алуся: Ну, и ты, естественно, заложил его с потрохами.
Федоров: А что мне было делать, а что мне было делать?! Этот мерзавец
готов пойти на все! Его люди могут убить меня, когда угодно!
Алуся: Господи, какой идиот!
Федоров: Кто?
Алуся: Ты, ты! Идиот, да к тому же засранец!
Федоров: Я с тобой ругаться не намерен, Алуся. Что мне делать?
Алуся: Что ты ему отдал?
Федоров: Текст телеграммы и дату встречи с ним.
Алуся: И все? Точно все?
Федоров: Клянусь.
Алуся: Боже, но какой мудак!
Федоров: Кто?
Алуся: Ты, ты! Клади трубку и больше мне не звони.
Федоров: Значит больше никаких поручений не будет?
Алуся: Клади трубку, говнюк!
Конец магнитофонной записи.
Глядя на Кузьминского, Казарян восторженно исполнил старомодно
мудрое:
— Ах, эти девушки в трико, так сердце ранят глубоко!
— Ранят, — послушно согласился Кузьминский. — Думал, просто
профурсетка.
А Спиридонова изумило другое:
— Техника-то до чего дошла! Что, Саня, теперь дистанционный микрофон
уже и голос трубки взять может?
— Вряд ли. Паренек рыженький, которого мне с аппаратурой Воробоьев
дал, — истинный клад. Высокий профессионал. За какой-то час все оформил
так, чтобы Федоров звонил по этому автомату, уже хорошо подготовленному к
записи. Я рыжего премирую, истинный бог, премирую.
— Не за что премию давать, Саня, — заметил Казарян.
— Премию надо платить не за наш навар, а за его работу. Премирую,
обязательно премирую! — еще раз поубеждал себя Смирнов. — А теперь,
ребятки, ваше мнение о привязке Федорова к нашему делу.
— Дурачок, ослик на всякий случай, используется в темную. Пустышка,
Санек, полная пустышка, — безапелляционно заявил Казарян.
— Меня смущает подпись в телеграмме — Федоров, — подкинул материал
для размышлений Смирнов.
— Наверняка, телеграмма факсимильная. А подпись в банке Федоров
оставил во время длительного своего пребывания за бугром. Курдюмов его,
наверняка, в Женеву свозил для оформления фиктивного вклада. А телеграмма
из Москвы — доверенность на анонима под числом. Вот и все пироги. Федоров
теперь никому не нужен.
— Даже мне, — грустно подтвердил Кузьминский.
— Вы согласны с алькиным резюме? — спросил Смирнов и осмотрел своих
бойцов. Бойцы согласно покивали. — Ну, с почином нас. Первые реальные
результаты расследования. До конца развернуть пустышку — это тоже
результат. И вдобавок — Алуся.
— Моя старенькая и вдруг совсем новенькая Алуся, — мечтательно
вспомнил о любимой Кузьминский. И не удержался, повторил заразительный
казаряновский куплет: — Ах, эти девушки в трико, так сердце ранят глубоко!

31

С давних пор они полюбили существовать в этом казенном доме ночами. И
революционные, и послереволюционные, и пятилеточные, и военные, и
оттепельные, и застойные, и перестроечные, они размышляли и действовали в
ночи, когда ординарный обывательский мир, управляемый животными
инстинктами, беззаботно и бессмысленно спал.
Англичанин Женя, лицо которого частично (челюсть и рот) было освещено
строгой, удобной и дорогой настольной лампой, сидел за письменным столом,
рассматривая, видимо, свои нежные руки, лежавшие на ослепительно яркой
лужайке столешницы. Настольная лампа нынче была единственным источником
света в громадном кабинете, и поэтому силуэт плейбоя Димы еле
просматривался на фоне деревянной панели стены, вдоль которой плейбой
прохаживался.
— Почти с нулевым допуском можно предложить, что Смирнов стопроцентно
вычислил так называемый светский круг Курдюмова, — сделал окончательный
вывод Англичанин и указательным пальцем правой руки волчком раскрутил на
сверкающем зеленом сукне сверкающее автоматическое золотое перо.
Плейбой, привлеченный необычным сверканием, приблизился к письменному
столу и стал видим — в изящном и легком двубортном костюме, в ярком, по
нынешней моде, галстуке.
— Вычисляют теоретики, — сказал он. — Пропустил через сито, отсчитал
возможных, обнюхал проходящих, безошибочно определил тех, кого надо и
пошел копать лисьи норы. Фокстерьер, чистый фокстерьер!
— Мастер, — поправил плейбоя Англичанин. — Маэстро. А наши вожди вот
таких пораньше, с глаз долой, на пенсию! Их что, вождей-то наших,
человеческое уменье раздражало, а Дима?
— Ага, — подтвердил Дима. — Особенно когда это уменье и не пряталось,
а показывалось: делается все это вот так, вот так и вот эдак. Когда
профессионал таким образом покажет и расскажет, вождю обидно становится:
ясно все, вроде просто и остроумно, а он, вождь, и не допер. Раз не допер,
значит, тот, кто проделал все это, вождя перестает уважать. А если вождя
не уважают, он уже и не вождь вовсе. И тут же приказ: не уважающего — с
глаз долой.
— А мы? — спросил Женя.
— Что мы?
— Как мы уцелели?
— Мы-то… — плейбой мечтательно улыбнулся. — У нас тайна, Женя,
тайна ужасная, тайна прекрасная, тайна вдохновляющая, тайна содрогающая,
тайна направляющая. Мы не люди, Женя, мы лишь медиумы, инструмент, через
который вожди знакомятся с подходящей в данный момент тайной. Инструмент
этот доносит до вождей тайну, и они, обладая ею, становятся над толпой
простых смертных, как боги.
— Хорошо мы жили, а Дима? — спросил Англичанин.
— Хорошо-то, хорошо, да ничего хорошего, как пела когда-то Алла
Борисовна Пугачева, — ответил неопределенностью плейбой.
— А сейчас лучше? — допытывался Англичанин.
— Проще.
— Угу, — согласился Англичанин Женя. — По-простому решили: в
ближайший понедельник я из этого кабинета выметаюсь.
— Иди ты, Женька! — искренне удивился плейбой, вмиг потеряв
европейский лоск. — Столковались, значит, подлюги!
— Столковались. Обидно, конечно, в кабинет без комнаты отдыха
переезжать, но что поделаешь… Дела-то остаются за нами. — Англичанин,
решив покончить с лирикой окончательно, кнопкой на столе включил общее
освещение, тем самым обозначив начало деловых переговоров. — Что делать
нам с так называемым светским кругом?
— Краснов, актрисочки, Алуся наша всем любезная, Пантелеев с
Прутниковым — пустые номера. Пусть твой фокстерьер копает до усрачки.
— Федоров?
— Наплевать и забыть. Он даже полезен, потому что много времени у них
отнимает. Опасен — Савкин!
— На заметке, — отметил Англичанин Женя. — Как по твоему ведомству?
Как Зверев?
— В порядке. И не более. Пусть пока действует.
— А он хорошо действует, да Дима?
— Нравится он тебе.
— Ага. Люблю интеллигентов.
— Простите, я очень жалею старушек. Но это единственный мой
недостаток, — продекламировал ни к селу, ни к городу плейбой.
— Это откуда?
— Из Светлова, Женечка, из замечательного советского поэта Михаила
Светлова.
— А я уже подумал, что это у тебя такой единственный недостаток. Хотя
теперь твердо знаю, что такого недостатка у тебя быть не может.
— Это я-то не жалею старушек?
— Ты никого не жалеешь, Дима.
— Кстати, как и ты, Женя.

32

Второй день Сырцов основательно сидел на Василии Федоровиче.
Основательность сидения предопределило перспективное существование
треугольника: Юрий Егорович — Курдюмов (через записку) — Василий
Федорович, в котором в качестве биссектрисы пунктиром обозначился давний
Смирновский знакомец Александр Петрович Воробьев. Этот, после того, как на
него довольно бесцеремонно надавил отставной хромой полковник милиции, дал
кое-какие исходные. Итак, Василий Федорович Прахов. 49 лет, женат. Двое
детей. Сын по окончании МГИМО корреспондент АПН. Дочь — искусствовед,
совладелица частной художественной галереи.
Подходящее образование детям Василий Федорович сумел дать потому, что
в свое время активно занимался комсомольской работой, которая вывела его
во Внешторговскую Академию, а потом во Внешторгбанк, где и дослужился до
начальника управления.
А вдруг — рисковый какой человек! — два года тому назад Василий
Федорович смело поломал партийно-государственную карьеру и на утлом
суденышке финансово-экономического опыта и образования бесстрашно ринулся
в бурный океан частного предпринимательства. Постепенно, незаметно и
неизвестно откуда появился начальный капитал, довольно внушительный,
кстати, для начала и, как сказал Жан-Жак Руссель, завертелась карусель.
Обзаведясь капиталом, фирма выдумала себе загадочно громкую аббревиатуру,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *