КРИМИНАЛ

День гнева

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

— Не к тебе, а ко мне, — поправил его наконец-то заговоривший
Спиридонов.
Уже в машине Смирнов, вдруг, ударил кулаком по баранке и заорал:
— Язык, язык мой поганый!
— Теперь они, надо полагать, за Сырцова возьмутся, — невозмутимо
предположил Казарян. Такое ужасное предположение успокоило Смирнова, —
думать стал, рассуждать.
— Не посмеют, — уверенно отверг такую возможность он. — Сырцов —
мент, хотя и бывший, но мент до конца жизни. И дружки его милицейские,
если такое случится, независимо ни от чего, будут копать до дна. А кроме
того, у Жоры нет доказательств. Одни слова.
— Слова, которые для них нестерпимо страшны, — поправил Казарян.
— Да ничего они не боятся, Рома! — вдруг яростно возразил Спиридонов.
— Они твердо уверены, что все образуется так, как надо им!
Прокричав это, Спиридонов резко замолк, сжав губы в куриную гузку.
Смирнов оглянулся на него и приткнул «Мицубиси» к тротуару. Они уже
миновали большой Каменный, были напротив христоспасительного бассейна, у
кустов.
— Проблюйся, — приказал Смирнов Алику. Тот мелко-мелко закивал и
быстренько секанул из красивого автомобиля, чтобы случаем эту красоту не
повредить. Казарян посмотрел на слегка прикрытую жухлой листвой
полусогнутую ритмично склонившуюся спиридоновскую спину и сказал:
— Я тут, Санек, подумал сейчас и вот что мне мнится: из всего того,
что наговорил тогда партийный вождь на конкретику выходил лишь зав
административным отделом, который якобы тоже был в бегах. Я думаю, следует
труп искать зава этого.
— Что нам этот труп даст?
— Шухер в прессе.
— А нужен он нам, шухер этот?
— Нужен, шухер всегда нужен: привлекает внимание людей, люди начинают
интересоваться, а работнички, естественно, остерегаются.
— Выгодно ли нам, чтобы они остерегались?
— Выгодно, Саня. Не подумав, палить в нас не будут.
— Тоже верно, — согласился Смирнов и предупредительно открыл дверцу
подошедшему Алику. — Порядок?
— Порядок, — подтвердил тот, утирая носовым платком заплаканные
глаза.
В родном переулке были в одиннадцать тридцать. Закрыв автомобиль на
ключ, Смирнов огляделся. Пятеро бывших ментов расположились на трех
скамейках. Двоих из этой пятерки Смирнов помнил с давних пор.
— Вы домой идите, а я здесь малость подзадержусь, — сказал он
Спиридонову и Казаряну, а сам направился к занятым скамейкам.
— Здорово, служба! — полушепотом прокричал Смирнов и тут же укорил: —
Служба-то, служба, а расселись как на смотринах.
— Не приступили еще к служебным обязанностям, Александр Иванович! —
откликнулся один из давних знакомцев, вставая и протягивая руку.
— А уже давно пора, — сделал строгий выговор Смирнов, но руку пожал.
Знал как быть справедливым и любимым начальником.
…Вернувшись из ванной, сполоснувшийся Спиридонов грустно посмотрел
на Казаряна, который от нечего делать подкидывал щелчком спичечный
коробок, пытаясь поставить его на торец или хотя бы на ребро, и впервые
вслух посомневался.
— Втянул я вас в дельце, Рома…
— Втянул, — согласился Казарян, не переставая подкидывать коробок,
который с раздражающим, неединовременным шмяком, через равномерные
промежутки падал на зеленую поверхность письменного стола.
— Хоть прощенья у вас проси…
— Меня прощенье не устраивает, — поймав коробок на лету и спрятав его
в карман пиджака, ответствовал Казарян. — Тем более твое. Мне хочется
знать, где деньги, украденные у тебя, у меня, у каждого, кто честно
работал. И найти их, и вложить их в нужное для народа, для страны
конкретное дело.
— Их опять разворуют, Рома, пока вкладывать в дело будут.
— Чего-нибудь да останется. — Роман, наконец, нашел применение
спичкам, достал сигарету, прикурил.
Пришел Смирнов. Увидев его, опорожненный Спиридонов захотел есть:
— Пожрем, ребята, ведь и не завтракали по-настоящему!
— Георгия Сырцова дождемся. — Смирнов глянул на часы. — Он — паренек
аккуратный, минут через пять будет.
Ровно через пять минут прозвенел антикварный звонок.
Смирнов ввел Сырцова в кабинет и сразу же сказал:
— Сегодня ночью твоего клиента с набережной кончили профессионалы.
Подумай, Жора, хорошенько и скажи: ты будешь работать с нами?
— Здравствуйте, — Сырцов для начала решил поздороваться со
Спиридоновым и Казаряном. А, пожав им руки, ответил Смирнову: — Я
использовался втемную. Если все так и останется, то нет. Если же вы,
Александр Иванович, открываете все карты, то да.
— Не знаешь — свидетель, знаешь — соучастник, — к месту вспомнил
воровскую присказку Смирнов.
— Я хочу в соучастники, — твердо решил Сырцов.
— И еще один к нашему теремку прибился, — просто так, для счета,
констатировал Казарян, а Смирнов, как оглашенный начал считать:
— Я — мышка-норушка, я — лягушка-скакушка, я — зайчик… — и в
недоуменьи перебил себя: — А где зайчик? Я же ему велел к двенадцати
быть?!

29

Конференция кинотеоретиков, посвященная проникновению андерграунда в
современный русский кинематограф, вот-вот должна была начаться. Зайчик
Витька Кузьминский ждал теоретика Митьку Федорова, который должен бы уже
давно здесь быть — член оргкомитета, — но по неизвестной причине
отсутствовал. Непорядок и беспокойство.
…Столь долгое отсутствие знатока искусства Федорова было теперь
объяснимо, прощаемо и поощряемо: теоретик Митька, осторожно держа под

руку, вел по проходу к столику президиума знаменитого
литератора-эмигранта, который последние два года жил неизвестно где — то
ли в Париже, то ли в Москве и все знал про нашу жизнь, почему и позволял
себе постоянно — ежемесячно и еженедельно — просвещать и учить по радио,
по телевидению, с кафедр высоких собраний и в дружеских беседах только что
вылезших из пещер диких аборигенов, как им, диким аборигенам, не следует
жить. Его еще продолжали раболепно любить, но не столь страстно как по
началу: сомневающиеся вопросы стали задавать, а некоторые даже спорить, но
парижский миссионер старался не замечать шероховатостей, относил их к
плохой воспитанности аудитории, и продолжал заливаться курским соловьем на
предмет того, какие они, жители России, говно и неумехи. Согласно почти
официальному ныне российскому мазохизму слушатели пока еще терпели.
Сидевший прямо у прохода Кузьминский дернул за шлицу пиджака
шествовавшего мимо Федорова и бесцеремонно приказал:
— Усадишь фрайера и сразу же ко мне!
Митька оглянулся, глаза его округлились от ужаса, и от ужаса же он
ускорился, уже не ведя, а волоча гостя из дальнего зарубежья. Гость же,
наоборот, тормозился, стараясь гневным оком осмотреть того, кто обозвал
его фрайером. Но гремели аплодисменты, но улыбались ученые девицы, среди
которых изредка попадались и хорошенькие, но уже раскрывал объятия,
вставший из-за столика, жирный и бородатый ведущий критик…
Забыв про оскорбительного фрайера, парижский житель устроился между
ведущим бородатым критиком, и ведущим бородатым специалистом, за которым
сидел лысый продюсер. И оказалось, что мест за маленьким столиком больше
нет. Митька Федоров сделал вид, что все так и задумано: заговорщицки
подмигнул аудитории, сделал ей двумя ручками и — ничего не оставалось —
направился в обратный путь.
Кузьминский облапил его и грубо усадил рядом с собой. На протестующий
федоровский писк сурово заметил:
— Помолчи. Мешаешь проводить мероприятие.
Федоров послушно умолк. Перехватив инициативу у бородатого ведущего
критика, вещал бородатый ведущий сценарист:
— Сейчас сделает доклад (я бы назвал его скорее сообщением) по
объявленной теме кандидат искусствоведения… — сценарист затузил,
заглянул в бумажку и продолжил: — Мигунько Всеволод Святославович.
Надеюсь, он уложится в полчаса. А потом мы с удовольствием послушаем
нашего доброго парижского друга.
Сказав, сценарист захлопал в ладоши. Захлопал и натренированный
дисциплинированный зал. Воспользовавшись этим мелким шухером, Виктор
подхватил Федорова под руку и без особого труда выволок из зала, доволок
до одного из буфетов и усадил за столик. Полюбовавшись на добычу, спросил:
— Пить будешь, Митька? Угощаю.
— Это сладкое слово халява, — вспомнил Федоров. — Буду. Коньяк.
Терять ему было нечего: он боялся Кузьминского до того, что уже
ничего не боялся. Ни о чем не думая, ничего не ощущая, он сидел и смотрел,
как Кузьминский суетился у стойки. Кузьминский перед расходами не постоял:
не рюмашечками коньяк брал, а полторашками.
— Ну, отхлебнем по малости, — предложил Кузьминский, зная короткий
дых Федорова. Кузьминский споловинил, а Федоров с трудом взял треть.
Промыли горлышки водичкой, пожевали бутерброды.
— Зачем я тебе, Витя? — подкрепившись, жалобно спросил Федоров.
— А ты догадайся.
— Старое ворошить не будем? — с надеждой предположил Митька.
— Если оно не связано с новым.
— А что нового, Витек?
Кузьминский строго отреагировал на федоровскую развязность: погрозив
убедительным указательным пальцем, надавил мрачным голосом:
— Ой, смотри у меня, путчист Федоров!
— Я — не путчист, — быстро возразил Федоров.
— Ты — хуже. Ты — адепт Константина Леонтьева.
— За убеждения не судят.
— А за участие в вооруженном заговоре?
— Никто еще не доказал, что я в нем участвовал.
— Хочешь докажу?
— Имеет ли смысл? Все прошло уже, проехало. Августовский путч все на
себя взял. Наше старье и не вспомнит теперь никто, — находя доводы,
Федоров потерял бдительность, рассуждая вообще. А Кузьминский в тех делах,
наоборот, на всю жизнь запомнил частности. От этих воспоминаний он слегка
поскрипел зубами и решил вспомнить вслух.
— Я вспоминаю, Митька. Часто вспоминаю. Как ты меня сапожками топтал,
норовя ребра сломать, как ты, смеясь, в харю мне плевал, как искренно
ликовал, что я в таком дерьме и унижении. Так что за всех не ручайся.
Федоров не столько слушал, сколько смотрел на личико визави,
прямо-таки на глаз заметно налившееся гневной темно-бордовой кровью. Ох, и
страшно стало Федорову.
— Я тогда пьяный был и как бы дурной… — быстро заговорил он, но
Кузьминский, мутным взглядом остановив его, продолжил воспоминания:
— Я-то помню какой ты тогда был, клоп недодавленный. Не будешь мне
служить — раздавлю до конца. — От избытка переполнивших его чувств он
хлюпнул носом и без перехода приступил к светской беседе: — В Дании-то
тебе хорошо жилось?
— Хорошо, — горестно от того, что сейчас очень нехорошо, подтвердил
Федоров.
— Чего ж вернулся?
— Соскучился.
— По кому же? По Ваньке Курдюмову?
— Если по нему, то в самую последнюю очередь.
— Ты когда его видел, Митька? Здесь уже, в Москве?
— А ты считаешь, что я его в Дании видел?
— Ага, считаю.
— Обеспокойся, Витя. Тебя стали часто посещать бредовые мысли.
Каблуком тяжелого своего башмака Кузьминский под столом безжалостно
ударил по мягкому носку федоровского ботинка. По пальцам то есть. Федорова
передернуло, как в болезни Паркинсона, и он беззвучно заплакал. Медленные
чистые слезы поползли по его щекам. С удовлетворением глядя на эти слезы,
Кузьминский повторил вопрос.
— Так когда же ты видел Курдюмова?
Иностранец Федоров потянул носом, проглатывая разжиженные слезами
сопли, и ответил честно.
— Ровно неделю тому назад.
— Где?
— Он мне свидание на Центральном телеграфе назначил. И заставил от
своего имени телеграмму в Женеву отправить.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *