КРИМИНАЛ

День гнева

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

землей пересек улицу и пошел в обратную сторону. В переулке светилась
скромная вывеска ресторан «Центральный». Очереди не было. Неизвестно зачем
— сыт был до тошноты — открыл тяжелую дверь.
— Спецобслуживание! — зашумел швейцар, но узнал и, сделал вид, что
обрадовался: — Георгий Николаевич! Давненько, давненько нас не навещали!
Сырцов кивнул швейцару и по ступенькам поднялся в зал. Знакомый
официант мигом устроил место за столиком для своих. У колонны. Чтобы
как-нибудь оправдать свое появление в этой точке общепита, заказал сто
пятьдесят коньяка, зеленый салатик и бутылку «пепси». Без желания убирал
все это, не интересуясь энергично отдыхавшими людьми. Расплатился и
удалился к чертовой матери.
В дырке, над которой была надпись «Пицца-хат» неизвестно зачем
приобрел пиццу в красивой круглой коробке, а в киоске уже закрывавшегося
Елисеева бутылку «Наполеона».
Еще раз пересек Тверскую под землей и направился к машине.
Бережно устроил коробку и бутылку на заднем сидении, сел к рулю и
включил зажигание. Приборная доска давала уютный, как от торшера с
абажуром, теплый и успокаивающий свет. Захотелось домой, к торшеру.
Послать все к черту, и домой. Так и решил было — домой, но у
Университетского сделал поворот налево, потом направо и у нового цирка
налево. Поставил «семерку» на стоянку, вышел, отошел подальше, чтобы лучше
видно было. В окнах на одиннадцатом этаже горел свет. На кухне и в
гостиной. Дома уже.
На стоянке посторонних машин не было. Сырцов, не таясь, вошел в
подъезд. Но на всякий случай, проверился, как обычно. Спускаясь с
двенадцатого на одиннадцатый, учуял станный запах. Поначалу не понял, что
это, но потом понял все. Запах газа шел от горошкинской двери. Приник ухом
к замочной скважине, прислушался. Тишина, тишина.
Кинулся к дверям ближайших соседей и жал, жал на звонок. Звонок был
старомодный, верещал, как зарезанный поросенок.
— Что, что надо? — спросил из-за двери старушечий голос.
— У вас на площадке сильный запах газа! — прокричал Сырцов.
— Это не у нас, — ответила старуха, — соседям звоните.
И зашлепала вглубь квартиры, тупая курица, — слышно было. В следующую
дверь Сырцов и звонил и ногой барабанил.
— Вы что, спятили? — угрожающе поинтересовался молодой интеллигентный
баритон.
— У вас на площадке сильный запах газа! — повторил крик Сырцов.
— Это не у нас, — дублируя старуху, ответил баритон.
— Да поймите же вы, что действовать надо! Отравитесь же все,
взорветесь ко всем чертям!
Дверь отворилась. В дверях стоял сытый бородач с сигаретой в розовых
губах. Сырцов вырвал у него изо рта сигарету, бросил на пол, затоптал.
— Что же это такое?! — возмутился было бородач, но, втянув носом
воздух, понял, почему это сделал Сырцов, и залепетал: — Что делать, что
делать?
— Кажется, это вон из той квартиры, — Сырцов кивнул на горошкинскую
дверь и соврал: — Я туда звонил — не отвечают. Надо вскрывать. Быстро,
топорик какой-нибудь, нож, что ли!
Бородач метнулся вглубь своей квартиры. Старухина дверь приоткрылась
на щелку. У дверей, значит, осталась, а шлепанцами для конспирации
стучала, старая чертовка. Сырцов и ей дал задание:
— Бабка, тряпку намочи под краном и давай мне сюда!
Щели не стало. Зато раскрылась третья, последняя дверь на площадке.
— Это очень опасно? — нервно спросил сухой пожилой интеллектуал.
— Очень! — не успокоил его Сырцов.
Прибежал бородач с кухонным тесаком и тремя ножами в руках.
— Это подойдет?
— Подойдет, подойдет, — одобрил его Сырцов и приказал интеллектуалу:
— А вы окно на площадке распахните, чтобы газ на волю выходил.
Появилась старуха в мокрым полотенцем. И не старуха вообще, а дама в
возрасте.
— Я полотенце намочила, правильно? — спросила она совсем другим
голосом.
— Правильно, — одобрил и ее Сырцов. Тесак толстоват. Широкий нож,
пожалуй, подойдет. Он положил широкий тесак и два ножа на пол и
проинструктировал бородача: — Вы будете дверь к петлям дергать, а я
попытаюсь защелку отжать. Ну, начали!
Со второй попытки Сырцов отжал язычок. Только бы на нижний замок не
было закрыто. Он толкнул дверь, и она подалась.
Газовый дух плотной волной выкатился на площадку. Сырцов, прикрыл нос
и рот мокрым полотенцем, вошел в квартиру. В гостиной никого не было. Он
настежь, на обе створки, распахнул окно и двинулся на кухню.
Она полулежала в неизвестно как попавшем сюда кабинетном кресле,
откинув голову на низкую спинку, в траурном своем одеянии. С закрытыми
глазами. Естественно так лежала, будто спала.
От закрыл все открытые четыре газовые конфорки, прошел к окну и
открыл его. Потянул могучий сквозняк — видимо, интеллектуал выполнил его
приказ.
На столе лежала пустая блестящая упаковка родедорма, шариковая ручка
и белый твердый квадратик, на котором было написано: «И я не могу».
Осторожно касаясь пальцами только острых краев, Сырцов перевернул
квадратик. Это была почти такая же поляроидная фотография, как та, что и у
него в кармане. На весь кадр — предсмертная записка Горошкина.
— Не трогайте. Это вещдок, — зажав нос носовым платком и не дыша,
сказал интеллектуал и, подойдя к окну и сделав вдох, спросил: — Она
мертвая?
Сырцов знал, что она мертва, но — так надо было — взял ее уже
холодную руку и сделал вид, что слушает пульс.
— Да, — сказал он и вышел на площадку.
— Мы уже вызвали скорую помощь и милицию, — сообщила пожилая дама.
— Не могу. Пойду вниз, свежим воздухом подышу, — изображая трясение,
сообщил Сырцов и вызвал лифт.
Выйдя, он подбежал к машине, включил мотор и рванул с места. Успел:
он уже развернулся за станцией метро, когда, приближаясь, завыли сирены
милиции и скорой.
У дома он поставил машину на стоянку, вылез и внимательно осмотрел ее

— в порядке ли? Завтра ее надо будет возвратить наследникам Горошкина.
Наверняка есть первая жена и дети.
У своих дверей машинально сильным вдохом нюхнул воздух: не пахнет ли
газом. Опомнился, усмехнулся, щелкнул замком. По своей квартире ходил, как
чужой — изучая. Изучив, приступил к уборке. Унес с журнального столика
ополовиненную бутылку «Энесси», лимонные и сырные обрезки, грязные рюмки.
Рюмки вымыл и поставил в кухонный шкаф. Взял с полки граненый стакан, а из
прихожей пиццу и бутылку «Наполеона». Все это поставил на освободившийся
столик.
Сел было в кресло, но тут же пересел на диван-кровать. Откупорил
бутылку, налил полный стакан. Из кармана извлек поляроидный снимок и
положил рядом со стаканом. Глядя на снимок, выпил до дна. Потом уже на
снимок не смотрел: просто пил. Пил он не спеша, но и не мешкая особо.
Через час ликвидировал «Наполеон». Сделав дело, решил отдохнуть немного.
Откинулся на диване, полуприлег и мигом заснул, не раздеваясь.

18

Тяжело было Кузьминскому каждый вечер бывать у Алуси. Сегодня
старательно оттягивал момент своего присутствия в ясеневской квартире:
темперамент его явно уступал Алусиному, да и возраст уже не тот —
сороковник. К тому же хороший повод придумал: проверить знакомы ли,
связаны ли Алуся с иностранцем Красновым, зафиксированном в книжечке
Курдюмова. Ну, а если Курдюмов позвонит и дома никого не застанет, значит
будет звонить до тех пор, пока они не появятся на Алусиной квартире.
Алуся не знала никакого Краснова, но, познакомившись с ним в
ресторане Дома кино, надралась в честь этого знакомства до прихода всех
чертей, среди которых Краснов оказался самым знакомым и симпатичным.
Пришлось Витюше сильно поднатужиться, чтобы отодрать даровитую актрису от
такого толстенького, от такого упакованного, от такого любвеобильного
иностранца Краснова.
Виктор был без машины и поэтому пришлось ловить такси. В одиннадцать
часов вечера! У Дома кино! До Ясенева! Водители отбрасывали Кузьминского с
возмущением и брезгливостью, как засаленный и рваный рубль. Выхода не
было, и руководство было вынуждено ввести в бой резерв главного
командования. На проезжую часть Брестской выскочила пестрая и праздничная
Алуся. Праздновала и веселилась она по делу: бессовестная и идиотская
залепуха Кузьминского насчет проб и главной роли в фильме по его сценарию
превратилась в не менее бессовестную и идиотскую реальность — и пробы
были, и утверждение на главную роль. Режиссер — новатор твердо, на всю
оставшуюся жизнь, решил идти путем первооткрывателя. В общем, повезло
Алуське, шибко повезло.
А все через нахального, немолодого уже (но по справедливости — не без
обаяния) козла Виктора Кузьминского, ради многочисленных удовольствий
которого она должна торчать на проезжей части Брестской, соблазнительным
телосложением отвлекая внимание тупых обладателей автотранспорта от
светофоров на себя.
Не торчала, стояла скорее. Но покачивалась. С переборами, но — для
удержания равновесия, с шажком вправо — влево, вперед — назад. А получился
некий танец, аллоголический танец для водил под названием: «Отвезите
несчастную, впервые в жизни попробовавшую спиртное девушку домой в
Ясенево».
Вскоре поймала дурачка, поспешно влезла в салон и уже оттуда,
намертво усевшись, полным, для галерки, голосом позвала: — Виктор! Витюша!
Не обернулся водила, потеряв надежду на кое-какую перспективу —
человек слова был, мужчина, не заблажил выметайтесь мол, лишь спиной
затвердел, да сказал, когда влез Кузьминский, сказал неумолимо: — До
Ясенева тройной тариф!
— Крути, Гаврила! — презрительно приказал Кузьминский. При тройном
тарифе благодетелем был он, а не огорченный автомобилист.
По пустынным улицам домчались за полчаса.
За пять минут Алуся умело подготовила сносное ложе. Минут пятнадцать
на общую санитарию и гигиену. И за дело, за дело!
Сильно выпившие, они могли без напряжения пролонгировать эти игры,
что и делали, варьируя механику, ритм и методы.
Она была сверху, когда снизу грянул телефонный звонок. Аппарат стоял
на полу. Не прекращая работы, Алуся ловко дотянулась до трубки
(оказывается, и в быту биомеханика Адама Горского может приносить пользу),
поднесла ее к уху, и в микрофон страстно, с придыханием и по-ночному
хрипло произнесла:
— Да… — послушала недолго, по-прежнему не прерывая процесс, и в
ритме процесса, иногда, правда, синкопируя, выдыхала темпераментно и
односложно: — Конечно. Да. Никуда. Здесь. Роль в кино. Да. Да! Да!
Да-да-да-да!
Бросила трубку, и регтайм был заменен молодым, жестким, приближавшим
к финишу рок-н-роллом.
Потом отдыхали. Вспомнив, Виктор спросил:
— Это кто звонил-то?
— Ванечка Курдюмов. Соскучился, — свободно сообщила она.
— Ну, и как он? — приходя в себя, поинтересовался Кузьминский.
Ответить Алусе не пришлось: опять загремел звонок, на этот раз
беспрерывный — дверной.
— Кто это? — испуганно удивилась Алуся.
— Тебе лучше знать, — справедливо заметил Кузьминский и посмотрел на
единственное с себя не снятое — наручные часы. Было два часа ночи. Звонок
звенел.
— Я боюсь, — призналась Алуся и от страха влезла в халатик.
— Если я пойду, посмотрю, спрошу — это ничего? — спросил Виктор,
натягивая штаны.
— Ничего, ничего! — быстро и согласно закивала Алуся. Кузьминский
влез в рубашку, переложил семизарядный подарок Александра Петровича
Воробьева, с которым в последнее время не расставался, из кармана пиджака
в карман брюк и, стараясь не шлепать босыми ногами, подошел к входной
двери. Звонок уже молчал, но за дверью дышали.
— Что надо? — по возможности грозно спросил Виктор.
— Эдик, а, Эдик?! — не то позвал, не то — ошибся ли — поинтересовался
голос, перемешанный с жидкой кашей. Виктор глянул в глазок. Вполне
приличный алкоголик мягко покачивался из стороны в сторону.
— Нету здесь никакого Эдика! — уже бодро вскричал Виктор.
— А где же он?
Тут уже не выдержала окрепшая духом Алуся:

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *