КЛАССИКА

Мастер и Маргарита

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

лжна быть сейчас же отправлена на лысую гору и начинать оцепле-
ние немедленно. Для этой же цели, то есть для охраны горы, про-
куратор попросил легата отправить вспомогательный кавалерийский
полк — сирийскую алу.
Когда легат покинул балкон, прокуратор приказал секретарю
пригласить президента синедриона, двух членов его и начальника
храмовой стражи ершалаима во дворец, но при этом добавил, что
просит устроить так, чтобы до совещания со всеми этими людьми
он мог говорить с президентом раньше и наедине.
Приказания прокуратора были исполнены быстро и точно, и
солнце, с какой-то необыкновенною яростью сжигавшее в эти дни
ершалаим, не успело еще приблизиться к своей наивысшей точке,
когда на верхней террасе сада у двух мраморных белых львов,
стороживших лестницу, встретились прокуратор и исполняющий
обязанности президента синедриона первосвященник иудейский ио-
сиф каифа.
В саду было тихо. Но, выйдя из-под колоннады на заливаемую
солнцем верхнюю площадь сада с пальмами на чудовищных слоновых
ногах, площадь с которой перед прокуратором развернулся весь
ненавистный ему ершалаим с висячими мостами, крепостями и —
самое главное- с не поддающейся никакому описанию глыбой мрамо-
ра с золотою драконовой чешуею вместо крыши- храмом ершалаим-
ским, — острым слухом уловил прокуратор далеко и внизу, там,
где каменная стена отделяла нижние террасы дворцового сада от
городской площади, низкое ворчание, над которым взмывали по
временам слабенькие, тонкие не то стоны, не то крики.
Прокуратор понял, что там на площади уже собралась несмет-
ная толпа взволнованных последними беспорядками жителей ершала-
има, что эта толпа в нетерпении ожидает вынесения приговора и
что в ней кричат беспокойные продавцы воды.
Прокуратор начал с того, что пригласил первосвященника на
балкон, с тем чтобы укрыться от безжалостного зноя, но каифа
вежливо извинился и об»яснил, что сделать этого не может. Пилат
накинул капюшон на свою чуть лысеющую голову и начал разговор.
Разговор этот шел по-гречески.
Пилат сказал, что он разобрал дело иешуа га-ноцри и утвер-
дил смертный приговор.
Таким образом, к смертной казни, которая должна совершиться
сегодня, приговорены трое разбойников: дисмас, гестас, вар-рав-
ван и, кроме того, этот иешуа га-ноцри. Первые двое, вздумавшие
подбивать народ на бунт против кесаря, взяты с боем римскою
властью, числятся за прокуратором, и, следовательно, о них
здесь речь идти не будет. Последние же, вар-равван и га-ноцри,
схвачены местной властью и осуждены синедрионом. Согласно за-
кону, согласно обычаю, одного из этих двух преступников нужно
будет отпустить на свободу в честь наступающего сегодня велико-
го праздника пасхи.
Итак, прокуратор желает знать, кого из двух преступников
намерен освободить синедрион: вар-раввана или га-ноцри? Каифа
склонил голову в знак того, что вопрос ему ясен, и ответил:
— синедрион просит отпустить вар-раввана.
Прокуратор хорошо знал, что именно так ему ответит пер-
восвященник, но задача его заключалась в том, чтобы показать,
что такой ответ вызывает его изумление.
Пилат и сделал это с большим искусством. Брови на надменном
лице поднялись, прокуратор прямо в глаза поглядел первосвящен-
нику с изумлением.
— Признаюсь, этот ответ меня удивил, — мягко заговорил про-
куратор, — боюсь, нет ли здесь недоразумения.
Пилат об»Яснился. Римская власть ничуть не покушается на
права духовной местной власти, первосвященнику это хорошо из-
вестно, но в данном случае налицо явная ошибка. И в исправлении
этой ошибки римская власть, конечно, заинтересована.
В самом деле: преступления вар-раввана и га-ноцри совершен-
но не сравнимы по тяжести. Если второй, явно сумасшедший чело-
век, повинен в произнесении нелепых речей, смущавших народ в
ершалаиме и других некоторых местах, то первый отягощен гораздо
значительнее. Мало того, что он позволил себе прямые призывы к
мятежу, но он еще убил стража при попытках брать его. Вар-рав-
ван гораздо опаснее, нежели га-ноцри.
В силу всего изложенного прокуратор просит первосвященника
пересмотреть решение и оставить на свободе того из двух осуж-
денных, кто менее вреден, а таким, без сомнения, является га-
ноцри. Итак?
Каифа прямо в глаза посмотрел пилату и сказал тихим, но
твердым голосом, что синедрион внимательно ознакомился с делом
и вторично сообщает, что намерен освободить вар-раввана.
— Как? Даже после моего ходатайства? Ходатайства того, в
лице которого говорит римская власть? Первосвященник, повтори в
третий раз.
— И в третий раз мы сообщаем, что освобождаем вар-рав-
вана, — тихо сказал каифа.
Все было кончено, и говорить более было не о чем, га-ноцри
уходил навсегда, и страшные, злые боли прокуратора некому из-
лечить, от них нет средства кроме смерти. Но не эта мысль по-
разила сейчас пилата. Все та же непонятная тоска, что уже при-
ходила на балконе, пронизала все его существо. Он тотчас по-
старался ее об»яснить, и об»Яснение было странное: показалось
смутно прокуратору, что он чего-то не договорил с осужденным, а
может быть, чего-то не дослушал.
Пилат прогнал эту мысль, и она улетела в одно мгновение,
как и прилетела. Она улетела, а тоска осталась необ»ясненной,
ибо не могла же ее об»Яснить мелькнувшая как молния и тут же
погасшая какая-то короткая другая мысль: «бессмертие… Пришло
бессмертие…» Чье бессмертие пришло? Этого не понял прокура-
тор, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его по-
холодеть на солнцепеке.

— Хорошо, — сказал пилат, — да будет так.
Тут он оглянулся, окинул взором видимый ему мир и удивился
происшедшей перемене. Пропал отягощенный розами куст, пропали
кипарисы, окаймляющие вернюю террасу, и гранатовое дерево, и
белая статуя в зелени, да и сама зелень. Поплыла вместо этого
всего какая-то багровая гуща, в ней закачались водоросли и дви-
нулись куда-то, а вместе с ними двинулся и сам пилат. Теперь
его уносил, удушая и обжигая, самый страшный гнев, гнев бес-
силия.
— Тесно мне, — вымолвил пилат, — тесно мне!
Он холодною влажною рукою рванул пряжку с ворота плаща, и
та упала на песок.
— Сегодня душно, где-то идет гроза, — отозвался каифа, не
сводя глаз с покрасневшего лица прокуратора и предвидя все му-
ки, которые еще предстоят. «О, какой страшный месяц нисан в
этом году!»
— Нет, — сказал пилат, — это не оттого, что душно, а тесно
мне стало с тобой, каифа, — и, сузив глаза, пилат улыбнулся и
добавил:- побереги себя, первосвященник.
Темные глаза первосвященника блеснули, и, не хуже, чем ра-
нее прокуратор, он выразил на своем лице удивление.
— Что слышу я, прокуратор?- Гордо и спокойно ответил ка-
ифа, — ты угрожаешь мне после вынесенного приговора, утвержден-
ного тобою самим? Может ли это быть? Мы привыкли к тому, что
римский прокуратор выбирает слова, прежде чем что-нибудь ска-
зать. Не услышал бы нас кто-нибудь, игемон?
Пилат мертвыми глазами посмотрел на первосвященника и,
оскалившись, изобразил улыбку.
— Что ты, первосвященник! Кто же может услышать нас сейчас
здесь? Разве я похож на юного бродячего юродивого, которого
сегодня казнят? Мальчик ли я, каифа? Знаю, что говорю и где
говорю. Оцеплен сад, оцеплен дворец, так что и мышь не прони-
кнет ни в какую щель! Да не только мышь, не проникнет даже
этот, как его… Из города кириафа. Кстати, ты знаешь такого
первосвященник? Да…Если бы такой проник сюда он горько по-
жалел бы себя, в этом ты мне, конечно, поверишь? Так знай же,
что не будет тебе, первосвященник покоя! Ни тебе, ни народу
твоему, — и пилат указал вдаль направо, туда, где в высоте пы-
лал храм, — это я тебе говорю- пилат понтийский, всадник золо-
тое копье!
— Знаю, знаю!- Бесстрашно ответил чернобородый каифа, и
глаза его сверкнули. Он вознес руку к небу и продолжал:- знает
народ иудейский, что ты ненавидишь его лютой ненавистью и много
мучений ты ему причинишь, но вовсе ты его не погубишь! Защитит
его бог! Услышит нас, услышит всемогущий кесарь, укроет нас от
губителя пилата!
— О нет!- Воскликнул пилат, и с каждым словом ему станови-
лось все легче и легче: не нужно было больше притворяться, не
нужно было подбирать слова, — слишком много ты жаловался кесарю
на меня, и настал теперь мой час, каифа! Теперь полетит весть
от меня, да не наместнику в антиохию и не в рим, а прямо на
капрею, самому императору, весть о том, как вы заведомых мятеж-
ников в ершалаиме прячете от смерти. И не водою из соломонова
пруда, как хотел я для ващей пользы, напою я тогда ершалаим!
Нет, не водою! Вспомни, как мне пришлось из-за вас снимать со
стен щиты с вензелями императора, перемещать войска, пришлось,
видишь, самому приехать, глядеть, что у вас тут творится! Вспо-
мни мое слово, первосвященник. Увидишь ты не одну когорту в
ершалаиме, нет! Придет под стены города полностью легион фуль-
мината, подойдет арабская конница, тогда услышишь ты горький
плач и стенания. Вспомнишь ты тогда спасенного вар-раввана и
пожалеешь, что послал на смерть философа с его мирною пропове-
дью !
Лицо первосвященника покрылось пятнами, глаза горели он
подобно прокуратору, улыбнулся, скалясь, и ответил:
— веришь ли ты, прокуратор, сам тому, что сейчас говоришь?
Нет не веришь! Не мир, не мир принес нам обольститель народа в
ершалаим, и ты, всадник, это прекрасно понимаешь. Ты хотел его
выпустить затем, чтобы он смутил народ, над верою надругался и
подвел народ под римские мечи! Но я, первосвященник иудейский,
покуда жив, не дам на поругание веру и защищу народ! Ты слы-
шишь, пилат?- И тут каифа грозно поднял руку:- прислушайся,
прокуратор!
Каифа смолк, и прокуратор услыхал опять как бы шум моря,
подкатывающего к самым стенам сада ирода великого. Этот шум
поднимался снизу к ногам и в лицо прокуратору. А за спиной у
него, там, за крыльями дворца, слышались тревожные трубные си-
гналы, тяжкий хруст сотен ног, железное бряцание, — тут проку-
ратор понял, что римская пехота уже выходит, согласно его при-
казу, стремясь на страшный для бунтовщиков и разбойников пред-
смертный парад.
— Ты слышишь, прокуратор?- Тихо повторил первосвященник, —
неужели ты скажешь мне, что все это, — тут первосвященник под-
нял обе руки, и темный капюшон свалился сголовы каифы, — вызвал
жалкий разбойник вар-равван?
Прокуратор тыльной стороной кисти руки вытер мокрый, холод-
ный лоб, поглядел на землю, потом, прищурившись в, небо, уви-
дел, что раскаленный шар почти над самой его головою, а тень
каифы совсем с»ежилась у львиного хвоста, и сказал тихо и рав-
нодушно:
— дело идет к полудню. Мы увлеклись беседою, а между тем
надо продолжать.
В изысканных выражениях извинившись перед первосвященником,
он попросил его присесть на скамью в тени магнолии и обождать,
пока он вызовет остальных лиц, нужных для последнего краткого
совещания, и отдаст еще одно распоряжение, связанное с казнью.
Каифа вежливо поклонился, приложив руку к сердцу, и остался
в саду, а пилат вернулся на балкон. Там ожидавшему его секрета-
рю он велел пригласить в сад легата легиона, трибуна когорты, а
также двух членов синедриона и начальника храмовой стражи, ожи-
давших вызова на следующей нижней террасе сада в круглой бе-
седке с фонтаном. К этому пилат добавил, что он тотчас выйдет и
сам, и удалился внутрь дворца.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *