КЛАССИКА

Мастер и Маргарита

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

ем, — он — добрый?
— Да, — ответил арестант, — он, правда, несчастливый чело-
век. С тех пор как добрые люди изуродовали его, он стал жесток
и черств. Интересно бы знать, кто его искалечил.
— Охотно могу сообщить это, — отозвался пилат, — ибо я был
свидетелем этого. Добрые люди бросались на него, как собаки на
медведя. Германцы вцепились ему в шею, в руки, в ноги. Пехотный
манипул попал в мешок, и если бы не врубилась с фланга кавале-
рийская турма, а командовал ею я, — тебе, философ, не пришлось
бы разговаривать с крысобоем. Это было в бою при идиставизо, в
долине дев.
— Если бы с ним поговорить, — вдруг мечтательно сказал аре-
стант, — я уверен, что он резко изменился бы.
— Я полагаю, — отозвался пилат, — что мало радости ты до-
ставил бы легату легиона, если бы вздумал разговаривать с кем-
нибудь из его офицеров или солдат. Впрочем, этого и не случит-
ся, к общему счастью, и первый, кто об этом позаботится, буду
я.
В это время в колоннаду стремительно влетела ласточка, сде-
лала под золотым потолком круг, снизилась, чуть не задела
острым крылом лица медной статуи в нише и скрылась за капителью
колонны. Быть может, ей пришла мысль вить там гнездо.
В течение ее полета в светлой теперь и легкой голове про-
куратора сложилась формула. Она была такова: игемон разобрал
дело бродячего философа иешуа по кличке га-ноцри, и состава
преступления в нем не нашел. В частности, не нашел ни малейшей
связи между действиями иешуа и беспорядками, происшедшими в
ершалаиме недавно. Бродячий философ оказался душевнобольным.
Вследствии этого смертный приговор га-ноцри, вынесенный малым
синедрионом, прокуратор не утверждает. Но ввиду того, что безу-
мные, утопические речи га-ноцри могут быть причиною волнений в
ершалаиме, прокуратор удаляет иешуа из ершалаима и подвергает
его заключению в кесарии стратоновой на средиземном море, то
есть именно там, где резиденция прокуратора.
Оставалось это продиктовать секретарю.
Крылья ласточки фыркнули над самой головой игемона, птица
метнулась к чаше фонтана и вылетела на волю. Прокуратор поднял
глаза на арестанта и увидел, что возле того столбом загорелась
пыль.
— Все о нем?- Спросил пилат у секретаря.
— Нет, к сожалению, — неожиданно ответил секретарь и подал
пилату другой кусок пергамента.
— Что еще там?- Спросил пилат и нахмурился.
Прочитав поданное, он еще более изменился в лице.Темная ли
кровь прилила к шее и лицу или случилось что-либо другое, но
только кожа его утратила желтизну, побурела, а глаза как будто
провалились.
Опять-таки виновата была, вероятно, кровь, прилившая к ви-
скам и застучавшая в них, только у прокуратора что-то случилось
со зрением. Так, померещилось ему, что голова арестанта уплыла
куда-то, а вместо нее появилась другая. На этой плешивой голове
сидел редкозубый золотой венец; на лбу была круглая язва,
раз»Едающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот с
отвисшей нижней капризною губой. Пилату показалось, что исчезли
розовые колонны балкона и кровли ершалаима вдали, внизу за са-
дом, и все утонуло вокруг в густейшей зелени капрейских садов.
И со слухом совершилось что-то странное-как будто вдали про-
играли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался
носовой голос, надменно тянущий слова: «закон об оскорблении
величества…»
Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные:
«погиб!», Потом: «погибли!..» И какая-то совсем нелепая среди
них о каком-то долженствующем непременно быть — и с кем?!- Бес-
смертии, причем бессмертие почему-то вызывало нестерпимую то-
ску.
Пилат напрягся, изгнал видение, вернулся взором на балкон,
и опять перед ним оказались глаза арестанта.
— Слушай, га-ноцри, — заговорил прокуратор, глядя на иешуа
как-то странно: лицо прокуратора было грозно, но глаза тревож-
ны, — ты когда-либо говорил что-нибудь о великом кесаре? От-
вечай! Говорил?.. Или… Не… Говорил?- Пилат протянул слово
«не» Несколько больше, чем это полагается на суде, и послал
иешуа в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел вну-
шить арестанту.
— Правду говорить легко и приятно, — заметил арестант.
— Мне не нужно знать, — придушенным, злым голосом отозвался
пилат, — приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе
придется ее говорить. Но, говоря, взвешивай каждое слово, если
не хочешь не только неизбежной, но и мучительной смерти.
Никто не знает, что случилось с прокуратором иудеи, но он
позволил себе поднять руку, как бы заслоняясь от солнечного
луча, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то
намекающий взор.
— Итак, — говорил он, — отвечай, знаешь ли ты некоего иуду
из кириафа, и что именно ты говорил ему, если говорил, о кеса-
ре?
— Дело было так, — охотно начал рассказывать арестант, —
позавчера вечером я познакомился возле храма с одним молодым
человеком, который назвал себя иудой из города кириафа. Он при-
гласил меня к себе в дом в нижнем городе и угостил…
— Добрый человек?- Спросил пилат, и дьявольский огонь свер-
кнул в его глазах.
— Очень добрый и любознательный человек, — подтвердил аре-
стант, — он высказал величайший интерес к моим мыслям, принял
меня весьма радушно…
— Светильники зажег…- Сквозь зубы в тон арестанту прого-
ворил пилат, и глаза его при этом мерцали.

— Да, — немного удивившись осведомленности прокуратора,
продолжал иешуа, — попросил меня высказать свой взгляд на госу-
дарственную власть. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал.
— И что же ты сказал?- Спросил пилат, — или ты ответишь,
что ты забыл, что говорил?- Но в тоне пилата была уже безнадеж-
ность.
— В числе прочего я говорил, — рассказывал арестант, — что
всякая власть является насилием над людьми и что настанет вре-
мя, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной вла-
сти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где
вообще не будет надобна никакая власть.
— Далее!
— Далее ничего не было, — сказал арестант, — тут вбежали
люди, стали меня вязать и повели в тюрьму.
Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил на
пергаменте слова.
— На свете не было, нет и не будет никогда более великой и
прекрасной для людей власти, чем власть императора тиверия!
Сорванный и больной голос пилата разросся.
Прокуратор с ненавистью почему-то глядел на секретаря и
конвой.
— И не тебе, безумный преступник, рассуждать о ней!- Тут
пилат вскричал:- вывести конвой с балкона!- И, повернувшись к
секретарю, добавил:- оставьте меня с преступником наедине,
здесь государственное дело.
Конвой поднял копья и, мерно стуча подкованными калигами,
вышел с балкона в сад, а за конвоем вышел и секретарь.
Молчание на балконе некоторое время нарушала только песня
воды в фонтане. Пилат видел, как вздувалась над трубочкой во-
дяная тарелка, как отламывались ее края, как падали струйками.
Первым заговорил арестант:
— я вижу, что совершается какая-то беда из-за того, что я
говорил с этим юношей из кириафа. У меня, игемон, есть предчув-
ствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль.
— Я думаю, — странно усмехнувшись, ответил прокуратор, —
что есть еще кое-кто на свете, кого тебе следовало бы пожалеть
более, чем иуду из кириафа, и кому придется гораздо хуже, чем
иуде! Итак, марк крысобой, холодный и убежденный палач, люди,
которые, как я вижу, — прокуратор указал на изуродованное лицо
иешуа, — тебя били за твои проповеди, разбойники дисмас и ге-
стас, убившие со своими присными четырех солдат, и, наконец,
грязный предатель иуда- все они добрые люди?
— Да, — ответил арестант.
— И настанет царство истины?
— Настанет, игемон, — убежденно ответил иешуа.
— Оно никогда не настанет!- Вдруг закричал пилат таким
страшным голосом, что иешуа отшатнулся. Так много лет тому на-
зад в долине дев кричал пилат своим всадникам слова: «руби их!
Руби их! Великан крысобой попался!» Он еще повысил сорванный
командами голос, выкликая слова так, чтобы их слышали в саду:-
преступник! Преступник! Преступник!
А затем понизив, голос, он спросил:
— иешуа га-ноцри, веришь ли ты в каких-нибудь богов?
— Бог один, — ответил иешуа, — в него я верю.
— Так помолись ему! Покрепче помолись! Впрочем, — тут голос
пилата сел, — это не поможет. Жены нет?- Почему-то тоскливо
спросил пилат, не понимая, что с ним происходит.
— Нет, я один.
— Ненавистный город, — вдруг почему-то пробормотал прокура-
тор и передернул плечами, как будто озяб, а руки потер, как бы
обмывая их, — если бы тебя зарезали перед твоим свиданием с
иудою из кириафа, право, это было бы лучше.
— А ты бы меня отпустил, игемон, — неожиданно попросил аре-
стант, и голос его стал тревожен, — я вижу, что меня хотят
убить.
Лицо пилата исказилось судорогой, он обратил к иешуа вос-
паленные, в красных жилках белки глаз и сказал:
— ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит
человека, говорившего то, что говорил ты? О, боги, боги! Или ты
думаешь, что я готов занять твое место? Я твоих мыслей не раз-
деляю! И слушай меня: если с этой минуты ты произнесешь хотя бы
одно слово, заговоришь с кем-нибудь, берегись меня! Повторяю
тебе: берегись.
— Игемон…
— Молчать!- Вскричал пилат и бешеным взором проводил ла-
сточку, опять впорхнувшую на балкон, — ко мне!- Крикнул пилат.
И когда секретарь и конвой вернулись на свои места, пилат
об»явил, что утверждает смертный приговор, вынесенный в собра-
нии малого синедриона преступнику иешуа га-ноцри, и секретарь
записал сказанное пилатом.
Через минуту перед прокуратором стоял марк крысобой. Ему
прокуратор приказал сдать преступника начальнику тайной службы
и при этом передать ему распоряжение прокуратора о том, чтобы
иешуа га-ноцри был отделен от других осужденных, а также о том,
чтобы команде тайной службы под страхом тяжкой кары было за-
прещено о чем бы то ни было разговаривать с иешуа или отвечать
на какие-либо вопросы.
По знаку марка вокруг иешуа сомкнулся конвой и вывел его с
балкона.
Затем перед прокуратором предстал стройный, светлобородый
красавец со сверкающими на груди львиными мордами, с орлиными
перьями на гребне шлема, с золотыми бляшками на портупее меча,
в зашнурованной до колен обуви на тройной подошве, в наброшен-
ном на левое плечо багряном плаще. Это был командующий легионом
легат. Его прокуратор спросил о том, где сейчас находится себа-
стийская когорта. Легат сообщил, что себастийцы держат оцепле-
ние на площади перед гипподромом, где будет об»Явлен народу
приговор над преступниками.
Тогда прокуратор распорядился, чтобы легат выделил из рим-
ской когорты две кентурии. Одна из них, под командою крысобоя,
должна будет конвоировать преступников, повозки с прис-
пособлениями для казни и палачей при отправлении на лысую гору,
а по прибытии на нее войти в верхнее оцепление. Другая же до-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *