КЛАССИКА

Мастер и Маргарита

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

гот, и даже какое-то улюлюкание, финдиректор сразу понял, что
на улице совершилось еще что-то скандальное и пакостное. И что
это, как бы ни хотелось отмахнуться от него, находится в тесне-
йшей связи с отвратительным сеансом, произведенным черным магом
и его помощниками. Чуткий финдиректор нисколько не ошибся.
Лишь только он глянул в окно, выходящее на садовую, лицо
его перекосилось, и он не прошептал, а прошипел:
— я так и знал!
В ярком свете сильнейших уличных фонарей он увидел на тро-
туаре внизу под собой даму в одной сорочке и панталонах фи-
олетового цвета. На голове у дамы, правда, была шляпка, а в
руках зонтик.
Вокруг этой дамы, находящейся в состоянии полного смятения,
то приседающей, то порывающейся бежать куда-то, волновалась
толпа, издавая тот самый хохот, от которого у финдиректора про-
ходил по спине мороз. Возле дамы метался какой-то гражданин,
сдирающий с себя летнее пальто и от волнения никак не справля-
ющийся с рукавом, в котором застряла рука.
Крики и ревущий хохот донеслись и из другого места — именно
от левого под»Езда, и, повернув туда голову, григорий данилович
увидал вторую даму, в розовом белье. Та прыгнула с мостовой на
тротуар, стремясь скрыться в под»езде, но вытекавшая публика
пеграждала ей путь, и бедная жертва своего легкомыслия и стра-
сти к нарядам, обманутая фирмой проклятого фагота, мечтала
только об одном — провалиться сквозь землю. Милиционер устрем-
лялся к несчастной, буравя воздух свистом, а за милиционером
поспешали какие-то развеселые молодые люди в кепках. Они-то и
испускали этот самый хохот и улюлюканье.
Усатый худой лихач подлетел к первой раздетой и с размаху
осадил костлявую разбитую лошадь. Лицо усача радостно ухмыля-
лось.
Римский стукнул себя кулаком по голове, плюнул и отскочил
от окна.
Он посидел некоторое время у стола, прислушиваясь к улице.
Свист в разных точках достиг высшей силы, а потом стал спадать.
Скандал, к удивлению римского, ликвидировался как-то неожиданно
быстро.
Наставала пора действовать, приходилось пить горькую чашу
ответственности. Аппараты были исправлены во время третьего
отделения, надо было звонить, сообщить о происшедшем, просить
помощи, отвираться, валить все на лиходеева, выгораживать само-
го себя и так далее. Тьфу ты дьявол! Два раза расстроенный ди-
ректор клал руку на трубку и дважды ее снимал. И вдруг в мерт-
вой тишине кабинета сам аппарат разразился звоном прямо в лицо
финдиректора, и тот вздрогнул и похолодел. «Однако у меня здо-
рово расстроились нервы», — подумал он и поднял трубку. Тотчас
же отшатнулся от нее и стал белее бумаги. Тихий, в то же время
вкрадчивый и развратный женский голос шепнул в трубку:
— не звони, римский, никуда, худо будет.
Трубка тут же опустела. Чувствуя мурашки в спине, финдирек-
тор положил трубку и оглянулся почему-то на окно за своей спи-
ной. Сквозь редкие и еще слабо покрытые зеленью ветви клена он
увидел луну, бегущую в прозрачном облачке. Почему-то приковав-
шись к ветвям, римский смотрел на них, и чем больше смотрел,
тем сильнее и сильнее его охватывал страх.
Сделав над собою усилие, финдиректор отвернулся наконец от
лунного окна и поднялся. Никакого разговора о том, чтобы зво-
нить, больше и быть не могло, и теперь финдиректор думал только
об одном- как бы ему поскорее уйти из театра.
Он прислушался: здание театра молчало. Римский понял, что
он давно один во всем втором этаже, и детский неодолимый страх
овладел им при этой мысли. Он без содрогания не мог подумать о
том, что ему придется сейчас идти одному по пустым коридорам и
спускаться по лестнице. Он лихорадочно схватил со стола гип-
нотизерские червонцы, спрятал их в портфель, и кашлянул, чтобы
хоть чуточку подбодрить себя. Кашель вышел хрипловатым, слабым.
И здесь ему показалось, что из-под двери кабинета потянуло
гниловатой сыростью. Дрожь прошла по спине финдиректора. А тут
еще ударили часы и стали бить полночь. И даже бой вызвал дрожь
в финдиректоре. Но окончательно его сердце упало, когда он
услышал, что в замке двери тихонько проворачивается английский
ключ. Вцепившись в портфель влажными, холодными руками, фин-
директор чувствовал, что, если еще немного продлится этот шорох
в скважине, он не выдержит и пронзительно закричит.
Наконец дверь уступила чьим-то усилиям, раскрылась, и в
кабинет бесшумно вошел варенуха. Римский как стоял, так и сел в
кресло, потому что ноги подогнулись. Набрав воздуху в грудь, он
улыбнулся как бы заискивающей улыбкой и тихо молвил:
— боже, как ты меня испугал!
Да, это внезапное появление могло испугать кого угодно, и
тем не менее в то же время оно являлось большою радостью. Вы-
сунулся хоть один кончик в этом запутанном деле.
— Ну, говори скорей! Ну! Ну!- Прохрипел римский, цепляясь
за этот кончик, — что все это значит ?
— Прости, пожалуйста, — глухим голосом отозвался вошедший,
закрывая дверь, — я думал, что ты уже ушел.
И варенуха, не снимая кепки, прошел к креслу и сел по дру-
гую сторону стола.
Надо сказать, что в ответе варенухи обозначилась легонькая
странность, которая сразу кольнула финдиректора, в чувствитель-
ности своей могущего поспорить с сейсмографом любой из лучших
станций мира. Как же так ? Зачем же варенуха шел в кабинет фин-
директора, ежели полагал, что его там нету ? Ведь у него есть
свой кабинет. Это- раз. А второе: из какого бы входа варенуха
ни вошел в здание, он неизбежно должен был встретить одного из
ночных дежурных, а тем все было об»Явлено, что григорий данило-
вич на некоторое время задержится в своем кабинете.

Но долго по поводу этой странности финдиректор не стал раз-
мышлять. Не до того было.
— Почему ты не позвонил? Что означает вся эта петрушка с
ялтой?
— Ну, то, что я и говорил, — причмокнув, как будто его бес-
покоил больной зуб, ответил администратор, — нашли его в трак-
тире в пушкине.
— Как в пушкине?! Это под москвой? А телеграмма из ялты?
— Какая там, к черту, ялта! Напоил пушкинского телеграфи-
ста, и начали оба безобразничать, в том числе посылать теле-
граммы с пометкой «ялта».
— Ага… Ага… Ну ладно, ладно…- Не проговорил, а как бы
пропел римский. Глаза его засветились желтеньким светом. В го-
лове сложилась праздничная картина снятия степы с работы. Осво-
бождение! Долгожданное освобождение финдиректора от этого бед-
ствия в лице лиходеева! А может, степан богданович добьется
чего-нибудь и похуже снятия…- Подробности!- Сказал римский,
стукнув пресс-папье по столу.
И варенуха начал рассказывать подробности. Лишь только он
явился туда, куда был отправлен финдиректором, его немедленно
приняли и выслушали внимательнейшим образом. Никто, конечно, и
мысли не допустил о том, что степа может быть в ялте. Все сей-
час же согласились с предложением варенухи, что лиходеев, ко-
нечно, в пушкинской «ялте».
— Где же он сейчас?- Перебил администратора взволнованный
финдиректор.
— Ну, где ж ему быть, — ответил, криво ухмыльнувшись, ад-
министратор, — натурально, в вытрезвителе.
— Ну, ну! Ай, спасибо!
А варенуха продолжал свое повествование. И чем больше он
повествовал, тем ярче перед финдиректором разворачивалась длин-
нейшая цепь лиходеевских хамств и безобразий, и всякое последу-
ющее звено в этой цепи было хуже предыдущего. Чего стоила хотя
бы пьяная пляска в обнимку с телеграфистом на лужайке перед
пушкинским телеграфом под звуки какой-то праздношатающейся гар-
моники! Гонка за какими-то гражданками, визжащими от ужаса!
Попытка подраться с буфетчиком в самой «ялте»! Разбрасывание
зеленого лука по полу той же «ялты». Разбитие восьми бутылок
белого сухого «ай-даниля». Поломка счетчика у шофера такси, не
пожелавшего подать степе машину. Угроза арестовать граждан,
пытавшихся прекратить степины паскудства. Словом, темный ужас.
Степа был широко известен в театральных кругах москвы, и
все знали, что человек этот- не подарочек. Но все-таки то, что
рассказывал администратор про него, даже и для степы было че-
ресчур…
Колючие глаза римского через стол врезались в лицо ад-
министратора, и чем дальше тот говорил, тем мрачнее становились
эти глаза. Чем жизненнее и красочнее становились те гнусные
подробности, которыми уснащал свою повесть администратор… Тем
менее верил рассказчику финдиректор. Когда же варенуха сообщил,
что степа распоясался до того, что пытался оказать сопротивле-
ние тем, кто приехал за ним, чтобы вернуть его в москву, фин-
директор уже твердо знал, что все, что рассказывает ему вернув-
шийся в полночь администратор, все- ложь! Ложь от первого до
последнего слова.
Варенуха не ездил в пушкино, и самого степы в пушкине тоже
не было. Не было пьяного телеграфиста, не было разбитого стекла
в трактире, степу не вязали веревками…- Ничего этого не было.
Лишь только финдиректор утвердился в мысли, что ад-
министратор ему лжет, страх пополз по его телу, начиная с ног,
и дважды опять-таки почудилось финдиректору, что потянуло по
полу гнилой малярийной сыростью. Ни на мгновение не сводя глаз
с администратора, как-то странно корчившегося в кресле, все
время стремящегося не выходить из-под голубой тени настольной
лампы, как-то удивительно прикрывавшегося якобы от мешающего
ему света лампочки газетой, — финдиректор думал только об
одном, что значит все это? Зачем так нагло лжет ему в пустынном
и молчащем здании слишком поздно вернувшийся администратор? И
сознание опасности, неизвестной, но грозной опасности, начало
томить душу финдиректора. Делая вид, что не замечает уверток
администратора и фокусов его с газетой, финдиректор рас-
сматривал его лицо, почти уже не слушая того, что плел варену-
ха. Было кое-что, что представлялось еще более необ»яснимым,
чем неизвестно зачем выдуманный клеветнический рассказ о по-
хождениях в пушкине, и это что-то было изменением во внешности
и в манерах администратора.
Как тот ни натягивал утиный козырек кепки на глаза, чтобы
бросить тень на лицо, как ни вертел газетным листом, — фин-
директору удалось рассмотреть громадный синяк с правой стороны
лица у самого носа. Кроме того, полнокровный обычно ад-
министратор был теперь бледен меловой нездоровою бледностью, а
на шее у него в душную ночь зачем-то было наверчено старенькое
полосатое кашне. Если же к этому прибавить появившуюся у ад-
министратора за время его отсутствия отвратительную манеру при-
сасывать и причмокивать, резкое изменение голоса, ставшего глу-
хим и грубым, вороватость и трусливость в глазах, — можно было
смело сказать, что иван варенуха стал неузнаваем.
Что-то еще жгуче беспокоило финдиректора, но что именно, он
не мог понять, как ни напрягал воспаленный мозг, сколько ни
всматривался в варенуху. Одно он мог утверждать, что было что-
то невиданное, неестественное в этом соединении администратора
с хорошо знакомым креслом.
— Ну, одолели наконец, погрузили в машину, — гудел варену-
ха, выглядывая из-за листа и ладонью прикрывая синяк.
Римский вдруг протянул руку и как бы машинально ладонью, в
то же время поигрывая пальцами по столу, нажал пуговку элек-
трического звонка и обмер.
В пустом здании непременно был бы слышен резкий сигнал. Но
сигнала не последовало, и пуговка безжизненно погрузилась в
доску стола. Пуговка была мертва, звонок испорчен.
Хитрость финдиректора не ускользнула от варенухи, который
спросил, передернувшись, причем в глазах его мелькнул явно
злобный огонь:

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *