КЛАССИКА

Мастер и Маргарита

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

бульварном кольце в глубине чахлого сада, отделенного от троту-
ара кольца резною чугунною решеткой. Небольшая площадка перед
домом была заасфальтирована, и в зимнее время на ней возвышался
сугроб с лопатой, а в летнее время она превращалась в велико-
лепнейшее отделение летнего ресторана под парусиновым тентом.
Дом назывался «домом Грибоедова» На том основании, что буд-
то бы некогда им владела тетка писателя — Александра сергеевича
грибоедова. Ну владела или не владела — мы того не знаем. По-
мнится даже, что, кажется, никакой тетки-домовладелицы у грибо-
едова не было… Однако дом так называется. Более того, один
московский врун рассказывал, что якобы вот во втором этаже зна-
менитый писатель читал отрывки из «горя от ума» Этой самой тет-
ке, раскинувшейся на софе, а впрочем, черт его знает, может
быть, и читал, не важно это!
А важно то, что в настоящее время владел этим домом тот
самый «массолит», Во главе которого стоял несчастный Михаил
Александрович Берлиоз до своего появления на патриарших прудах.
С легкой руки членов «массолита» Никто не называл дом «до-
мом грибоедова», А все говорили просто — «грибоедов»: «Я вчера
два часа протолкался у грибоедова», — «Ну и как?» — «В ялту на
месяц добился».- «Молодец!». Или: «пойди к Берлиозу, он сегодня
от четырех до пяти принимает в грибоедове…» И так далее.
«Массолит» Разместился в грибоедове так, что лучше и уютнее
не придумать. Всякий, входящий в грибоедов, прежде всего знако-
мился невольно с извещениями разных спортивных кружков и с
групповыми, а также с индивидуальными фотографиями членов «мас-
солита», Которыми (фотографиями) были увешаны стены лестницы,
ведущей во второй этаж.
На дверях первой же комнаты в этом верхнем этаже виднелась
крупная надпись «рыбно-дачная секция», И тут же был изображен
карась, попавшийся на уду.
На дверях комнаты N 2 было написано что-то не совсем по-
нятное: «однодневная творческая путевка. Обращаться к м.В.Под-
ложной».
Следующая дверь несла на себе краткую, но уже вовсе непо-
нятную надпись: «перелыгино». Потом у случайного посетителя
грибоедова начинали разбегаться глаза от надписей, пестревших
на ореховых теткиных дверях: «запись в очередь на бумагу у по-
клевкиной», «Касса», «Личные расчеты скетчистов»…
Прорезав длиннейшую очередь, начинавшуюся уже внизу в швей-
царской, можно было видеть надпись на двери, в которую ежесе-
кундно ломился народ: «квартирный вопрос».
За квартирным вопросом открывался роскошный плакат, на ко-
тором изображена была скала, а по гребню ее ехал всадник в бур-
ке и с винтовкой за плечами. Пониже- пальмы и балкон, на бал-
коне — сидящий молодой человек с хохолком, глядящий куда-то
ввысь очень-очень бойкими глазами и держащий в руке самопишущее
перо. Подпись: «полнооб»Емные творческие отпуска от двух недель
(рассказ-новелла) до одного года (роман, трилогия). Ялта, суук-
су, боровое, цихидзири, махинджаури, ленинград (зимний дво-
рец)». У этой двери также была очередь, но не чрезмерная, чело-
век в полтораста.
Далее следовали, повинуясь прихотливым изгибам, под»Емам и
спускам грибоедовского дома, — «правление массолита», «Кассы
N 2, 3, 4, 5», «Редакционная коллегия», «Председатель мас-
солита», «Бильярдная», Различные подсобные учреждения, наконец,
тот самый зал с колоннадой, где тетка наслаждалась комедией
гениального племянника.
Всякий посетитель, если он, конечно, был не вовсе тупицей,
попав в грибоедова, сразу же соображал, насколько хорошо живет-
ся счастливцам — членам «массолита», И черная зависть начинала
немедленно терзать его. И немедленно же он обращал к небу горь-
кие укоризны за то, что оно не наградило его при рождении лите-
ратурным талантом, без чего, естественно, нечего было и мечтать
овладеть членским «массолитским» Билетом, коричневым, пахнущим
дорогой кожей, с золотой широкой каймой, — известным всей мо-
скве билетом.
Кто скажет что-нибудь в защиту зависти ? Это чувство дрян-
ной категории, но все же надо войти и в положение посетителя.
Ведь то, что он видел в верхнем этаже, было не все и далеко еще
не все. Весь нижний этаж теткиного дома был занят рестораном, и
каким рестораном! По справедливости он считался самым лучшим в
Москве. И не только потому, что размещался он в двух больших
залах со сводчатыми потолками, расписанными лиловыми лошадьми с
ассирийскими гривами, не только потому, что на каждом столике
помещалась лампа, накрытая шалью, не только потому, что туда не
мог проникнуть первый попавшийся человек с улицы, а еще и по-
тому, что качеством своей провизии грибоедов бил любой ресторан
в Москве, как хотел, и что эту провизию отпускали по самой
сходной цене, отнюдь не обременительной цене.
Поэтому нет ничего удивительного в таком хотя бы разговоре,
который однажды слышал автор этих правдивейших строк у чугунной
решетки грибоедова:
— ты где сегодня ужинаешь, амвросий?
— Что за вопрос, конечно, здесь, дорогой фока! Арчибальд
арчибальдович шепнул мне сегодня, что будут порционные судачки
а натюрель. Виртуозная штука!
— Умеешь ты жить, амвросий!- Со вздохом отвечал тощий, за-
пущенный, с карбункулом на шее фока румяногубому гиганту, золо-
тистоволосому, пышнощекому амвросию-поэту.
— Никакого уменья особенного у меня нету, — возражал амв-
росий, а обыкновенное желание жить по-человечески. Ты хочешь
сказать, фока, что судачки можно встретить и в «колизее». Но в
«колизее» Порция судачков стоит тринадцать рублей пятнадцать
копеек, а у нас — пять пятьдесят! Кроме того, в «колизее» Су-
дачки третьедневочные, и, кроме того, еще у тебя нет гарантии,
что ты не получишь в «колизее» Виноградной кистью по морде от

первого попавшего молодого человека, ворвавшегося с театраль-
ного проезда. Нет, я категорически против «колизея», — Гремел
на весь бульвар гастроном амвросий.- Не уговаривай меня, фока!
— Я не уговариваю тебя, амвросий, — пищал фока.- Дома можно
поужинать.
— Слуга покорный, — трубил амвросий, — представляю себе
твою жену, пытающуюся соорудить в кастрюльке в общей кухне дома
порционные судачки а натурель! Ги-ги-ги!.. Оревуар, фока!- И,
напевая, амвросий устремлялся к веранде под тентом.
Эх-хо-хо… Да, было, было!.. Помнят московские старожилы
знаменитого грибоедова! Что отварные порционные судачки! Дешев-
ка это, милый амвросий! А стерлядь, стерлядь в серебристой ка-
стрюльке, стерлядь кусками, переложенными раковыми шейками и
свежей икрой? А яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в чашечках? А
филейчики из дроздов вам не нравились? _ С трюфелями? Перепела
по-генуэзски? Десять с полтиной! Да джаз, да вежливая услуга! А
в июле, когда вся семья на даче, а вас неотложные литературные
дела держат в городе, — на веранде, в тени вьющегося винограда,
в золотом пятне на чистейшей скатерти тарелочка супа-прентань-
ер? Помните, амвросий? Ну что же спрашивать! По губам вашим
вижу, что помните. Что ваши сижки, судачки! А дупеля, гаршнепы,
бекасы, вальдшнепы по сезону, перепела, кулики? Шипящий в горле
нарзан ?! Но довольно, ты отвлекаешься, читатель! За мной!..
В половине одиннадцатого часа того вечера, когда Берлиоз
погиб на патриарших, в грибоедове наверху была освещена только
одна комната, и в ней томились двенадцать литераторов, собрав-
шихся на заседание и ожидавших Михаила Александровича.
Сидящие на стульях, и на столах, и даже на двух подокон-
никах в комнате правления «массолита» Серьезно страдали от ду-
хоты. Ни одна свежая струя не проникала в открытые окна. Москва
отдавала накопленный за день в асфальте жар, и ясно было, что
ночь не принесет облегчения. Пахло луком из подвала теткиного
дома, где работала ресторанная кухня, и всем хотелось пить, все
нервничали и сердились.
Беллетрист бескудников — тихий, прилично одетый человек с
внимательными и в то же время неуловимыми глазами — вынул часы.
Стрелка ползла к одиннадцати. Бескудников стукнул пальцем по
циферблату, показал его соседу, поэту двубратскому, сидящему на
столе и от тоски болтающему ногами, обутыми в желтые туфли на
резиновом ходу.
— Однако, — проворчал двубратский.
— Хлопец, наверно, на клязьме застрял, — густым голосом
отозвалась настасья лукинишна непременова, московская купече-
ская сирота, ставшая писательницей и сочиняющая батальные мор-
ские рассказы под псевдонимом «штурман жорж».
— Позвольте!- Смело заговорил автор популярных скетчей за-
гривов.- Я и сам бы сейчас с удовольствием на балкончике чайку
попил, вместо того чтобы здесь вариться. Ведь заседание-то на-
значено в десять?
— Сейчас хорошо на клязьме, — подзудила присутствующих
штурман жорж, зная, что дачный литераторский поселок перелыгино
на клязьме- общее больное место.- Теперь уж соловьи, наверно,
поют. Мне всегда как-то лучше работается за городом, в особен-
ности весной.
— Третий год вношу денежки, чтобы больную базедовой боле-
знью жену отправить в этот рай, да что-то ничего в волнах не
видно, — ядовито и горько сказал новеллист иероним поприхин.
— Это уж как кому повезет, — прогудел с подоконника критик
абабков.
Радость загорелась в маленьких глазках штурман жоржа, и она
сказала, смягчая свое контральто:
— не надо, товарищи, завидовать. Дач всего двадцать две, и
строится еще только семь, а нас в «массолите» Три тысячи.
— Три тысячи сто одиннадцать человек, — вставил кто-то из
угла.
— Ну вот видите, — проговорила штурман, — что же делать?
Естественно, что дачи получили наиболее талантливые из нас…
— Генералы!- Напрямик врезался в склоку глухарев- сцена-
рист.
Бескудников, искусственно зевнув, вышел из комнаты.
— Одни в пяти комнатах в перелыгине, — вслед ему сказал
глухарев.
— Лаврович один в шести, — вскричал денискин, — и столовая
дубом обшита!
— Э, сейчас не в этом дело, — прогудел абабков, — а в том,
что половина двенадцатого.
Начался шум, назревало что-то вроде бунта. Стали звонить в
ненавистное перелыгино, попали не в ту дачу, к лавровичу, узна-
ли, что лаврович ушел на реку, и совершенно от этого расстро-
ились. Наобум позвонили в комиссию изящной словесности по до-
бавочному N 930 и, конечно, никого там не нашли.
— Он мог бы и позвонить!- Кричали денискин, глухарев и
квант.
Ах, кричали они напрасно: не мог Михаил Александрович по-
звонить никуда. Далеко, далеко от грибоедова, в громадном зале,
освещенном тысячесвечовыми лампами, на трех цинковых столах
лежало то, что еще недавно было Михаилом Александровичем.
На первом- обнаженное, в засохшей крови, тело с перебитой
рукой и раздавленной грудной клеткой, на другом — голова с вы-
битыми передними зубами, с помутневшими открытыми глазами, ко-
торые не пугал резчайший свет, а на третьем — груда заскорузлых
тряпок.
Возле обезглавленного стояли: профессор судебной медицины,
паталогоанатом и его прозектор, представители следствия и вы-
званный по телефону от больной жены заместитель Михаила алек-
сандровича Берлиоза по «массолиту»- Литератор желдыбин.
Машина заехала за желдыбиным и, первым долгом, вместе со
следствием, отвезла его (около полуночи это было) на квартиру
убитого, где было произведено опечатание его бумаг, а затем уж
все поехали в морг.
Вот теперь стоящие у останков покойного совещались, как
лучше сделать: пришить ли отрезанную голову к шее или выставить
тело в грибоедовском зале, просто закрыв погибшего наглухо до

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *