КЛАССИКА

Герой нашего времени

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Лермонтов: Герой нашего времени

полна народа. Посередине трещал огонек, разложенный на земле, и дым,
выталкиваемый обратно ветром из отверстия в крыше, расстилался вокруг такой
густой пеленою, что я долго не мог осмотреться; у огня сидели две старухи,
множество детей и один худощавый грузин, все в лохмотьях. Нечего было
делать, мы приютились у огня, закурили трубки, и скоро чайник зашипел
приветливо.

— Жалкие люди! — сказал я штабс-капитану, указывая на наших грязных хозяев,
которые молча на нас смотрели в каком-то остолбенении.

— Преглупый народ! — отвечал он. — Поверите ли? ничего не умеют, не
способны ни к какому образованию! Уж по крайней мере наши кабардинцы или
чеченцы хотя разбойники, голыши, зато отчаянные башки, а у этих и к оружию
никакой охоты нет: порядочного кинжала ни на одном не увидишь. Уж подлинно
осетины!

— А вы долго были в Чечне?

— Да, я лет десять стоял там в крепости с ротою, у Каменного Брода, —
знаете?

— Слыхал.

— Вот, батюшка, надоели нам эти головорезы; нынче, слава богу, смирнее; а
бывало, на сто шагов отойдешь за вал, уже где-нибудь косматый дьявол сидит
и караулит: чуть зазевался, того и гляди — либо аркан на шее, либо пуля в
затылке. А молодцы!..

— А, чай, много с вами бывало приключений? — сказал я, подстрекаемый
любопытством.

— Как не бывать! бывало…

Тут он начал щипать левый ус, повесил голову и призадумался. Мне страх
хотелось вытянуть из него какую-нибудь историйку — желание, свойственное
всем путешествующим и записывающим людям. Между тем чай поспел; я вытащил
из чемодана два походных стаканчика, налил и поставил один перед ним. Он
отхлебнул и сказал как будто про себя: «Да, бывало!» Это восклицание подало
мне большие надежды. Я знаю, старые кавказцы любят поговорить,
порассказать; им так редко это удается: другой лет пять стоит где-нибудь в
захолустье с ротой, и целые пять лет ему никто не скажет «здравствуйте»
(потому что фельдфебель говорит «здравия желаю»). А поболтать было бы о
чем: кругом народ дикий, любопытный; каждый день опасность, случаи бывают
чудные, и тут поневоле пожалеешь о том, что у нас так мало записывают.

— Не хотите ли подбавить рому? — сказал я своему собеседнику, — у меня есть
белый из Тифлиса; теперь холодно.

— Нет-с, благодарствуйте, не пью.

— Что так?

— Да так. Я дал себе заклятье. Когда я был еще подпоручиком, раз, знаете,
мы подгуляли между собой, а ночью сделалась тревога; вот мы и вышли перед
фрунт навеселе, да уж и досталось нам, как Алексей Петрович узнал: не дай
господи, как он рассердился! чуть-чуть не отдал под суд. Оно и точно:
другой раз целый год живешь, никого не видишь, да как тут еще водка —
пропадший человек!

Услышав это, я почти потерял надежду.

— Да вот хоть черкесы, — продолжал он, — как напьются бузы на свадьбе или
на похоронах, так и пошла рубка. Я раз насилу ноги унес, а еще у мирнова
князя был в гостях.

— Как же это случилось?

— Вот (он набил трубку, затянулся и начал рассказывать), вот изволите
видеть, я тогда стоял в крепости за Тереком с ротой — этому скоро пять лет.
Раз, осенью пришел транспорт с провиантом; в транспорте был офицер, молодой
человек лет двадцати пяти. Он явился ко мне в полной форме и объявил, что
ему велено остаться у меня в крепости. Он был такой тоненький, беленький,
на нем мундир был такой новенький, что я тотчас догадался, что он на
Кавказе у нас недавно. «Вы, верно, — спросил я его, — переведены сюда из
России?» — «Точно так, господин штабс-капитан», — отвечал он. Я взял его за
руку и сказал: «Очень рад, очень рад. Вам будет немножко скучно… ну да мы
с вами будем жить по-приятельски… Да, пожалуйста, зовите меня просто
Максим Максимыч, и, пожалуйста, — к чему эта полная форма? приходите ко мне
всегда в фуражке». Ему отвели квартиру, и он поселился в крепости.

— А как его звали? — спросил я Максима Максимыча.

— Его звали… Григорием Александровичем Печориным. Славный был малый, смею
вас уверить; только немножко странен. Ведь, например, в дождик, в холод
целый день на охоте; все иззябнут, устанут — а ему ничего. А другой раз
сидит у себя в комнате, ветер пахнет, уверяет, что простудился; ставнем
стукнет, он вздрогнет и побледнеет; а при мне ходил на кабана один на один;
бывало, по целым часам слова не добьешься, зато уж иногда как начнет
рассказывать, так животики надорвешь со смеха… Да-с, с большими был
странностями, и, должно быть, богатый человек: сколько у него было разных
дорогих вещиц!..

— А долго он с вами жил? — спросил я опять.

— Да с год. Ну да уж зато памятен мне этот год; наделал он мне хлопот, не
тем будь помянут! Ведь есть, право, этакие люди, у которых на роду
написано, что с ними должны случаться разные необыкновенные вещи!

— Необыкновенные? — воскликнул я с видом любопытства, подливая ему чая.

— А вот я вам расскажу. Верст шесть от крепости жил один мирной князь.
Сынишка его, мальчик лет пятнадцати, повадился к нам ездит: всякий день,
бывало, то за тем, то за другим; и уж точно, избаловали мы его с Григорием
Александровичем. А уж какой был головорез, проворный на что хочешь: шапку
ли поднять на всем скаку, из ружья ли стрелять. Одно было в нем нехорошо:
ужасно падок был на деньги. Раз, для смеха, Григорий Александрович обещался
ему дать червонец, коли он ему украдет лучшего козла из отцовского стада; и
что ж вы думаете? на другую же ночь притащил его за рога. А бывало, мы его
вздумаем дразнить, так глаза кровью и нальются, и сейчас за кинжал. «Эй,
Азамат, не сносить тебе головы, — говорил я ему, яман2 будет твоя башка!»

Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую
дочь замуж, а мы были с ним кунаки: так нельзя же, знаете, отказаться, хоть
он и татарин. Отправились. В ауле множество собак встретило нас громким
лаем. Женщины, увидя нас, прятались; те, которых мы могли рассмотреть в
лицо, были далеко не красавицы. «Я имел гораздо лучшее мнение о
черкешенках», — сказал мне Григорий Александрович. «Погодите!» — отвечал я,
усмехаясь. У меня было свое на уме.

У князя в сакле собралось уже множество народа. У азиатов, знаете, обычай
всех встречных и поперечных приглашать на свадьбу. Нас приняли со всеми
почестями и повели в кунацкую. Я, однако ж, не позабыл подметить, где
поставили наших лошадей, знаете, для непредвидимого случая.

— Как же у них празднуют свадьбу? — спросил я штабс-капитана.

— Да обыкновенно. Сначала мулла прочитает им что-то из Корана; потом дарят
молодых и всех их родственников, едят, пьют бузу; потом начинается
джигитовка, и всегда один какой-нибудь оборвыш, засаленный, на скверной
хромой лошаденке, ломается, паясничает, смешит честную компанию; потом,
когда смеркнется, в кунацкой начинается, по-нашему сказать, бал. Бедный
старичишка бренчит на трехструнной… забыл, как по-ихнему ну, да вроде
нашей балалайки. Девки и молодые ребята становятся в две шеренги одна
против другой, хлопают в ладоши и поют. Вот выходит одна девка и один
мужчина на середину и начинают говорить друг другу стихи нараспев, что
попало, а остальные подхватывают хором. Мы с Печориным сидели на почетном
месте, и вот к нему подошла меньшая дочь хозяина, девушка лет шестнадцати,
и пропела ему… как бы сказать?.. вроде комплимента.

— А что ж такое она пропела, не помните ли?

— Да, кажется, вот так: «Стройны, дескать, наши молодые джигиты, и кафтаны
на них серебром выложены, а молодой русский офицер стройнее их, и галуны на
нем золотые. Он как тополь между ними; только не расти, не цвести ему в
нашем саду». Печорин встал, поклонился ей, приложив руку ко лбу и сердцу, и
просил меня отвечать ей, я хорошо знаю по-ихнему и перевел его ответ.

Когда она от нас отошла, тогда я шепнул Григорью Александровичу: «Ну что,
какова?» — «Прелесть! — отвечал он. — А как ее зовут?» — «Ее зовут Бэлою»,
— отвечал я.

И точно, она была хороша: высокая, тоненькая, глаза черные, как у горной
серны, так и заглядывали нам в душу. Печорин в задумчивости не сводил с нее
глаз, и она частенько исподлобья на него посматривала. Только не один
Печорин любовался хорошенькой княжной: из угла комнаты на нее смотрели
другие два глаза, неподвижные, огненные. Я стал вглядываться и узнал моего
старого знакомца Казбича. Он, знаете, был не то, чтоб мирной, не то, чтоб
немирной. Подозрений на него было много, хоть он ни в какой шалости не был
замечен. Бывало, он приводил к нам в крепость баранов и продавал дешево,
только никогда не торговался: что запросит, давай, — хоть зарежь, не
уступит. Говорили про него, что он любит таскаться на Кубань с абреками, и,
правду сказать, рожа у него была самая разбойничья: маленький, сухой,
широкоплечий… А уж ловок-то, ловок-то был, как бес! Бешмет всегда
изорванный, в заплатках, а оружие в серебре. А лошадь его славилась в целой
Кабарде, — и точно, лучше этой лошади ничего выдумать невозможно. Недаром
ему завидовали все наездники и не раз пытались ее украсть, только не
удавалось. Как теперь гляжу на эту лошадь: вороная, как смоль, ноги —
струнки, и глаза не хуже, чем у Бэлы; а какая сила! скачи хоть на пятьдесят
верст; а уж выезжена — как собака бегает за хозяином, голос даже его знала!
Бывало, он ее никогда и не привязывает. Уж такая разбойничья лошадь!..

В этот вечер Казбич был угрюмее, чем когда-нибудь, и я заметил, что у него
под бешметом надета кольчуга. «Недаром на нем эта кольчуга, — подумал я, —
уж он, верно, что-нибудь замышляет».

Душно стало в сакле, и я вышел на воздух освежиться. Ночь уж ложилась на
горы, и туман начинал бродить по ущельям.

Мне вздумалось завернуть под навес, где стояли наши лошади, посмотреть,
есть ли у них корм, и притом осторожность никогда не мешает: у меня же была
лошадь славная, и уж не один кабардинец на нее умильно поглядывал,
приговаривая: «Якши тхе, чек якши!»3

Пробираюсь вдоль забора и вдруг слышу голоса; один голос я тотчас узнал:
это был повеса Азамат, сын нашего хозяина; другой говорил реже и тише. «О
чем они тут толкуют? — подумал я, — уж не о моей ли лошадке?» Вот присел я
у забора и стал прислушиваться, стараясь не пропустить ни одного слова.
Иногда шум песен и говор голосов, вылетая из сакли, заглушали любопытный
для меня разговор.

— Славная у тебя лошадь! — говорил Азамат, — если бы я был хозяин в доме и
имел табун в триста кобыл, то отдал бы половину за твоего скакуна, Казбич!

«А! Казбич!» — подумал я и вспомнил кольчугу.

— Да, — отвечал Казбич после некоторого молчания, — в целой Кабарде не
найдешь такой. Раз, — это было за Тереком, — я ездил с абреками отбивать
русские табуны; нам не посчастливилось, и мы рассыпались кто куда. За мной
неслись четыре казака; уж я слышал за собою крики гяуров, и передо мною был
густой лес. Прилег я на седло, поручил себе аллаху и в первый раз в жизни

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *