КЛАССИКА

Герой нашего времени

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Лермонтов: Герой нашего времени

лавке в крытой галерее, и оба были заняты, кажется, серьезным разговором.
Княжна, вероятно допив уж последний стакан, прохаживалась задумчиво у
колодца. Грушницкий стоял у самого колодца; больше на площадке никого не
было.

Я подошел ближе и спрятался за угол галереи. В эту минуту Грушницкий уронил
свой стакан на песок и усиливался нагнуться, чтоб его поднять: больная нога
ему мешала. Бежняжка! как он ухитрялся, опираясь на костыль, и все
напрасно. Выразительное лицо его в самом деле изображало страдание.

Княжна Мери видела все это лучше меня.

Легче птички она к нему подскочила, нагнулась, подняла стакан и подала ему
с телодвижением, исполненным невыразимой прелести; потом ужасно покраснела,
оглянулась на галерею и, убедившись, что ее маменька ничего не видала,
кажется, тотчас же успокоилась. Когда Грушницкий открыл рот, чтоб
поблагодарить ее, она была уже далеко. Через минуту она вышла из галереи с
матерью и франтом, но, проходя мимо Грушницкого, приняла вид такой чинный и
важный — даже не обернулась, даже не заметила его страстного взгляда,
которым он долго ее провожал, пока, спустившись с горы, она не скрылась за
липками бульвара… Но вот ее шляпка мелькнула через улицу; она вбежала в
ворота одного из лучших домов Пятигорска, за нею прошла княгиня и у ворот
раскланялась с Раевичем.

Только тогда бедный юнкер заметил мое присутствие.

— Ты видел? — сказал он, крепко пожимая мне руку, — это просто ангел!

— Отчего? — спросил я с видом чистейшего простодушия.

— Разве ты не видал?

— Нет, видел: она подняла твой стакан. Если бы был тут сторож, то он сделал
бы то же самое, и еще поспешнее, надеясь получить на водку. Впрочем, очень
понятно, что ей стало тебя жалко: ты сделал такую ужасную гримасу, когда
ступил на простреленную ногу…

— И ты не был нисколько тронут, глядя на нее в эту минуту, когда душа сияла
на лице ее?..

— Нет.

Я лгал; но мне хотелось его побесить. У меня врожденная страсть
противоречить; целая моя жизнь была только цепь грустных и неудачных
противоречий сердцу или рассудку. Присутствие энтузиаста обдает меня
крещенским холодом, и, я думаю, частые сношения с вялым флегматиком сделали
бы из меня страстного мечтателя. Признаюсь еще, чувство неприятное, но
знакомое пробежало слегка в это мгновение по моему сердцу; это чувство —
было зависть; я говорю смело «зависть», потому что привык себе во всем
признаваться; и вряд ли найдется молодой человек, который, встретив
хорошенькую женщину, приковавшую его праздное внимание и вдруг явно при нем
отличившую другого, ей равно ненакомого, вряд ли, говорю, найдется такой
молодой человек (разумеется, живший в большом свете и привыкший баловать
свое самлюбие), который бы не был этим поражен неприятно.

Молча с Грушницким спустились мы с горы и прошли по бульвару, мимо окон
дома, где скрылась наша красавица. Она сидела у окна. Грушницкий, дернув
меня за руку, бросил на нее один из тех мутно-нежных взглядов, которые так
мало действуют на женщин. Я навел на нее лорнет и заметил, что она от его
взгляда улыбнулась, а что мой дерзкий лорнет рассердил ее не на шутку. И
как, в самом деле, смеет кавказский армеец наводить стеклышко на московскую
княжну?..

13-го мая

Нынче поутру зашел ко мне доктор; его имя Вернер, но он русский. Что тут
удивительного? Я знал одного Иванова, который был немец.

Вернер человек замечательный по многим причинам. Он скептик и материалист,
как все почти медики, а вместе с этим поэт, и не на шутку, — поэт на деле
всегда и часто на словах, хотя в жизнь свою не написал двух стихов. Он
изучал все живые струны сердца человеческого, как изучают жилы трупа, но
никогда не умел он воспользоваться своим знанием; так иногда отличный
анатомик не умеет вылечить от лихорадки! Обыкновенно Вернер исподтишка
насмехался над своими больными; но я раз видел, как он плакал над умирающим
солдатом… Он был беден, мечтал о миллионах, а для денег не сделал бы
лишнего шагу: он мне раз говорил, что скорее сделает одолжение врагу, чем
другу, потому что это значило бы продавать свою благотворительность, тогда
как ненависть только усилится соразмерно великодушию противника. У него был
злой язык: под вывескою его эпиграммы не один добряк прослыл пошлым
дураком; его соперники, завистливые водяные медики, распустили слух, будто
он рисует карикатуры на своих больных, — больные взбеленились, почти все
ему отказали. Его приятели, то есть все истинно порядочные люди, служившие
на Кавказе, напрасно старались восстановить его упадший кредит.

Его наружность была из тех, которые с первого взгляда поражают неприятно,
но которые нравятся впоследствии, когда глаз выучится читать в неправильных
чертах отпечаток души испытанной и высокой. Бывали примеры, что женщины
влюблялись в таких людей до безумия и не променяли бы их безобразия на
красоту самых свежих и розовых эндимионов; надобно отдать справедливость
женщинам: они имеют инстинкт красоты душевной: оттого-то, может быть, люди,
подобные Вернеру, так страстно любят женщин.

Вернер был мал ростом, и худ, и слаб, как ребенок; одна нога была у него
короче другой, как у Байрона; в сравнении с туловищем голова его казалась
огромна: он стриг волосы под гребенку, и неровности его черепа,
обнаруженные таким образом, поразили бы френолога странным сплетением

противоположных наклонностей. Его маленькие черные глаза, всегда
беспокойные, старались проникнуть в ваши мысли. В его одежде заметны были
вкус и опрятность; его худощавые, жилистые и маленькие руки красовались в
светло-желтых перчатках. Его сюртук, галстук и жилет были постоянно черного
цвета. Молодежь прозвала его Мефистофелем; он показывал, будто сердился за
это прозвание, но в самом деле оно льстило его самолюбию. Мы друг друга
скоро поняли и сделались приятелями, потому что я к дружбе неспособен: из
двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один из них в этом себе
не признается; рабом я быть не могу, а повелевать в этом случае — труд
утомительный, потому что надо вместе с этим и обманывать; да притом у меня
есть лакеи и деньги! Вот как мы сделались приятелями: я встретил Вернера в
С… среди многочисленного и шумного круга молодежи; разговор принял под
конец вечера философско-метафизическое направление; толковали об
убеждениях: каждый был убежден в разных разностях.

— Что до меня касается, то я убежден только в одном… — сказал доктор.

— В чем это? — спросил я, желая узнать мнение человека, который до сих пор
молчал.

— В том, — отвечал он, — что рано или поздно в одно прекрасное утро я умру.

— Я богаче вас, сказал я, — у меня, кроме этого, есть еще убеждение —
именно то, что я в один прегадкий вечер имел несчастие родиться.

Все нашли, что мы говорим вздор, а, право, из них никто ничего умнее этого
не сказал. С этой минуты мы отличили в толпе друг друга. Мы часто сходились
вместе и толковали вдвоем об отвлеченных предметах очень серьезно, пока не
замечали оба, что мы взаимно друг друга морочим. Тогда, посмотрев
значительно друг другу в глаза, как делали римские авгуры, по словам
Цицерона, мы начинали хохотать и, нахохотавшись, расходились довольные
своим вечером.

Я лежал на диване, устремив глаза в потолок и заложив руки под затылок,
когда Вернер взошел в мою комнату. Он сел в кресла, поставил трость в угол,
зевнул и объявил, что на дворе становится жарко. Я отвечал, что меня
беспокоят мухи, — и мы оба замолчали.

— Заметьте, любезный доктор, — сказал я, — что без дураков было бы на свете
очень скучно!.. Посмотрите, вот нас двое умных людей; мы знаем заране, что
обо всем можно спорить до бесконечности, и потому не спорим; мы знаем почти
все сокровенные мысли друг друга; одно слово — для нас целая история; видим
зерно каждого нашего чувства сквозь тройную оболочку. Печальное нам смешно,
смешное грустно, а вообще, по правде, мы ко всему довольно равнодушны,
кроме самих себя. Итак, размена чувств и мыслей между нами не может быть:
мы знаем один о другом все, что хотим знать, и знать больше не хотим.
Остается одно средство: рассказывать новости. Скажите же мне какую-нибудь
новость.

Утомленный долгой речью, я закрыл глаза и зевнул…

Он отвечал подумавши:

— В вашей галиматье, однако ж, есть идея.

— Две! — отвечал я.

— Скажите мне одну, я вам скажу другую.

— Хорошо, начинайте! — сказал я, продолжая рассматривать потолок и
внутренно улыбаясь.

— Вам хочется знать какие-нибудь подробности насчет кого-нибудь из
приехавших на воды, и я уж догадываюсь, о ком вы это заботитесь, потому что
об вас там уже спрашивали.

— Доктор! решительно нам нельзя разговаривать: мы читаем в душе друг друга.

— Теперь другая…

— Другая идея вот: мне хотелось вас заставить рассказать что-нибудь;
во-первых, потому, что такие умные люди, как вы, лучше любят слушателей,
чем рассказчиков. Теперь к делу: что вам сказала княгиня Лиговская обо мне?

— Вы очень уверены, что это княгиня… а не княжна?..

— Совершенно убежден.

— Почему?

— Потому что княжна спрашивала об Грушницком .

— У вас большой дар соображения. Княжна сказала, что она уверена, что этот
молодой человек в солдатской шинели разжалован в солдаты за дуэль..

— Надеюсь, вы ее оставили в этом приятном заблуждении…

— Разумеется.

— Завязка есть! — закричал я в восхищении, — об развязке этой комедии мы
похлопочем. Явно судьба заботится о том, чтоб мне не было скучно.

— Я предчувствую, — сказал доктор, — что бедный Грушницкий будет вашей
жертвой…

— Дальше, доктор…

— Княгиня сказала, что ваше лицо ей знакомо. Я ей заметил, что, верно, она
вас встречала в Петербурге, где-нибудь в свете… я сказал ваше имя… Оно
было ей известно. Кажется, ваша история там наделала много шума… Княгиня
стала рассказывать о ваших похождениях, прибавляя, вероятно, к светским
сплетням свои замечания… Дочка слушала с любопытством. В ее воображении
вы сделались героем романа в новом вкусе… Я не противоречил княгине, хотя

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *