 |
Она нервно теребит локон - рыжеватую прядку над ушком, а я молчу.
Потом притягиваю ее к себе. Она обнимает меня и прячет лицо у меня на
груди. Я трогаю пуговицу на ее блузке, она вздрагивает, придерживая ворот
руками, и я ласково, но настойчиво, отвожу ее руки. Она, покорно и
безучастно глядя в сторону, молча разрешает себя раздеть.
- Леди не движется! - важно и значительно провозглашаю я, и она
наконец улыбается...
- Ты искусал меня вчера... - шепчет она, обнимая меня на кровати, и
тянет руками мою голову к своей груди.
Я в ответ тихо рычу. Она фыркает, а затем вздрагивает:
- Ой, больно! Тише... тише...
Грудь твердеет и наливается сладким соком, дыхание тяжелеет и
учащается.
- Я тебя поцелую, - бормочу я и тянусь к рыжеватому треугольнику
шелковистых волос внизу живота.
- А я тебя, - шепчет она, хватает моего приятеля, который, чувствуя
приближение приятной процедуры, гордо поднял голову. Он оказался прав,
было очень даже здорово. Когда я чувствую, что больше не могу, мне
приходится буквально силой разнимать эту милую парочку - Ленку и
тупоголового моего дружка. Прижимаясь к постели, мы повторяем уже знакомое
упражнение, потом она, вывернувшись из-под меня, ложится на живот.
Смущенно оглядывается и приподнимает зад. Мой приятель быстро сообразил,
что к чему, и быстро нашел себе место. Ее стоны только придавали ему силы
и упорства, по-моему, он решил углубиться до некоторых неоткрытых еще
областей и стать первооткрывателем. Она положила голову набок, и я хорошо
видел полуоткрытые припухлые (искусанные мною) губы, искаженное страстью
лицо с капелькой пота на виске. Пальцы судорожно вцепились в подушку.
Когда я подал ей свою руку, она схватила ее, жадно сжала, и больше уже не
выпускала. Напряженная спина влажно блестела, я покрывал поцелуями ее
влажные лопатки, а второй, свободной рукой, сжал грудь и потрогал сосок
ногтем. Она задрожала и напряглась, еще больше выгнулась, дыхание ее
наполнилось всхлипами, а стоны превратились во вскрики. Русая прядь
приклеилась ко лбу... Тут мой приятель, вообразив себя отбойным молотком,
перестарался и сгоряча вылетел вон. Она с жалобным стоном осела и, пока я
пытался исправить положение, приоткрыв глаза, чуть слышно произнес-
ла:
- Не сюда... если хочешь... - И покраснела. Не знаю, как я сумел это
разглядеть - скорее почувствовал.
Скукожившийся, было, приятель воспрянул - выпала возможность
ознакомиться еще кое с чем. Новый путь был трудноват, и нам с этим
любопытным типом пришлось тяжко. А Ленка сразу начала кричать, из глаз ее
потекли слезы, она звала мамочку, сказала все междометия русского языка,
из чего я разобрал только "милый" и "еще"...
Когда все кончилось, она долго вжималась мне в плечо, сотрясаемая
всхлипами, похожими на истерику. Ее коготки впивались мне в спину и в шею,
но я терепел и гладил ее по мокрой дрожащей спине и голове. А она шептала
в мокрое от слез плечо:
- Ну что же ты со мной делаешь... я ведь теперь все время тебя хоч
у... у меня сын, не могу же я... милый...
Тогда я понял, что люблю ее, как никогда никого не любил. И никогда
не смогу ее забыть, всю жизнь мне теперь будет чего-то не хватать. И уж
совершенно непонятно мне теперь было, что со всем этим делать. Она спала,
а я сидел и думал. Думал, что третий день закончился и осталась еще
половинка, что часа через три (где-то далеко в Хельсинки) техники начнут
проверять бортовые системы серебристой птицы-самолета, он взовьется в небо
и нацелится клювом на... И уснул, не додумав до конца. ...Под нами плыли
сполохи сигнальных огней, плыли сплошные облака, похожие на гигантский
мозг планеты Солярис. Я пошевелился в кресле. Все разговоры были уже
позади - там, на земле.
...- Ты меня любишь? - она смотрела серьезно, пальцы барабанили по
сумочке. - Да.
- А женился бы на мне сейчас? Если бы все вернуть?..
- Да.
- Мы еще увидимся, милый?
- Мы будем встречаться, обязательно, - ответил я как мог более
серьезно, но поскольку врать очень не хотелось, молча добавил про себя -
во сне. Впрочем, она и так все понимала. Ее ждал дома муж, которого она,
по-видимому, по-своему, но все-таки любила. Меня, может быть, ждала жена.
"Попрыгунья-стрекоза лето красное пропела..." - вспомнилась мне злобная
рассказка.. Ненавижу муравьев... И впервые в жизни словосочетание "женатый
мужчина" показалось мне неестественным и вычурным, уродливым несмываемым
пятном. Замерзшая стрекоза сидела в следующем ряду через проход и, зябко
кутаясь в воротник свитера, молча, смотрела в окно. Но едва ли она что-то
там видела.
Как всегда, когда мой возлюбленный возвращается домой днем, в тот
день он опять зашел в детский сад за своей дочкой. Я ждал их выхода за
углом, в очередной раз обдумывая свое ужасное, по сути дела, положение.
Корчась на пике вожделения и отчаяния, я за последние дни все чаще
приходил к мысли, что нужно искать какой-то выход из ситуации. Прекратить
приходить сюда (вернее, добираться на четырех видах транспорта) - это выше
моих сил... И исхода не находилось. Я уже не хотел ничего - ни дружбы его
- простой, человеческой, мужской дружбы, ни обладания им - об этом я
вообще никогда не мечтал, я хотел, чтобы он только один раз обратился бы
ко мне, личности, Толе Нестерову, а не к безымянному клиенту. О, я был
скромен, как видите! И провидение вознаградило меня.
В первый раз за все эти дни мой милый, забрав дочку из садика, зашел
с ней в магазин. Я, в восторге от того, что возможность видеть его так
продлевается, конечно же, последовал за ним. Они довольно долго и
бестолково блуждали по торговому залу и до такой степени не обращали на
меня внимания, что я так обнаглел, что встал в очередь за подсолнечным
маслом прямо за ними. Никакой бутылки у меня не было, но я ухитрился
стянуть пустую молочную из ящика. Крышки, конечно, не было, и я
рассчитывал выкинуть бутылку вместе с маслом сразу после выхода из
магазина. Во время своего кружения по залу я набрал в корзину еще
несколько банок.
Пройдя кассу и контроль, они остановились у столика, чтобы переложить
покупки из корзины в сумку. Я подошел совсем близко, благоговейно
прислушиваясь к их мирному семейному разговору.
- А я рассердилась, - докладывала девочка своему папе последние
детсадовские новости, - да ка-ак встану с горшка (а я уже туда пописала и
покакала), да ка-ак надену ему, Сашке этому, на голову - чего щиплется,
дурак?!
Девочка сделала при этом энергичный жест и уронила куклу, которую до
этого держала в руках. И она и мой любимый бросились поднимать
одновременно, и тут волной, молнией, дубиной - чем хотите - на меня
обрушилось - вдохновение. Я совершил предательство. В тот момент, как
девочка стала разгибаться, я успел поставить свою корзину на край столика
так, чтобы она, выпрямившись, непременно ее задела. Я рассчитал правильно:
девочка выпрямилась, толкнула корзину, которая рухнула на пол. Три банки
майонеза, разбившись вдребезги, обрызгали мне брюки до колен, а молочная
бутылка в полете густо облила маслом мой свитер.
В глаза ни в чем не повинного ребенка появился даже уже не страх... А
мой возлюбленный так прелестно смутился, что я готов был встать перед ним
на колени. В то время, как его дочка потеряла дар речи, он стал не вполне
вразумительно извиняться. Момент был потрясающий. Я добродушно рассмеялся:
- Что Вы, что Вы, бывает...
Его тонкие пальцы, чуть опущенные, дрожа, уже мяли пятерку.
- Ради Бога... майонез... масло... Прошу Вас, возьмите. Вы можете
опять купить... Таня, я с тобой еще поговорю... Ах, Господи, Ваш костюм!..
Что же делать? Какое несчастье!..
Несчастье! Мне хотелось целовать его руки!! Пусть я выступал в такой
жалкой роли, все равно, я вошел в его жизнь! Его дочери будет двадцать
лет, а он как-нибудь со смехом напомнит: "Помнишь, Таня, когда тебе было
пять лет, ты опрокинула в магазине на какого-то олуха бутылку с маслом! Ну
и свитер у него был! А уж рожа!" В тот миг ему, однако, было не до смеха.
Упиваясь своим великодушием и минутной властью, я продолжал:
- Ах, если бы мне не нужно было быть через два часа в... Я бы мог
заехать домой переодеться... Я ведь далеко живу, и это не мне продукты, а
для... - Ничего путного я не мог придумать, но любимый уже собрался с
мыслями:
- Мы живем в том доме - видите? - Еще бы я не знал. - Я Вас прошу...
умоляю... раз такое случилось, не откажите... поднимемся к нам. Жена
что-нибудь придумает. Нельзя же в таком виде... Ах, Таня, Таня...
Таня уже поняла, что кровава расправа ей не предстоит, и начала
понемногу улыбаться. Мы еще раз обменялись с ее папой любезностями, и я
пошел за ними...
Когда мы подошли к двери, сердце мое остановилось и упало куда-то в
желудок. Мог ли я еще час назад представить себе, что вдруг буду допущен в
этот почти интимный, теплый его мир, мир человека, про которого я даже
незнал, как его зовут, но который был для меня дороже моего дыхания!
Обмирая, я переступил порог его квартиры. Молодая блондинка,
кинувшаяся нам навстречу и оказавшаяся женой, узнав, в чем дело,
закричала:
- Ах, Олег, это она в тебя такая неуклюжая, ты тоже абсолютно не
предусматриваешь своих движений... Таня, уйди в свою комнату и не
показывайся! Мог бы лучше контролировать ребенка.
"Олег, Олежек, Олененок мой..." - счастье свалилось на меня так
внезапно, что я почти потерял голову.
- Молодой человек, что же Вы стоите в дверях? У меня есть чудесная
австрийская паста, я Вам в два счета масло выведу.
- Я, собственно... - я все еще держался за сердце, стараясь с ним
совладать.
- Так идите в ванную и подайте мне оттуда Вашу одеж-
ду! Она отрывала меня от него! Разделяла дверью! Ах,
Олежек, я и через это пройду! Я вошел в ванную и протянул ей
последовательно свитер и брюки. Тогда эта женщина сделала то, за что я до
конца жизни готов таскать для нее камни: просунула мне большой коричневый
махровый халат со словами:
- Оденьтесь пока в халат моего мужа. Не сидеть же Вам в трусах, пока
все высохнет.
Как безумный, я схватил халат и уткнулся в него лицом. Шершавая,
застиранная ткань пахла вульгарным одеколоном, немножко потом и еще чем-то
непостижимым, сумасшедшим и желанным до боли. Я даже не пытался бороться с
приступом вожделения. Сжимая в объятиях халат, я содрал и отшвырнул вон
трусы, потом последним наитием повернул кран. Шумно полившаяся вода
заглушила мои стоны. И я едва успел отодвинуть халат в сторону и направить
в ванную освобождающуюся струю...
Я вышел абсолютно счастливым, и то, что никто не посмотрел в мою
сторону, совершенно не тронуло меня. Из кухни доносилось позвякивание
утюга и голос Олежкиной жены:
- Какого черта ты приволок сюда этого типа? Вечно ввяжешься во
что-нибудь мне на голову. И не надо больше к нему выходить - я сама его
сейчас в два счета отправлю вон.
Я опять нырнул в ванную. Мне все уже было безразлично. Постучав, она
отдала мне мою одежду и ледяным тоном сказала:
- Я сделала все, что могла. Мой муж еще раз передает Вам свои
извинения, переоденьтесь - и идите. Дверь захлопните. До свидания.
Она закрыла дверь. Я прислушался к ее твердым удалявшимся шагам и
подумал: несчастный Олежка! И несчастный я...
Мне больше не бывать здесь. Никогда не слышать его голоса, не
встретиться с ним взглядом. Мои ежедневные прогулки закончены, потому что
теперь-то уж Олежек запомнит меня в лицо, а заводить со мной знакомство в
этом доме явно не хотят. Я что-то выгадал? Безусловно. Я только что
физически любил его, я побывал у него дома и могу унести с собой в памяти
бесценное сокровище - я знаю теперь, что окружает бесконечно любимого мною
человека. Я, наконец, стащил из таза с грязным бельем его мокрый носок. Я
несчастен навеки, но в страшной и жестокой моей жизни я однажды видел небо
в алмазах.
|
BIGLIB
