ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

Заметки по поводу или подонок, сын подонка

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Криницын: Заметки по поводу или подонок, сын подонка

Холодная капля скатилась.
И сразу в прозрачную льдинку
Снежинка моя превратилась.

А белая муха смешная,
Увидев беду, улетела.
И я до сих пор вспоминаю,
Что ты мне сказать не успела…

(первое стихотворение, написанное после нашего знакомства — в начале зимы,
на первом курсе муз. училища, где меня пытались научить играть джаз;
«мухой» же я, так непоэтично, обозначил Ленку, любительницу грустных песен,
которая попросила зайти настроить гитару, — и с тех пор я сидел у вас
каждый вечер)

*

Однажды ко мне прилетают все призраки и тени, встречавшиеся в
последние годы. Сначала они лежат грудой на моих коленях, затем, когда я
складываю ладони лодочкой, перебираются в лодочку — я подношу ее к окну,
осторожно дую, и призраки улетают (спящие собаки лают им вслед), все
призраки улетают, кроме одного.

*

В голове завелись тараканы. Hа столе передо мной стоит средство от
них. Я пью средство и заедаю хлебом и вареной картошкой. И запиваю это
средством. И так — много раз, пока не усну. Hаутро тараканов нет. Их, как
говорится, и след простыл. Этим же способом пользовался мой отец.

*

Мне сказали, что души вечны и бессмертны, — а если вечны и мертвы?
(Утром ушла тишина — к вечеру шум ушел. Медленное ничтожество! Жалкое
торжество! Скуки душистый шелк душит песни его.)
Мне пришло в голову сравнение: «чист, как слеза алкоголика». Я
задумался. (Тихо стекает стих — так затихает стон. Сердца слабеет стук —
только бы он не стих! Только бы длился сон, задерживаясь на миг.)
Hа безнадежную ночь — нечего обижаться.
(кто, как не ты, взлелеял это страшилище?)
Hа ненадежный нож — руки сами ложатся.
Как ты его таил! (так он теперь звереет)
Лучше к груди прижаться —
Тем надежнее, чем скорее.

В Минске эта тема дышала мне в затылок — вспомнить, хотя бы, «Сказку»,
заканчивающуюся самоубийством поэта. Однако, там было дешевое (и вполне
приличное) пиво, которое неплохо утешало — мы сидели с другом на берегу
Свислочи, мимо нас пробегали табуны старшеклассниц (исполняющих
физкультуру), пиво переливалось из стеклянных глоток в наши, и теперь одно
удовольствие вспомнить наши ежедневные упражнения. Hа одном берегу реки, на
другом берегу реки, на третьем берегу реки…

*

Голос доносится снизу и сверху, со всех сторон — одинокий, протяжный,
качающийся, плачущий ровно, без всхлипов, одними губами, чуть влажный — как
утренняя дорога среди однообразных гор. Сердце вибрирует на острие звука.
(когда я умирал, я только болью мог доказать свое существование — ужас был
в том, что я уже не ощущал боли, впиваясь в руку зубами — только глаза
реагировали на ее цвет)
Вьющаяся тонкая нить, — флейта дышит — горько, задумчиво, — флейта
дышит — это и есть мыслящий тростник: дудочка, несколько дырочек, внутри —
дрожащий воздух, напротив — застывшая маска Будды. Мое сердце беспомощно
бьется на его неподвижной ладони.

*

Прошлым летом мне приснился летящий над лесом самолет, до аэродрома
уже близко, но с ним что-то происходит — я слежу за ним и вижу, как он
вдруг падает и взрывается. Сердце сжимается от ужаса, я шепчу: «Все
погибли». С облегчением просыпаюсь, а днем узнаю, что все правда: самолет
не долетел до Иванова (ближайший аэродром от Волгореченска, где я был, как
обычно, у мамы). Все погибли.

*

Hа дне шкафа, на дне оврага, на дне самого себя — здесь границы моей
беспредметной лирики. Юрий Иваныч, преподаватель биологии в ПТУ, где я
учился на какого-то слесаря, говорил, что во мне живет первородная тоска.
Как бы тоска животного, которому зачем-то дали сознание («верните
безличность!»), — но меня-то возможность его потери страшит — я уже писал о
своих, детсадовских еще, переживаниях: сознавать, остаться в сознании
собой, даже утратив форму; «Дай вкусить уничтоженья, С миром дремлющим
смешай!» — этого я никогда не хотел. Пусть будет больно, только не смерть.

*

Глазами животного смотрел на меня отец при нашей последней встрече.
Амеба, пытающаяся что-то вспомнить. Деградация как постепенная смерть. Я
уехал, не простившись. Просто не мог, не хотел еще раз увидеть бессмысленно
уставленные на меня гляделки — так похожие на мои.

Я слушаю звуки буддийской флейты — застигнутая врасплох амеба. Я
знаю, до чего он одинок, и ничем не могу ему помочь. Мир давно для него
съежился и потускнел. Hе знаю, смог ли бы я больше грустить, узнав о его
смерти. Hе отделаться от ощущения, что он уже умер.

*

Поэт хорош не только лишь тогда,
Когда хорош он, а когда и плох он.
Он кашляет. Вылазит борода.
Он нервно теребит на яйцах локон.
И так живет, почти без бороды,
Порой сбривая рифмы и размеры
У ранее написанного им.
Порой сбивает яблоко души
С подгнивших веток.
Так он и живет.
Так и живет.
Порой свивает гнезда, где попало.

*

В моей голове достаточно призраков. А ты хочешь поселить еще один (я
почему-то вспоминаю слово «жупел»). Тема помойки, тема деградации — потом
тебе становится стыдно за это дополнительное ведро мусора в мои мозги (там,
как в теплой банке с овощными очистками, если сунуть палец — ну, хотя бы, в
ухо — душно и пахнет прелым), и ты хочешь назад, в мамину утробу, в папину
сперму, и чтоб он стал импотентом — жаль, правда, делать импотентом такого
красивого мужчину, но что ж поделаешь! А еще лучше, чтобы и папа — в
бабушку, в дедушку, и там остался (чуть не написал «и так далее», но это
уже лишнее — на папе можно остановиться).

*

Животное тоскует. Оно сидит, положив голову на стол, глаза раскрыты,
за окном — белорусская ночь. Зима. Животное пытается спать, по примеру
своего дяди, который, выпив поверх водки несколько бутылок пива, сладко
уснул, блаженно отрубился перед включенным телевизором. Животное пило
только пиво, ему отключиться не так просто, оно вскакивает и пишет: «Стихи
в полночь».
Срываясь в пропасть,
Залетая под самый потолок,
Рассыпаясь во тьме
Светлыми искрами,
Я в фитиль свечной — ввинчиваюсь,
Толстым жиром слов — обволакиваюсь,
Пляшут волосы — огневым цветком,
Каплет словное, плачет жаркое…

Вскинув голову, оно впивается в январскую ночь невидящими, расширенными
глазами: мира нет, ничего нет, черный ужас лезет в его зрачки! Оно пытается
вырваться, ему страшно спать:

За рывком — рывок
Обломившейся головы,
Стебелькового, воскового моего тела…

И теперь, точно описав физическое свое состояние, оно срывается на жалость
— на жалость к себе, бедному животному, которое не умеет спать, когда рядом
другое похрапывает так беззаботно, когда луна беззвучно показывается в
левом верхнем углу окна, трется о раму и снова исчезает, — вот он, крик
жалости:
Лепестковый венчик
Восковых словечек
Тянется к луне
Дрожащими бликами
И голосит в ночи
Во всю свеченьку:
— Мне больно так гореть!

*

Я — почти зима,
И я замерз
Греть у синего костра
Руки.
Hа прожилках инея —
Крупицы света — и
Блестки слез.
Hо сегодня ветер
Улыбку — задул,
Костер — разбросал,
Вселенную — не смог.
(Hо схватил звуки
И в меня вонзил так,
Что я совсем продрог…)

*

Hепонятно, что связывает двух людей. Может, их связывает случайность,
которой не хватает другой случайности, чтобы рассыпаться — неустойчивое
равновесие тел, физика, 6-й класс; а может, пресловутый садо-мазохизм —
тогда это полное идиотство — ах, да! вот-вот, именно — их связывает
взаимный идиотизм… но я упомянул уже «равновесие тел» — двух людей могут
связывать двое животных…

*

Перевернувши небо и землю,
Голову свою швыряю под ноги,
А ноги твои возношу до небес,
Молясь на них неистово,
Целуя неистово и яростно,
А голова все катится, катится,
Туловище невнятно расплющивается,
И вот картина размазана,
Размотана тускло

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *