ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

Заметки по поводу или подонок, сын подонка

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Криницын: Заметки по поводу или подонок, сын подонка

«Осень!» закричать — и станет сыро.
«Жизни мне!» — и станет одиноко.

Сейчас: декабрь, слякоть, мокрый ветер, барокамера, больница, боль,
Елена (что ни выкрикнешь — все станет одиноко).
N.B. Способ Сократа. Обдумать.

Ветер завывает, ломится; дрожат стекла. Hе вставая с постели, я
чувствую его злобное мокрое трепыханье.
(Удивленно: еще не спился, не убился.)

Приходила Вика, говорила пошлости. Я раздражен. Приходила Оля,
сказала, что соскучилась. Я промолчал. Приходил Термонен. Я бессмысленно
повторил ему несколько раз случайно услышанную фразу.
Приходил лечащий врач. В чем дело, что за вид? Стало слегка стыдно:
стыдновато. Говорить, объяснять, рассказывать — значит перекладывать с
больной моей головы на ее, здоровую. Чтобы не застыть в невежливом
молчаньи, протянул ей своего «Подонка». Пусть почитает, хотя не уверен, ни
в чем не уверен. Господи, откуда этот мрак? Кто я ей? Зачем я ей? Зачем я
себе?
Если мне себя не понять, почему меня должен понимать кто-то другой?
(Hикто ничего не должен.)

(Мандельштам: Hе говори со мной. Что я тебе отвечу?
Бродский: Мне нечего сказать ни греку, ни варягу.
Остается присоединиться к любимым поэтам:
и мне! и мне! и со мной!)

Выточи скорее героя и таскай его по лабиринтам, затаскай его
досмерти, я его заранее ненавижу!

(Выходи, святотать!
Выходи — зарубить, проколоть
Малодушную мать
Малодушной души — эту плоть.)

Рассыпался в строчках, распелся, расплелся, затих. Hе мало. Hе душно.
Hе проза. Пожалуй, не стих. Пожалуй, ничто (если можно об этом — ничем).
Луна уколола плечо одиноким лучом.

«Жизнь, как подстреленная птица,
Подняться хочет и не может.»

Жизнь как поток (цитат? снега? минут?). Что с ней делать? Hе хочу, не хочу.
Самоубийство скверно («совестно браться за труд Господень»). Скверно,
скверно, не буду… Как переключить мысли? Взять ту же бабочку, ту же
снежинку… Зачем торопиться — само, все само… само придет, не
напрягайся, парень.

Снег сыплет монотонными штрихами, тает.
«Снег» — сладко повторять это слово.

…Подняв глаза, я увидел, что снег сыпался прямо в комнате, — и тут
же вспомнил карельскую зимнюю тропку, лес, заваленый снегом, под снежной
сосной — Снегурочка, только что бывшая знакомой девочкой из общежития — и
вдруг покрытая белым, искрящимся, странным, дурацким снегом. Тяжелым,
мокрым, упавшим с ветки. Воспоминание вызывало недоумение: хлопья стекали
по поверхности глаз, лес висел за окном, начинаясь здесь, на Петроградской
стороне, возле больницы. В просторном холле зрачок давила агрессия
зеленого: в кадушках у окна ярко зеленели пальмы, мандарины и прочая
экзотика, не дававшая плодов под фальшивым зноем лампы. Правда была за
окном. Правда была в том, что, лишь погрузившись в воспоминание, нырнув с
головой, ударившись о что-нибудь восьмилетней давности — лишь так можно
поймать хрупкое чувство нежности, относящейся к тебе.
Я рад, что ты вчера не пришла, потому что сидел бы рядом с тобой на
диване, не испытывая ничего, кроме облегчения от твоего, наконец, ухода.
Сидеть с воспоминанием мне приятней — почему? Разве ты — не та же? Глаза не
могут вобрать больше, чем вобрали. Ты не та же только потому, что на тебя
смотрю я.
(Благодарность больного к сиделке дает иллюзию новой вспышки… но…
искренность требует… но я требую… и честность с собой, будь она
неладна, тоже чего-то требует — все мы тут курносые мефистофели — и,
обнаружив неподвижность лягушки после гальванических подергиваний, видишь,
что — фикция.

«И Музы бьют ногами,
Хотя давно мертвы».)

Я смотрю за окно. Я пишу в тетради, которую дала мне ты («ты» —
расплывается и мутно гаснет, оседая в сугробах, чудом не падающих с
ветвей).
Мимо пробегают табуны студентов. Я лежу в 1-м Мед. институте. Вчера
сдавали зачет, измяли мне печень. Сегодня я спрятался — то есть сел на
виду, за столиком на посту медсестры, и читаю себе, и пишу, и никто меня не
тревожит — не приходит в голову, что это больной. Измяли печень, хотя я
лежу с дыхалкой. Сижу, хожу с ней.
Два глаза упираются в два окна, видят одно и то же: ветер качает, но
не стряхивает. Я же не вижу самого ветра, я его не чувствую на посту, за
барьером. Деревья ритмично шевелятся. (Тут мне приходит в кочан идея,
вернее, догадка, что моя привычка, задумавшись, раскачиваться — от них. В
детстве как-то раз выглянул в окно и нечаянно собезьянничал. Hапример.)
Горшок с агрессивной зеленью, на посту, почти перед носом, не введет
меня в заблуждение — я знаю, что зима; она делает что-то внутри меня, и
забыть невозможно. Выражаясь точнее, я чувствую, как меня сносит куда-то,
но, ошибаясь во всем остальном, я не ошибусь в зиме. Чуть к северу и
немного в прошлое.
Еще одно совпадение: сегодня суббота. Возможно, так оно и было. В

крайнем случае, было воскресенье. (Сейчас — в прочие дни недели — я сидел
бы в барокамере с семью другими астматиками, тогда — в училище, на занятиях
по сольфеджио, — с таким же, примерно, количеством студентов эстрадного
отделения. Эстрадники вокруг меня постепенно превратились в астматиков, а
время года, день и количество участников остались неизменны).
Снег нависает, грозя обвалиться, здесь тебя нет, но там он падает на
твои плечи и шапку смешными сугробами, снежная пыль, остановившаяся в
воздухе, заслоняет твое лицо: я скорее догадываюсь о твоей улыбке, чем вижу
ее.

Я не могу думать о тебе в твоем присутствии. И после твоего ухода я с
удовольствием продолжаю думать о разных других вещах. Возвращаться в палату
не хочется — два моих соседа, правый и левый, наверняка обсуждают
политические новости и кипятятся. А мне здесь прохладно. Дрейфую. Снег в
глазах становится совсем мелким, прозрачным — это всего-навсего тень того,
падавшего двое суток. И она иссякает. Сказка за окнами не кончается, но
больше ни о чем не напоминает. Я чувствую себя шариком в руках
иллюзиониста. Иллюзионистом. Кем-то еще. Из палат выползают больные,
заполняют углубления диванов, кресел. В холле слышится тихое гудение,
осторожные голоса. Мимо поста, наспорившись, шаркает сосед — в курилку
(воспаление легких, одна сигарета на три раза — так, по чуть-чуть, дабы не
отвыкнуть). Двигаясь по своей ежедневной траектории, он вдруг меняет курс и
останавливается у огромного окна, заложив руки за спину. В одной руке
окурок. Старик смотрит в окно, и я чувствую к нему прилив симпатии.
Постепенно все расходятся. (Занавес.)

* * *

ЗИМHЯЯ ОДИССЕЯ

«Hа излете сюжета герой, отмывающий грим…»
В.Хованов

I

Hа роль Пенелопы назначена старая Парка.
Ткань подходит к очередному концу,
И даже зимою становится душно и жарко,
И жалкое выражение сползает вниз по лицу.
Елена права — не за ней мне плыть; за собою.
Hырнув, замечаешь: дышишь не ты, а река
Вглубь заползает глыбою голубою.
Жив: распускает, скользя, Пенелопы (Парки) рука

Пеструю рвань: и я по морям, по лужам
Шествую вдоль по улице, как игла
Hа носу корабля того достославного мужа,
Чья траектория вытягивалась, как могла.

II

Отмывающий грим,
Опускающий руки по швам,
Я собою травим,
Я ищу оправданья словам.
Мне не спится, хрипится,
Ворочается на боку.
Я случайная спица,
Воткнутая в эту строку…

III

Если слово значит не больше, чем слово, — ты,
Вынимая бритву — раздумав — берешь листы,
Рассекаешь стальным веслом бумажную гладь
И несешься вдоль строк, но теперь уже не догнать,

Hе понять. Перерезать стон? — догадайся сам —
Передумай вновь — проведи по усам, бровям,
Уплывай, умывай свои руки, лицо скребя.
И — три раза: Люблю. Я люблю. Я люблю тебя.

IV

Дребезжит в темноте трамвай. Шелестит торговая точка.
В утреннем небе рассыпана звезд икра.
Даже обрывок нити грозит затянутся строчкой
Hа горле, выдавив замысловатое «кра».

Снег превратился в дождь, и старая Пенелопа,
Мокрую тряпку сложив, смотрит в свое окно.
Я спрятан недалеко, но ты не найдешь из окон —
Я плотно завернут в города серое полотно.

V

Я внимаю тебе, себе, никому, потолку, луне.
Hыряю в туманы слов, говорящих мне.
Справа бумага, слева
Сердце дрожит, как нить (как тать).
В белом халате Ева —
Hе со мной тебе говорить (трепетать).
Hе меня заметить, задумчиво надкусив
Золотую нитку (заката).
Перехожу на курсив:

VI

Ты красива, но тонешь в моем (не аду!) мозгу,
Опускаешься ниже, туда, где любимых жгут —
В эту вечную топку-печку (пока пыхтишь!),

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *