ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

Лирика

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Василий Кожевников: Лирика

Пишутся рассказы, сценарии, повести, даже — либретто оперы.
«Рыжая лгунья и солдат» — так она называлась. И была
поставлена.

1981-й год был ознаменован рождением сына. Ему, своему сыну
Артему, посвятил Михаил Анчаров последнюю трилогию, трилогию
о творчестве — «Самшитовый лес», «Как птица Гаруда», «Записки
странствующего энтузиазма».

Кое-что хочется процитировать.

_»Кем бы я не стал — вы узнаете об этом. Даже если я поступлю
в дворники к вам в дом — я буду не из последних дворников и
постараюсь стать первым. Черт побери, ведь это же
великолепно, стать великим дворником!»

«Спор — вещь неглубокая, по-моему, гораздо плодотворнее
обмениваться идеями».

«Поэты всегда немножко клоуны, но клоунада — это петушиный
крик на заре»._

(«Самшитовый лес»)

_»И значит человеку до _BOLDЧеловека_ надобно дорасти,
дорасти до собеседника вселенной, поскольку скот не виноват,
что он скот, а человек, ежели он скот, — виноват».

«Дети родятся гениями, потом их переучивают во взрослые».

«Если ты лебедь — неважно, что ты родился в курятнике. Важно,
что ты вылупился из лебединого яйца».

«Когда давным-давно непослушная Пандора открыла запретный
ящик и из него разлетелись несчастья, то на донышке осталась
Надежда. Мало кто помнит эту деталь»._

(«Как птица Гаруда»)

_»…искусство (любое!) — это _BOLDсочинение_. […]
Искусство — это то, чего не могло быть, но было, и что могло
быть, но не было».

«Художник не может изображать чужой мир. Или свой, или
никакой».

«-Что есть искусство? — вопрошал я себя, сколько себя помню.
— Зачем оно?

Много надо было пройти дорог, прежде чем понял, что искусство
— это предчувствие.

Встречи, любовь, страх, смерть, работа — все это жизнь.
Иногда кажется, что искусство подсобно ей. Но и искусство —
жизнь. Разве затем песня, чтобы рассказать о чем-нибудь? Нет.
Рассказать можно и не в песне. Песня — чтобы петь.

Потому что человек поющий — это человек иного качества, чем
он сам же, но не поющий. […]

Поэзия — это хорошо. Плачет ли она или смеется — это хорошо.
Никто не знает, почему это хорошо, но это хорошо. Может, она
помогает родиться в человечьем мозгу органу, заведующему
восхищением».

«А всякое искусство начинается с восхищения. […]

Восхищение — природное чувство, но если им вероломно
пользоваться, то чего удивляться, что вера ломается?

Это не игра словами, это их забытый смысл. И самое страшное
веро-ломство — это когда у человека ломают веру в то, что его
смекалка, его жажда и сила жить, его способность излучать
свет все одолеет и будущее будет».

«Малыш, я совершенно не умею воспитывать. Я могу только
рождать идеи, которыми можно воспользоваться.

Все равно ты не станешь меня слушать, когда вырастешь.
Поэтому я сейчас, пользуясь твоей беззащитностью, выскажу
одну мысль, которой я сам пользуюсь, когда ее вспоминаю, и
потому жив.

«Если тебе объективно плохо, не будь субъективно несчастным».

Ты понял? Если уж тебе худо, то на хрена еще и страдать? Это
трудно выполнить, но когда удается, то ты — свободен»._

(«Записки странствующего энтузиаста»)

…Рождать идеи, которыми можно воспользоваться. Пожалуй,
этим Анчаров занимался всю жизнь. Совершенно оригинальные
суждения имел он почти о каждом предмете, причем мог ком
угодно и вполне аргументированно доказать верность своего
взгляда на ту или иную вещь или явление. Размах, дерзость

мысли, полное ниспровержение авторитетов было отличительной
чертой Анчарова. И это подкупало. И подкупает, я думаю.

Проза его поражала (и поражает) необычайной насыщенностью
философскими, эстетическими и этическими идеями. А главное —
Михаил Анчаров никогда не поучал, хотя и высказывал свои
мысли остро, резко, разрушая удобные и обкатанные стереотипы
мышления, хотя и размышлял о таких вещах, в которых заложен
соблазн поучения — о взаимоотношении добра и зла, веры и
познания, личности и истории, материи и духа, творчества и
«ремеслухи», — и потому им нельзя не зачитываться. И еще — в
прозе его, заряженной неиссякаемой энергией философской мысли
о человеке, о его духовных силах и творческих способностях,
находили то (и находят то), что противостояло идеологии
тоталитаризма — непререкаемую веру в ценность человеческой
личности.

Конечно, это не мои слова, но я вряд ли сказал бы так же, или
лучше. И хуже — нельзя. А вот лучше, чувствую, надо бы. И
значит, снова не обойтись без самого Анчарова.

_»…философские идеи доступны всем, ибо в каждом изначально
живет философия, любовь к мудрости. Я не люблю, когда меня
охмуряют, и сам не люблю охмурять — возводить вокруг
философских идей дебри терминов и шаманский вой. Зачем? Для
чего? Есть язык, который все понимают, и на этом языке можно
выразить любые мысли. […]

Писатель и философ, по моим понятиям, не более чем
повивальная бабка: он должен помочь читателю _BOLDродить
свою мысль_ — таковы его роль и функция. И если он не верит,
что читатель способен понять самую сложную философскую мысль,
то пусть оставит свое дело и отойдет в сторонку. Ибо дело
это, как и повивальное искусство, очень ответственное —
вытащить на свет живое существо, в одном случае, из
материнской утробы, в другом — из глубины души. А там, в
глубине души, у каждого есть и мудрость и талант. Я в этом
убежден. Не талантливы только принципиальные злодеи и
принципиальные скоты — они скованы своими гневными вонючими
страстями. Но люди же… люди талантливы».

«Я не верю в бездарных людей. Все люди одарены «жизнью». И
перед этим невероятным фактом все остальное — мелочь и
подробности. […] Противников этой мысли я встречал много.
Но это не страшно. Потому что противник — это человек,
который способен переменить свое мнение: если ему
растолковать, что ты имеешь в виду. Но вот враг у этой мысли
всегда один. Это не тот, кто хочет работать лучше меня, а
тот, кто хочет, чтобы я работал хуже него.

И тут стоп. На это я пойти не могу.

Потому что если я выполню это удивительное пожелание:
непременно работать хуже, чем он, и значит, хуже, чем я на
самом деле могу, то я потеряю с читателем, зрителем,
слушателем тот контакт, который и есть единственный смысл и
содержание такого странного занятия, как искусство.

Занятие это странное потому, что реальную пользу от него не
вычислить никаким компьютером, а реальный вред от его
отсутствия виден даже незрячему»._

Не правда ли — мысль достойная того, чтобы каждый хотя бы
познакомился с ней. А еще лучше — попытался бы копнуть
немножко вглубь и немножко вширь.

Как бы там ни было, а я точно знаю: не коснись меня это его,
Михаила Леонидовича Анчарова, странное занятие, которое —
искусство, — быть бы и беднее, и приземленнее моей душе.

Есть у него картина — «Летун» называется. Гордо вскинув
голову, ликуя от восторга, летит на самодельных крыльях над
современными домами бесшабашный мужичок… Анчаров писал его
для диплома, но картину не приняла комиссия. _»Его отвергли,_
— шутит писатель (или лучше — художник), — _а он летит»._ И
это — здорово!

Когда я читаю Анчарова — у меня вырастают крылья — как у того
летуна. И это, на мой взгляд, ничуть не менее приятно, чем
оседлать Пегаса. Хотя разница, конечно, есть…

А еще — когда я читаю Анчарова — мне кажется, что происходит
то самое обновление души, о котором не однажды говорил он, а
до него — Грин.

А еще — когда я читаю Анчарова — у меня возникает странное
желание поздравить себя с днем рождения — _Его_ днем
рождения, с фактом появления его на нашей грешной Земле. Это
факт — март, двадцать восьмое. Прелестно!.. Три дня на то,
чтоб отрастить, опробовать в полете крылья, а потом… — этот
синий апрель…

Эпилог

Мы дети эпохи.
Атомная копоть,
Рыдают оркестры
На всех площадях.
У этой эпохи
Свирепая похоть —
Все дразнится, морда,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *