ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

Казанова

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

восьмигранный стилет, весьма тонкой выделки. Это была тяжелейшая
работа с тех пор, как ее изобрели тираны Сицилии.
Правая рука Казановы стала столь натруженной, что он едва мог
ею двигать. Суставы левой руки почти лишились кожи и образовали
одну большую рану из-за многочисленных волдырей. Окончание своего
труда стоило ему больших страданий. Он уже был горд своим
оружием, хотя еще не знал, для чего оно может пригодиться.
(Казанова всю жизнь хвастал своим побегом. Казаротти писал в
одном из писем: «Мне кажется, он теперь не может даже пообедать
без того, чтобы не положить кусок свинца из Венеции, как Агафокл,
став королем, не мог забыть о своих горшках.»).
Его первой заботой было найти убежище для задвижки, чтобы ее
не обнаружили при тщательном обыске. После многочисленных попыток
он спрятал ее под сидением кресла. «Я был горд этим, я признаю.
Но мое тщеславие шло не от успехов; ибо тогда удача играла
большую роль, но особенно от того, что я смог устроить побег и
имел мужество совершить его, несмотря на все неблагоприятные
обстоятельства, которые в случае провала чрезвычайно ухудшили бы
мою ситуацию и сделали бы невозможным освобождение».
После трех-четырех дней напряженных размышлений он решил
сделать дыру в полу под кроватью. Он знал, что комната под его
камерой, где он видел господина Кавалли, каждое утро открывается,
и он надеялся с помощью веревки из простыней, которую он привяжет
к ножке кровати, спуститься вниз, чтобы спрятаться за большим
столом трибунала и как откроется дверь, убежать. Если сбир стоит
на вахте, он уложит его своим стилетом. Но как мог он помешать
тюремщикам убирать его камеру и обнаружить дыру и щепки? Кроме
того, покусанный блохами, он требовал, чтобы ее убирали
ежедневно.
Не найдя никакого основания, он тем не менее стал запрещать
уборку. Через восемь дней Лоренцо спросил его о причине. Пыль
заставляет его чудовищно кашлять и может довести до смерти,
ответил Казанова.
Лоренцо обещал влажную уборку.
Это еще хуже; влажность приведет к чахотке. На целую неделю
Казанова обрел покой. Потом Лоренцо приказал все прибрать,
вынести кровать на чердак и зажечь свечу, чтобы можно было
убраться получше. Казанова признается, что кровь застыла у него в
жилах. На следующее утро он порезал себе палец, окровавил
основательно платок и сказал Лоренцо, что от кашля у него
разорвался сосуд в легких и ему нужен врач.
Доктор подтвердил разрыв сосуда и выписал рецепт. Казанова
пожаловался на уборку, доктор также подтвердил опасения Казановы,
как раз сейчас еще один молодой человек по той же причине лежит
при смерти. Лоренцо обещал никогда не убирать. Сбиры поклялись
убирать камеры только самых ненавистных заключенных.
Длинными зимними ночами Казанова проводил девять-десять часов
во тьме; в туманные дни, которые зимой весьма часты в Венеции,
было так тускло, что он не мог читать. Поэтому он решил поставить
себе лампу. У него был горшок, где он делал яичницу-глазунью. Для
салата он просил покупать оливковое масло. Фитиль сделал из
хлопка, надерганного из стеганого одеяла. От сильной зубной боли
он просил Лоренцо дать ему кремень, который днем лежал в уксусе.
Стальная пряжка на его ремне служила кресалом. Так как врач
прописал ему серную мазь от зуда, вызванного краснухой, он просил
Лоренцо достать ему серы и серных нитей, масло для мази у него
было. Теперь не хватало только трута. Он вспомнил, что велел
портному положить на плечи нового костюма губку от пота. Новый
костюм висел перед ним.
Но портной мог позабыть о губке. Казанова колебался между
страхом и надеждой. Шаг, жест и он узнает. Он подошел к костюму,
но не осмеливался потрогать, а упал на колени и пылко взмолился
господу, чтобы портной не забыл о губке. Потом разорвал подкладку
и нащупал губку. Вне себя от радости, он поблагодарил господа.
Чуть позднее он посмеялся над собой. Только под Свинцовыми
Крышами он мог возносить такие безрассудные молитвы. Недостаток
физической свободы привел к упадку духовных способностей.
Вскоре у него была лампа. На первый понедельник поста он
назначил начало работы. Он боялся, что карнавал принесет ему
сотоварища по камере. В самом деле, в воскресенье масляницы
прибыл Габриэль Шалон из Падуи, который занимался запрещенным
ростовщичеством с молодыми людьми из хороших семейств и знал
Казанову. Шалон поздравил Казанову с тем, что он получил его в
качестве товарища, и был уверен, что будет отпущен в тот же день.
Казанова, рассказавший как он день за днем надеялся на
освобождение, развеселился по поводу аналогичного заблуждения.
Конечно он не отважился рассказать о каких-либо приготовлениях к
побегу. Кроме того, болтливость Шалона мешала ему читать. Шалон
был суеверен и хвастлив. Он непрерывно жаловался, что арест
подорвет его доброе имя. Через четырнадцать дней после пасхи
Габриэля отослали в Кватро.
Теперь Казанова приступил к делу. Он отодвинул кровать в
сторону, зажег лампу, опустился на пол и стал складывать щепки на
платок, рядом с собой. Острием пики он ковырял доски, отломил
первые две щепки толщиной с пшеничный стебель, скоро они стали
толще. Доска была из лиственницы в шестнадцать дюймов ширины. Он
начал на месте, где сходились две доски.
Так как там не было ни гвоздя ни железной скобы, то все шло
гладко. Через шесть часов он завязал платок в узел, чтобы на
следующее утро спрятать щепки под кучами бумаги. За первые три
недели он окончил три доски, но добрался до слоя мрамора, который
в Венеции зовется «terrazzi marmorin». Такой пол распространен в
лучших домах Венеции, заменяя самый хороший паркет.
В отчаяньи он вспомнил рассказ Тита Ливия, как Ганнибал,
пробивавший путь через Альпы, вначале размягчал скалы уксусом, а
потом дробил их. Поэтому Казанова вылил в дыру фляжку крепкого
винного уксуса и покончил с мрамором, то ли от уксуса, то ли от

новой силы, с которой он острием задвижки крушил замазку между
кусками мрамора.
Однако в 1791 году Казанова написал графине Ламберг: «Читают
у Тита Ливия, что Ганнибал победил Альпы уксусом. Только слон
может сказать такую глупость. Тит Ливий? Ни в коей мере. Тит
Ливий не был дураком. Тит Ливий сказал aceta, то есть топором, а
не aceto, не винным уксусом».
Через четыре дня мозаика была разрушена. Под слоем камня
снова находилась доска. Она должна быть последней, или, если
считать от потолка, первой. Работать над ней было тяжело, так как
дыра была уже глубиной в локоть. Тысячу раз он молился. После
молитвы он становился сильнее.
25 мая в Венеции праздновали явление святого Марка в
символической форме крылатого льва в церкви дожей, праздник
продержался до конца девятнадцатого века.
В этот день Казанова лежал на животе нагим и истекающим потом
и работал, рядом стояла зажженная лампа. Вдруг с ужасом он услышал
задвижку первого коридора. Он погасил лампу, бросил пику в дыру,
туда же полетел платок со щепками, проворно подвинул кровать на
место, швырнув на нее мешок с соломой и матрас. Потом как мертвый
он упал на постель. Дверь открылась. Лоренцо почти наступил на
него; когда Казанова вскрикнул, Лоренцо сделал шаг назад и
сказал: «О боже, господин, я вам сочувствую, здесь можно
задохнуться, как в печке. Вставайте и благодарите господа, что он
дает вам сотоварища. Входите Ваше превосходительство!», сказал он
несчастному новому заключенному.
Тот в ужасе отступил при виде нагого человека, пока Казанова
впопыхах искал рубашку.
Новому показалось, что он попал в ад: «Где я? Великий Боже,
что за дыра! Жарища! Вонь! Кто там?»
Но едва разглядев, он воскликнул: «О! Это Казанова!»
Казанова сразу узнал аббата графа Томмазо Фенароли из Брешии,
любезного и богатого человека пятидесяти лет, любимца хорошего
общества. Он обнял Казанову, который сказал, что ожидал увидеть
здесь кого угодно, только не его, причем граф и Казанова
растроганно прослезились. Когда они остались одни, Казанова
сказал, что предложит ему свою постель в присутствии Лоренцо, но
он должен отклонить ее, а также не ждать, что камеру будут
убирать, он позже скажет ему о причине. Блохи, сверепствовавшие
ночью, принудили Казанову признаться, почему он не позволяет
убираться. Он все ему показал.
Какое тщеславие! Чтобы не быть принятым за грязнулю, он
бросает жизнь на кон и выдает тайну своей жизни и смерти.
Когда графа Фенароли через восемь дней освободили, они
поклялись в вечной дружбе. На следующий день Лоренцо произвел
расчет. Казанова получил четыре цехина, которые подарил жене
Лоренцо. 23 августа он увидел свою работу оконченной и назначил
побег на день святого Августина, на 27, потому что в этот день
собирался большой совет и в «буссоле» , в комнате, рядом с
которой он должен был прокрасться, чтобы спастись, не оставалось
никого.
Но днем 25 случилось нечто ужасное. Через сорок лет он дрожал
от одной мысли об этом. Он услышал шум задвижки, у него началось
столь сильное сердцебиение, что он подумал, что умирает. Он упал
на стул. Лоренцо сказал через глазок: «Поздравляю! Хорошая
новость!»
Он подумал, что освобожден, и уже боялся, что находка дыры в
полу вернет его назад. Лоренцо вошел и приказал идти за ним.
«Подождите, пока я оденусь.»
«Не надо! Вы только перейдете из этой гнусной камеры в
другую, где через два окна будете видеть пол-Венеции и сможете
ходить в полный рост».
Он чувствовал, что близок к обмороку: «Дайте мне уксусу и
скажите секретарю, что я благодарю трибунал за милость, но хочу
остаться в моей камере».
«Вы с ума сошли? Вас переводят из ада в рай, а вы
отказываетесь? Марш вперед! Я помогу перенести вещи и книги». Он
почувствовал себя легче, когда Лоренцо приказал сбиру перенести
кресло, где лежало его оружие.
Опираясь на Лоренцо, он прошел по двум коридорам и трем
лестницам в большой светлый зал, в левом конце его через
маленькую дверь в еще один коридор два фута шириной и двенадцать
футов длиной, где в углу была его новая камера. Зарешеченное
окошко смотрело на два других зарешеченных окна, освещавшие
коридор; через них он мог видеть Венецию до самого Лидо. Лоренцо
ушел, чтобы перенести вещи Казановы.
Как статуя сидел Казанова в своем кресле. Он не чувствовал
раскаянья, только сожаление от потерянных трудов и надежд. Он
считал это карой господней за то, что не убежал три дня назад.
Два сбира принесли его постель и ушли. Два часа они не
появлялись, хотя дверь новой камеры была открыта. Казанова
страдал от целой вереницы мыслей. Он страшился всего и
напрягался, чтобы достичь спокойствия духа, с которым можно было
вынести все. Кроме Свинцовых Крыш и Кватро, государственная
инквизиция владела еще девятнадцатью ужасными тюрьмами,
подземными камерами в том же Дворце Дожей для несчастных, которых
хотели приговорить к смерти, но не убивать. Их звали колодцами,
потому что в них на два фута стояла морская вода.
Наконец влетел Лоренцо, обезображенный яростью, он проклинал
всех святых и приказал Казанове немедленно выдать топор и другие
инструменты и назвать сбиров, которые ему тайно помогали.
Казанова хладнокровно ответил, что не знает, о чем говорит
Лоренцо. Басадона приказал обыскать его, но Казанова с
решительной миной встал, пригрозив сбирам и разделся догола:
«Делайте свою работу, но ко мне не прикасайтесь!»
Они обыскали его матрац, солому, сиденье кресла. «Вы не
хотите признаться, чем сделали дыру?»
«Если в моей камере дыра, то я признаюсь, что вы мне дали
инструменты, а я их вам вернул.»
Сбиры засмеялись. Басадона топал ногами, рвал на себе волосы
и как бешеный выбежал за дверь. Его люди принесли все вещи
Казановы, кроме лампы и куска мрамора. До того, как Лоренцо запер
камеру, он наглухо забил оба окна, так что воздух больше не

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *