Рубрики: ФИЛОСОФИЯ

книги, которые заставляют задуматься над окружающим тебя миром.

ЛЕВИТАЦИЯ

ФИЛОСОФИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Дмитрий НАЗИН: ЛЕВИТАЦИЯ

Дмитрий НАЗИН

ЛЕВИТАЦИЯ

Зря мы что ли во сне летаем? Только не говорите, что мы
от птиц происходим. А какие наши усилия во сне? Куда хотим,
туда и летим, ну, может, напряжемся внутри чуть сильнее…
Не бывает дыма без огня. И человек ничего вообще не мо-
жет придумать. Того, что вообще не было. Обязательно за всем
реальная основа. Так же и наши сны. Тем более наши сны.
На уровне обыденного сознания мы вовсе не понимаем сво-
их скрытых возможностей, и вполне вероятно, что внутри нас
есть некий механизм, который управляет гравитацией.
Вот опыт известной питерской телекинетистки Нинель Ку-
лагиной.
(фото)
Почему ножницы в и с я т ?
Главное — тут документально зафиксирован принцип, что
человек может настолько управлять энергией космоса, что даже
заставляет взлететь некий неодушевленный предмет.
В конце концов какая разница между ножницами и самим
человеком? Только в весе. Тем более, что у многих из нас бы-
вают особые психические состояния, когда мы чаще непроиз-
вольно его меняем.
Например, лунатизм. В современной психиатрии его назы-
вают «ночное снохождение». Как правило, лунатики — это люди
совершенно здоровые (по крайней мере во всех остальных пси-
хических проявлениях), но вот ночью поднимаются и выделывают
такие фортели, которые не во сне и подумать не могут сде-
лать. Сколько раз их видели, как они шли по карнизам, зачас-
тую настолько хлипким, что и кошка может обрушить, проходили
по натянутым тросам и проводам на такой высоте, что снизу-то
было смотреть страшно. И ни разу не было случая, чтобы луна-
тик погиб во время такого снохождения. Разве его что-то слу-
чайно разбудит. Поэтому большинство прекрасно знает, что лу-
натика лучше не будить, особенно, если он в опасном положе-
нии, где-нибудь на краю крыши.
Старинный писатель Тритгейм рассказывал, что в юности
ему приходилось спать в одной кровати с тремя однокашниками,
один из которых был лунатиком. «В третий раз он встал с кро-
вати, ходил по нас, топтал ногами, но но это нам нисколько
не причиняло боли, словно на нас вскакивала маленькая обезь-
янка. После того, разбуженные приятели наблюдали за тем, как
он полез на дом, шутя взобрался на крышу…
Любопытно, что при всех подобных физических упражнени-
ях, которые требуют немалой силы, будучи произведены в нор-
мальном состоянии, у лунатиков совершенно не нарушается ды-
хание и пульс, словно то, что они делают, делают без малей-
ших усилий. Я полагаю, что это все косвенные свидетельства
того, что лунатик в своих странствиях почти не имеет веса.
Вот тоже косвенное, но яркое свидетельство. В конце
прошлого века в Бобруйском окружном артиллерийском складе,
служил солдат из крестьян Петр Яковлевич Кочетов. Позднее он
жил в селе Юрине Васильсурского уезда Нижегородской губер-
нии. Он потрясал всю казарму тем, что по ночам выходил во
двор в одной рубашке, гулял по снегу босиком. Очень часто
вставая, перепрыгивал через две-три кровати одним махом,
вскакивал на спящих и не спящих вовсе их не тревожа. Те, кто
не спал и не успевал убраться (его боялись во время присту-
пов лунатизма) тоже вовсе не ощущали на себе никакой тяжес-
ти. Однажды, во время яркой лунной ночи Кочетов встал, подо-
шел к окну, и стал протягивать руки, бормоча что-то себе под
нос. В это время другой солдат, Норкин, к которому Кочетов
повернулся лицом, испугался мысли, что тот подойдет к нему и
крикнул. Вероятно, Кочетов пришел в себя от этого крика, по-
тому что в один миг перепрыгнул через две койки на свою, за-
вернулся в одеяло и словно заснул, но через некоторое время
он стал сильно дрожать… в то время, как он прыгнул на свою
кровать не было слышно ни малейшего звука, который должен
был быть от падения столь тяжелого тела.
К сожалению для того, чтобы рассказать о наблюдениях,
приходится пользоваться старинными источниками. Современная
медицина как-то мало занимается этим феноменом, кроме того,
она обросла приборным наукообразием, предпочитает глубоко-
мысленно исследовать энецефалограммы, вместо того, чтобы
попросту взвесить спящего.Тем более, что современная техника
позволяет сделать это совершенно его не тревожа и даже за-
фиксировать динамику его веса. Ведь может статься, что не
только лунатик, но и каждый, кому снится, что он летает на
самом деле теряет вес.
Мекнайш пишет о лунатике, который пробежал по морю две
мили и проплыл полторы, прежде, чем его поймали. При этом
его едва удалось разбудить и доказать, что он не в постели.
По наблюдениям врачей необычные психические состояния
часто связаны с потерей веса.
Профессору Санкт-Петербургской военно-медицинской ака-
демии Ковалевскому, по долгу его службы в призывных комисси-
ях приходилось выявлять симулянтов «косивших» от солдатчины.
Попадались такие артисты, что разыгрывали припадки прямо на
глазах врачей, настолько достоверно, что приходилось выстав-
лять им желаемый диагноз. Ковалевский, видя такое, решил
найти способ объективной диагностики. (Как вы понимаете, в
то время энцефалографов не было). Зная об изменениях тяжести
человека во время необычных психических состояний, он приме-
нил для диагностики весы. Взвешивали человека до приступа и
сразу после него. И оказалось, что падение веса эпилептика

при самой легкой форме болезни — головокружении составляет
от 2 до 9 фунтов. А при эпилептических судорогах (epilepsie
grand mal) до 12 фунтов. В случае же глубокой психической
болезни, которой часто сопровождается эпилепсия, и при дли-
тельном припадке эти потери достигают четверти веса. Потом,
правда, естественный вес довольно быстро восстанавливается.
Современными исследованиями установлено, что в особо
тяжелых случаях потери составляют до 33-35% веса больного.
То есть средний мужчина из своих 75 кг должен потерять при-
мерно 25. И что же все это пеной с губ и потом испаряется?
Такая резкая потеря веса должна прежде всего сказаться
на внешнем виде больного, они же хоть и выглядят усталыми,
но не дистрофиками же. Да и потеют они хоть и много, но все
же не больше нормального человека, занятого средней физичес-
кой работой…
Вообще в природе многих психических заболеваний, словно
запрограммирована потеря веса. Например, при истерии. В
средние века больных ею называли бесноватыми.
Одну подобную больную привели к гробу святого Усмара и
священник посадил ее в освященную воду, однако, едва были
произнесены над нею заклинания, как она под протянутыми над
нею руками священника поднята вверх из воды, так, что ее вы-
нуждены были схватить и положить к ногам священника, чтобы
он мог продолжать обряд изгнания беса.
Бесноватая Анетта Трекур во время одного из пароксизмов
бросилась в начале 19 века в глубокую воду, но вместо того,
чтобы потонуть, плавала на поверхности, как пробка.
В начале прошлого века французский профессор Бакстер
описал случай, как: «… Меланхолическая женщина бросилась в
воду во время припадка и пролежала на ней три часа. Когда ее
нашли и принесли домой, тело ее было легко, как солома. И
она вернулась к здоровью.»
Вообще природа психических заболеваний напрямую связана
с черной силой, но это особый и обстоятельный разговор. Са-
мо же явление левитации — всего лишь явление, феномен. Оно
присуще и злому и доброму. Известное чудо Христа, когда он
шел «…по морю, яко по суху», по-моему начисто отметает
всякие подозрения в том, что сам феномен нечист.
Один из учеников св. Бенедикта Маурус, увидев тонущего
мальчика, бросился к нему на помощь, схватил его, и побежал
обратно на берег. Только вернувшись на землю, он пришел в
себя, и посмотрел назад. Когда же он увидел, что пробежал по
воде, то испугался и удивился происшедшему.
Однако, в средние века необыкновенную легкость тела
считали происком Дьявола и несомненным признаком службы ему.
Часто так и бывало, но наверное, не следует забывать о том,
что дьявол, всего лишь «обезьяна Господа Бога,» как сказал
один из древних мыслителей, то есть карикатурно повторяет
его дела. И несмотря на это обвинениями в чародействе людей
преследовали почти до новейших времен.
Испытывали их водой. Этот тест на ведьмовство был из-
вестен с незапамятных времен индусам, египтянам и другим на-
родам древности, от которых перешел к грекам и римлянам.
Кельты, франки, лонгобарды и норманны знали этот способ са-
мостоятельно.
У испытуемого водой обычно связывали большой палец ле-
вой руки с большим пальцем правой ноги и наоборот, как бы
крест на крест и клали спиной на воду в ближайший водоем.
Обычные люди тотчас тонули, тех же, кто не тонул, сжигали на
костре, как чародеев. Так что дилемма была невеселенькая —
подвергнуться испытанию, иной раз, все равно означало погиб-
нуть. Но часто все же меры предосторожности принимались к
испытуемым привязывалась длинная веревка, или около него де-
журили на лодке спасатели и в случае чего невиновного вытас-
кивали из водоема и откачивали. Единственной моральной ком-
пенсацией были снятые с него обвинения, которые частенько
наводились просто со зла доброжелательными соседями.
Причем, испытания проводились долго, по многу раз, осо-
бенно, когда подозреваемые не тонули. Таким образом судьи
хотели устранить все сомнения.
Одну старую женщину, которая по нашим понятиям была
экстрасенсом, в маленьком городке на юге Франции испытывали
три раза. Первый раз ее погрузили в чан в присутствии десят-
ка свидетелеЙ. Не утонула. Второй раз — в реку, которая про-
текала рядом с этим городом, в присутствии двух десятков
свидетелей, третий — в эту же реку, только свидетелей из го-
родка и близких сел набралось уже несколько сотен человек.
Но старуха упорно не желала погружаться в воду, плавала по-
качиваясь на ней с легкостью, как бумажный кораблик.
Но вот что примечательно — в актах, относящихся к про-
цессам о чародействе, говорится об одновременном испытании
сотен лиц, которых бросали в воду по пяти раз и держали по
получасу, но несмотря на продолжительное пребывание в воде,
большая часть обвиняемых не погружалась в воду и плавала по-
добно кускам пробки. Все это совершалось на глазах многочис-
ленной толпы народа. Сами судьи, не избегнув подозрения в
колдовстве, бывали погружаемы в воду, а часто и погибали на
кострах.
Явление становилось настолько массовым, что инквизиторы
уже поговаривали о смене ориентиров, что слугами Дьявола де
следует считать не тех, кто выплыл, а тех, кто утонул, пото-
му как они были в явном меньшинстве.
Я не знаю, что же было причиной такого массового расп-
ространения этого, скажем, неординарного явления, вряд ли
судьи и свидетели этого подвергались некоему подобию массо-
вого гипноза и принимали за чудеса, то чего не было вовсе.
Наверное, все же явление было и было достаточно обширным.
Тут могут быть только предположения — почему. В психологии
дело, или, вернее в парапсихологии. Ведь этой энергией уп-
равляет наш мозг, наше воображение и от того механизм магии
очень прост — мы рисуем себе картинку, направляем энергию и
и воображаемое реализуется в действительности. Причем, ре-
зультат может быть нами вовсе не желаем, наоборот, мы можем

Страницы: 1 2

ЛЕВИТАЦИЯ

ФИЛОСОФИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Дмитрий НАЗИН: ЛЕВИТАЦИЯ

его бояться, но наше воображение все равно его программиру-
ет. Так, к примеру, я различаю такое понятие, как «материнс-
кий сглаз», когда мать очень боится за своего малыша, рисует
себе очень страшные картины, как он вот пойдет, споткнется,
расшибет себе лоб или коленку… И точно — идет, падает,
расшибается, все точно, как в матушкином возбужденном вооб-
ражении.
Я предполагаю, что и в таких случаях, люди естественно
боялись результатов испытания, мало того, во время него пре-
бывали в особом стрессе, почти в трансе, что немало помогало
облегчению их веса.
Кроме традиционного испытания водой подозреваемых взве-
шивали. Взвешивали настолько часто, что даже король Карл V
даровал городу Оудеватеру в виде привелегии право обратить
городские весы в специальные весы для чародеев. До 1693 года
они действовали беспрестанно.
В анналах истории остались потрясающие результаты по-
добных взвешиваний, которые усиленно замалчиваются наукой,
как просто нечто невероятное. Но вот свидетельство восемнад-
цатого века, века бурного развития наук.
«… Когда недавно, здесь в Сегедине несколько лиц бы-
ло арестовано по обвинению в чародействе, — писала в 1728
году венская газета «Weinerische Zeitung»,- то согласно
здешнему обычаю их подвергли испытанию. Именно после того,
как в воде они плавали подобно туфельному дереву, их положи-
ли на весы, чтобы свесить. При этом удивительно, что самая
большая и толстая женщина весила не более 1,5 лотов, ее муж,
который тоже был не из маленьких, весил 1,25 лота, остальные
в среднем весили 1,75 лота и даже менее.»
То есть, в переводе на современные меры вес самой
толстой женщины и самой зловредной по определению инквизито-
ров колдуньи составлял всего 19,8 гамма! Средний же вес —
22,4 грамма.
И таким он сохранялся достаточно долгое время. Совре-
менные врачи вовсе не инквизиторы, хоть и старательно пыта-
ются им подражать, столь малого веса никогда не встречали.
Но — другие же обстоятельства. Я полагаю, что поставь наших
современников в психологические условия средневековья эффект
был бы не меньшим.
Известно так же, что у загипнотизированных в глубоком
трансе вес так же уменьшается
Знаменитая ясновидящая и целительница прошлого века из
Превоста рассказывают (Кернер), что она приказывала класть
своих пациенток в ванну с водой, когда те находились в тран-
се. И удерживать ее под водой. Но ассистентам приходилось
трудно, потому как тело обретало плавучесть и ее словно вы-
талкивало из воды. В реке происходило то же самое.
Берлинский профессор Бер писал, что одна его сомнамбу-
ла, купаясь в Эльбе не погружалась в воду. Сама же она гово-
рила, что магнетизм помогает ей усилием воли уменьшать и
увеличивать вес тела.
Заметьте — и уменьшать и увеличивать. И — усилием воли.
Так что вес человека, не масса тела, а вес — явление, кото-
рое частенько оказывается психогенным, управляемым нашим
сознанием или, что чаще, подсознанием. Это очень хорошо вид-
но из опытов проведенных в прошлом же веке французским вра-
чом Мирвиллем. Его сомнамбула, которую в обычном состоянии
он легко носил на руках, погруженная им в транс, по команде
— «Твои подошвы накрепко прилипли к полу!», делалась нас-
только тяжелою, что ее не то что поднять, с места сдвинуть
не могли четыре человека.
Так что левитация полная или частичная требует особого
состояния психики и очень едко возникает сама по себе, и уж
тем более не бывает постоянной.
Хотя…
О Жанне Д’арк рассказывали, что с детства она обладала
чем-то похожим на левитацию, хотя никогда и не подымалась
высоко над землей, а взлетала над нею только по временам,
играя с подругами. Современники особо отмечают ее легкую по-
ходку, что при ходьбе она едва касалась земли, словно плыла
по ней.
Состояние левитации не всегда осознается человеком, ко-
торый взлетел. Например, в древности александрийский фило-
соф, глава сирийской школы неоплатонизма Ямвлих однажды в
присутствии своих последователей поднялся в воздух. При этом
оставался в полном неведении относительно того, что с ним
произошло и смеялся над учениками, которые рассказывали ему
потом об этом.
О знаменитом медиуме прошлого века Юме рассказывали,
что он однажды поднявшись на воздух, и облетев комнату, в
горизонтальном положении вылетел в окошко и влетел в другое
произведя эту процедуру на высоте 25 футов над землей. По-
том, когда его спрашивали об этом в «Диалектическом общест-
ве» он рассказывал, подобно многим экстатикам, что не пом-
нит, в то время, как многие были свидетелями этого.
Индийские йоги, по всей видимости, обладают секретом
такого безмоторного полета. Мало того, не могут не обладать,
потому как совершенствование психики и возможностей управле-
ния энергией для них — одна из ступеней высокого духовного
развития. Но им незачем демонстрировать свои возможности
праздной публике. Они много выше этой ярмарочной суеты. Что
же касается «полета» йога, который мы недавно наблюдали по
телевидению, смело говорю — фокус из дешевого балагана.
Истина — гораздо глубже. И проще.

Страницы: 1 2

ЗОЛОТЫЕ СТИХИ ПИФАГОРА

ФИЛОСОФИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: : ЗОЛОТЫЕ СТИХИ ПИФАГОРА

ЗОЛОТЫЕ СТИХИ ПИФАГОРА
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
«Золотые стихи» содержат в себе ту часть эзотерического учения
Пифагора, которую он и его последователи признали возможным открыть
непосвященным. Лизий, его ученик, после разгрома чернью пифагорейских
общин в Великой Греции, принес эти стихи с собою в Элладу, где завещал
своим единомышленникам читать их ежедневно утром и вечером. О том, что
правило это соблюдалось у пифагорейцев в течение целого ряда веков, мы
знаем от Цицерона, Горация, Сенеки, Галиена и других древних
писателей. Сохранились они для нас целиком в комментариях Гиероклеса и
в отрывках у классиков и Отцов Церкви. Сообразно трем степеням
посвящения, стихи эти разделялись на три части: «Приготовление»,
«Очищение» и «Совершенствование».*

* Это вступление взято из журнала «Оккультизм и Йога», который
перепечатал из журнала «Изида» (N1, окт. 1919 г. стр.5-6).

ПРИГОТОВЛЕНИЕ

Должен бессмертным богам приносить ты законченную жертву;
Веру свою сохранять; чтить память великих героев;
Духам земным воздавать обычное им поклоненье.

ОЧИЩЕНИЕ

Мать и отца уважай вместе с родными по крови.
Другом себе избери истинно-мудрого мужа;
Слушай советов его, следуй его ты примеру;
Из-за ничтожных причин с ним никогда ты не ссорься.
Если в твоей это власти, ибо закон непреложный
Тесно связует возможность с необходимостью вместе.
Страсти свои побороть свыше дана тебе сила,
Так обуздай же в себе мощным усилием воли
Алчную жадность, и лень, похоть и гнев безрассудный.
Равно один и при людях, бойся дурного поступка;
Больше всего же стыдиться должен ты сам пред собою.
Будь справедлив и в словах, и в поступках своих неизменно,
Следуя в них непреклонно веленьям ума и закона;
Помни, что рок неизбежный к смерти людей всех приводит,
Помни, что блага земные, как с легкостью людям даются,
Так же легко исчезают. Что же касается горя,
Данного людям Судьбою, — то должен его ты с терпеньем
Кротким носить, но при этом сколько возможно стараться
Горечь его облегчать: ибо бессмертные боги
Мудрых людей не повергнут свыше их силы страданью.
Много путей существует для хода людских рассуждений;
Много меж ними дурных, много и добрых, но прежде
Нужно в них зорко вглядеться, чтоб выбрать из них настоящий.
Если же в мире возьмет верх заблужденье над правдой,
Мудрый отходит и ждет воцарения истины снова.
Слушай внимательно то, что тебе я скажу, и запомни:
Да не смущают тебя поступки и мысли чужие;
Да не побудят тебя к вредным словам и деяньям.
Слушай советы людей, сам размышляй неустанно,
Ибо безумный лишь может действовать без рассужденья;
Делай лишь то, что потом в горе тебя не повергнет
И не послужит тебе причиной раскаянья злого.
За неизвестное дело ты не дерзай приниматься,
Но научися ему; этим ты счастья достигнешь.
Но изнурять ты не должен тело свое, а стараться
Пищи, питья, упражнений в меру давать ему, дабы
Тело твое укреплялось, не зная излишеств и лени.
В жизни своей соблюдай, сколько возможно, порядок,
Роскошь во всем изгони, ибо она возбуждает
Зависть людей неизбежно. Бойся скупым быть излишне,
Бойся добро расточать, как те, что не знают работы;
Делай лишь то, что тебя ни теперь, ни потом не погубит
И потому обсуждай каждый свой шаг и поступок.

СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ

Да не сомкнет тихий сон твои отягченные вежды,
Раньше чем трижды не вспомнишь дневные свои ты поступки.
Как беспристрастный судья их разбери, вопрошая:
«Доброго что совершил я? Из должного что не исполнил?»
Так проверяй по порядку все, что с утра и до ночи
Сделал ты в день — и за все, что содеяно было дурного,
Строго себя обличай, веселясь на добро и удачу.
Пользуйся сим наставленьем; думай над ним непрестанно
И постарайся к нему навсегда привязаться всем сердцем,
Ибо советы мои тебя к совершенству приблизят.
В этом клянусь тебе Тем, Кто вложил в нашу душу Тетраду,
Символ божественной сущности и добродетели высшей;
Но принимаясь за дело, прежде к богам обратися
С жаркой молитвой, дабы с помощью их ты окончил
Дело свое; а когда на пути ты своем укрепишься,
Все о бессмертных богах ты узнаешь, а также о людях,
О разделеньи существ; о Том, Кто в Себе их содержит,
Цепью единой скрепляя, а также о том, что Природа
Мира сего однородна и в Вечном мертвого нет вещества.
Это познав, ты надеждой тщетной себя не обманешь, —
Все тебе будет открыто.
Будешь ты знать еще то, что люди свои все несчастья
Сами своею виной на себя навлекают в безумьи
И выбирают свободно каждый свои испытанья.
Горе несчастным! В своем ослепленье безумном не видят
Люди, что в их глубине таится желанное счастье.

Очень немного меж нами тех, что усилием могут
Сбросить несчастье с себя, ибо их рок ослепляет:
Словно колеса они катятся с гор, за собою
Горестей бремя влача и раздоров, что с ними родятся,
Их управляя судьбой незаметно до самой кончины.
Вместо того, чтоб искать ссоры, где только возможно,
Люди должны бы ее избегать, уступая без спора.
Отче Зевес всемогущий! Ты один в силах избавить
Род весь людской от несчастья, Демона им показавши,
Что ослепляет их очи. Все же не должен надежду
Ты покидать на спасенье, ибо божественен корень
Рода людского и тайны Природа ему открывает.
Если же в них ты проникнешь, то скоро окончить ты сможешь
То, что тебе предписал я. Так излечив свою душу,
Будешь вполне ты свободен от этих работ над собою.
Но воздержися от мяса, оно помешает природе
При очищеньи твоем. Если же хочешь избавить
Душу свою от земного, то руководствуйся свыше
Данным тебе пониманьем. Пусть оно правит судьбою!
После того как очистишь душу свою совершенно,
Станешь ты богом бессмертным, смерть раздавившим стопою.

перевод Е.П.Казначевой

Алхимик

ФИЛОСОФИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Пауло Коэльо: Алхимик

Вот он подошел к своей лошади и обнажил притороченную к
седлу длинную кривую саблю. Очертил на песке круг и положил в
его центр мгновенно притихшую кобру.
— Не бойся, — сказал он Сантьяго. — Отсюда она не
выйдет. А ты получил доказательство того, что и в пустыне есть
жизнь. Это мне и было нужно.
— Разве это так важно?
— Очень важно. Пирамиды окружены пустыней.
Сантьяго не хотелось вновь затевать разговор о пирамидах
— еще со вчерашнего дня у него на сердце лежал камень.
Отправиться за сокровищами значило потерять Фатиму.
— Я сам буду твоим проводником, — сказал Алхимик.
— Хорошо бы мне остаться в оазисе, — ответил Сантьяго.
— Я ведь уже встретил Фатиму, а она мне дороже всех сокровищ
на свете.
— Фатима — дитя пустыни. Ей ли не знать, что мужчины
уходят, чтобы потом вернуться. Она тоже обрела свое сокровище
— тебя. А теперь надеется, что ты найдешь то, что ищешь.
— А если я решу остаться?
— Тогда ты станешь Советником Вождя. У тебя будет столько
золота, что ты сможешь купить много овец и много верблюдов.
Женишься на Фатиме и первый год будешь жить с нею счастливо. Ты
научишься любить пустыню и будешь узнавать каждую из пятидесяти
тысяч финиковых пальм. Поймешь, как они растут, доказывая, что
мир постоянно меняется. С каждым днем ты все лучше будешь
разбираться в знаках, ибо нет учителя лучше, чем пустыня.
Но минет год, и ты вспомнишь о сокровищах. Знаки будут
настойчиво говорить тебе о них, но ты постараешься не обращать
на это внимания, а свой дар понимания обратишь только на
процветание оазиса и его обитателей. Вожди отблагодарят тебя за
это. Ты получишь много верблюдов, власть и богатство.
Пройдет еще год. Знаки будут по-прежнему твердить тебе о
сокровищах и о Стезе. Ночами напролет будешь ты бродить по
оазису, а Фатима — предаваться печали, ибо она сбила тебя с
пути. Но ты будешь давать ей и получать от нее любовь.
Вспомнишь, что она ни разу не просила тебя остаться, потому что
женщины пустыни умеют ждать возвращения своих мужчин. И тебе не
в чем будет винить ее, но много ночей подряд будешь ты шагать
по пустыне и между пальмами, думая, что если бы больше верил в
свою любовь к Фатиме, то, глядишь, и решился бы уйти. Ибо
удерживает тебя в оазисе страх — ты боишься, что больше не
вернешься сюда. В это самое время знаки скажут тебе, что
сокровищ ты лишился навсегда.
Настанет четвертый год, и знаки исчезнут, потому что ты не
захочешь больше замечать их. Поняв это, вожди откажутся от
твоих услуг, но ты к этому времени уже станешь богатым купцом,
у тебя будет множество лавок и целые табуны верблюдов. И до
конца дней своих ты будешь бродить между пальмами и пустыней,
зная, что не пошел по Своей Стезе, а теперь уже поздно.
И так никогда и не поймешь, что любовь не может помешать
человеку следовать Своей Стезей. Если же так случается, значит,
любовь была не истинная, не та, что говорит на Всеобщем Языке,
— договорил Алхимик.

Он разомкнул начерченный на песке круг, и кобра,
скользнув, исчезла среди камней. Сантьяго вспомнил Торговца
Хрусталем, всю жизнь мечтавшего посетить Мекку, вспомнил
англичанина, искавшего Алхимика. Вспомнил и женщину, верящую,
что пустыня однажды даст ей человека, которого она желает
любить.
Они сели на коней. На этот раз первым ехал Алхимик. Ветер
доносил до них голоса жителей оазиса, и юноша пытался различить
среди них голос Фатимы. Накануне он из-за битвы не видел ее у
колодца.
Но сегодня ночью он глядел на кобру, не смевшую нарушить
границу круга, он слушал этого таинственного всадника с соколом
на плече, который говорил ему о любви и о сокровищах, о
женщинах пустыни и о Своей Стезе.
— Я пойду с тобой, — сказал Сантьяго и тотчас ощутил,
что в душе его воцарился мир.
— Мы отправимся в путь завтра, еще затемно, — только и
ответил на это Алхимик.

Ночью он не сомкнул глаз. За два часа до восхода солнца
разбудил одного из юношей, спавших в том же шатре, и попросил
показать, где живет Фатима. Они вышли вместе, и в благодарность
Сантьяго дал ему денег, чтобы тот купил себе овцу.
Потом попросил его разбудить девушку и сказать, что он ее
ждет. Юноша-араб выполнил и эту просьбу и получил денег еще на
одну овцу.
— А теперь оставь нас одних, — сказал Сантьяго, и юноша,
гордясь тем, что помог самому Советнику, и радуясь, что теперь
есть на что купить овец, вернулся в свой шатер и лег спать.
Показалась Фатима. Они ушли в финиковую рощу. Сантьяго
знал, что нарушает Обычай, но теперь это не имело никакого
значения.
— Я ухожу, — сказал он. — Но хочу, чтобы ты знала: я
вернусь. Я тебя люблю, потому что…
— Не надо ничего говорить, — прервала его девушка. —
Любят, потому что любят. Любовь доводов не признает.
Но Сантьяго продолжал:
— …потому что видел сон, повстречал царя Мелхиседека,
продавал хрусталь, пересек пустыню, оказался, когда началась
война, в оазисе и спросил тебя у колодца, где живет Алхимик. Я
люблю тебя потому, что вся Вселенная способствовала нашей
встрече.
Они обнялись, и тела их впервые соприкоснулись.

— Я вернусь, — повторил Сантьяго.
— Прежде я глядела в пустыню с желанием, а теперь буду
глядеть с надеждой. Мой отец тоже не раз уходил туда, но всегда
возвращался к моей матери.
Больше не было сказано ни слова. Они сделали еще несколько
шагов под пальмами, а потом Сантьяго довел Фатиму до ее шатра.
— Я вернусь, как возвращался твой отец.
Он заметил слезы у нее на глазах.
— Ты плачешь?
— Я женщина пустыни, — отвечала она, пряча лицо. — Но
прежде всего я просто женщина.

Она скрылась за пологом шатра. Уже занимался рассвет.
Когда наступит день, Фатима выйдет и займется тем же, чем
занималась в течение стольких лет, но теперь все будет иначе.
Сантьяго нет больше в оазисе, и оазис потеряет для нее прежнее
значение. Это раньше — и совсем недавно — был он местом, где
росли пятьдесят тысяч финиковых пальм, где было триста
колодцев, куда с радостью спешили истомленные долгой дорогой
путники. Отныне и впредь он будет для нее пуст.
С сегодняшнего дня пустыня станет важнее. Фатима будет
вглядываться в нее, пытаясь угадать, на какую звезду держит
направление Сантьяго в поисках своих сокровищ. Поцелуи она
будет отправлять с ветром в надежде, что он коснется его лица и
расскажет ему, что она жива, что она ждет его. С сегодняшнего
дня пустыня будет значить для Фатимы только одно: оттуда
вернется к ней Сантьяго.

— Не думай о том, что осталось позади, — сказал Алхимик,
когда они тронулись в путь по пескам. — Все уже запечатлено в
Душе Мира и пребудет в ней навеки.
— Люди больше мечтают о возвращении, чем об отъезде, —
ответил Сантьяго, заново осваивавшийся в безмолвии пустыни.
— Если то, что ты нашел, сделано из добротного материала,
никакая порча его не коснется. И ты смело можешь возвращаться.
Если же это была лишь мгновенная вспышка, подобная рождению
звезды, то по возвращении ты не найдешь ничего. Зато ты видел
ослепительный свет. Значит, все равно овчинка стоила выделки.
Он говорил на языке алхимии, но Сантьяго понимал, что он
имеет в виду Фатиму.
Трудно было не думать о том, что осталось позади.
Однообразный ландшафт пустыни заставлял вспоминать и мечтать.
Перед глазами у Сантьяго все еще стояли финиковые пальмы,
колодцы и лицо возлюбленной. Он видел англичанина с его колбами
и ретортами, погонщика верблюдов — истинного мудреца, не
ведавшего о своей мудрости. «Наверно, Алхимик никогда никого не
любил», — подумал он.
А тот рысил чуть впереди, и на плече его сидел сокол —
он-то отлично знал язык пустыни — и, когда останавливались,
взлетал в воздух в поисках добычи. В первый день он вернулся,
неся в когтях зайца. На второй — двух птиц.
Ночью они расстилали одеяла. Костров не разводили, хотя
ночи в пустыне были холодные и становились все темнее, по мере
того как убывала луна. Всю первую неделю они разговаривали
только о том, как бы избежать встречи с воюющими племенами.
Война продолжалась — ветер иногда приносил сладковатый запах
крови. Где-то неподалеку шло сражение, и ветер напоминал юноше,
что существует Язык Знаков, всегда готовый рассказать то, чего
не могут увидеть глаза.
На восьмой день пути Алхимик решил устроить привал раньше,
чем обычно. Сокол взмыл в небо. Алхимик протянул Сантьяго флягу
с водой.
— Странствие твое близится к концу, — сказал он. —
Поздравляю. Ты не свернул со Своей Стези.
— А ты весь путь молчал. Я-то думал, ты научишь меня
всему, что знаешь. Мне уже случалось пересекать пустыню с
человеком, у которого были книги по алхимии. Но я в них ничего
не понял.
— Есть только один путь постижения, — отвечал Алхимик.
— Действовать. Путешествие научило тебя всему, что нужно.
Осталось узнать только одно.
Сантьяго спросил, что же ему осталось узнать, но Алхимик
не сводил глаз с небосвода — он высматривал там своего сокола.
— А почему тебя зовут Алхимиком?
— Потому что я и есть Алхимик.
— А в чем ошибались другие алхимики — те, что искали и
не нашли золото?
— Ошибка их в том, что они искали только золото. Они
искали сокровища, спрятанные на Стезе, а саму Стезю обходили.
— Так чего же мне не хватает? — повторил свой вопрос
юноша.
Алхимик по-прежнему глядел на небо. Вскоре вернулся с
добычей сокол. Они вырыли в песке ямку, развели в ней костер,
чтобы со стороны нельзя было заметить огонь.
— Я Алхимик, потому что я алхимик, — сказал он. — Тайны
этой науки достались мне от деда, а ему — от его деда, и так
далее до сотворения мира. А в те времена вся она умещалась на
грани изумруда. Люди, однако, не придают значения простым
вещам, а потому стали писать философские трактаты. Стали
говорить, что они-то знают, в какую сторону надлежит идти, а
все прочие — нет. Но Изумрудная Скрижаль существует и сегодня.
— А что же написано на ней? — поинтересовался юноша.
Алхимик минут пять что-то чертил на песке, а Сантьяго тем
временем вспоминал, как повстречал на площади старого царя, и
ему показалось, что с той поры прошли многие-многие годы.
— Вот что написано на ней, — сказал Алхимик, окончив
рисунок.
Сантьяго приблизился и прочел.
— Так ведь это же шифр! — разочарованно воскликнул он.
— Это вроде книг англичанина!
— Нет. Это то же, что полет ястребов в небе: разумом его
не постичь. Изумрудная Скрижаль — это послание Души Мира.
Мудрецы давно уже поняли, что наш мир сотворен по образу и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Алхимик

ФИЛОСОФИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Пауло Коэльо: Алхимик

подобию рая. Само существование этого мира — гарантия того,
что существует иной, более совершенный. Всевышний сотворил его
для того, чтобы люди сквозь видимое прозревали духовное и сами
дивились чудесам своей мудрости. Это я и называю Действием.
— И я должен прочесть Изумрудную Скрижаль?
— Если бы ты был сейчас в лаборатории алхимика, то мог бы
изучить наилучший способ постичь ее. Но ты в пустыне — значит,
погрузись в пустыню. Она, как и все, что существует на Земле,
поможет тебе понять мир. Нет надобности понимать всю пустыню —
одной песчинки достаточно для того чтобы увидеть все чудеса
Творения.
— А как же мне погрузиться в пустыню?
— Слушай свое сердце. Ему внятно все на свете, ибо оно
сродни Душе Мира и когда-нибудь вернется в нее.

В молчании они ехали еще двое суток. Алхимик был
настороже: они приближались к тому месту где шли самые
ожесточенные бои. А юноша все пытался услышать голос сердца.
Сердце же его было своенравно: раньше оно все время
рвалось куда-то, а теперь во что бы то ни стало стремилось
вернуться. Иногда сердце часами рассказывало ему проникнутые
светлой печалью истории, а иногда так ликовало при виде
восходящего солнца, что Сантьяго плакал втихомолку. Сердце
учащенно билось, когда говорило о сокровищах, и замирало, когда
глаза юноши оглядывали бескрайнюю пустыню.
— А зачем мы должны слушать сердце? — спросил он, когда
они остановились на привал.
— Где сердце, там и сокровища.
— Сердце у меня заполошное, — сказал Сантьяго. —
Мечтает, волнуется, тянется к женщине из пустыни. Все время о
чем-то просит, не дает уснуть всю ночь напролет, стоит лишь
вспомнить о Фатиме.
— Вот и хорошо. Значит, оно живо. Продолжай вслушиваться.
В следующие три дня они повстречали воинов, а других
видели на горизонте. Сердце Сантьяго заговорило о страхе. Стало
рассказывать ему о людях, отправившихся искать сокровища, но
так их и не нашедших. Порою оно пугало юношу мыслью о том, что
и ему не суждено отыскать их, а может быть, он умрет в пустыне.
Иногда твердило, что от добра добра не ищут: у него и так уже
есть возлюбленная и много золотых монет.
— Сердце предает меня, — сказал он Алхимику, когда они
остановились дать коням передохнуть. — Не хочет, чтобы я шел
дальше.
— Это хорошо, — повторил тот. — Это значит, оно не
омертвело. Вполне естественно, что ему страшно отдать в обмен
на мечту все, что уже достигнуто.
— Так зачем же слушаться его?
— Ты все равно не заставишь его замолчать. Даже если
сделаешь вид, что не прислушиваешься к нему, оно останется у
тебя в груди и будет повторять то, что думает о жизни и о мире.
— И будет предавать меня?
— Предательство — это удар, которого не ждешь. Если
будешь знать свое сердце, ему тебя предать не удастся. Ибо ты
узнаешь все его мечтания, все желания и сумеешь справиться с
ними. А убежать от своего сердца никому еще не удавалось. Так
что лучше уж слушаться его. И тогда не будет неожиданного
удара.

Они продолжали путь по пустыне, и Сантьяго слушал голос
сердца. Вскоре он уже наизусть знал все его причуды, все уловки
и принимал его таким, каково было оно. Юноша перестал
испытывать страх и больше не хотел вернуться — было уже
поздно, да и сердце говорило, что всем довольно. «А если я
иногда жалуюсь, что ж, я ведь человеческое сердце, мне это
свойственно. Все мы боимся осуществить наши самые заветные
мечты, ибо нам кажется, что мы их недостойны или что все равно
не сумеем воплотить их. Мы, сердца человеческие, замираем от
страха при мысли о влюбленных, расстающихся навсегда, о
минутах, которые могли бы стать, да не стали счастливыми, о
сокровищах, которые могли бы быть найдены, но так навсегда и
остались похоронены в песках. Потому что, когда это происходит,
мы страдаем».
— Мое сердце боится страдания, — сказал он Алхимику
как-то ночью, глядя на темное, безлунное небо.
— А ты скажи ему, что страх страдания хуже самого
страдания. И ни одно сердце не страдает, когда отправляется на
поиски своих мечтаний, ибо каждое мгновение этих поисков — это
встреча с Богом и с Вечностью.
«Каждое мгновение — это встреча, — сказал Сантьяго
своему сердцу. — Покуда я искал свое сокровище, все дни были
озарены волшебным светом, ибо я знал, что с каждым часом все
ближе к осуществлению моей мечты. Покуда я искал свое
сокровище, я встречал по пути такое, о чем и не мечтал бы
никогда, если бы не отважился попробовать невозможное для
пастухов».
И тогда сердце его успокоилось на целый вечер. И ночью
Сантьяго спал спокойно, а когда проснулся, сердце принялось
рассказывать ему о Душе Мира. Сказало, что счастливый человек
— это тот, кто носит в себе Бога. И что счастье можно найти в
обыкновенной песчинке, о которой говорил Алхимик. Ибо для того
чтобы сотворить эту песчинку, Вселенной потребовались миллиарды
лет. «Каждого живущего на земле ждет его сокровище, — говорило
сердце, — но мы, сердца, привыкли помалкивать, потому что люди
не хотят обретать их. Только детям мы говорим об этом, а потом
смотрим, как жизнь направляет каждого навстречу его судьбе, но,
к несчастью, лишь немногие следуют по предназначенной им Стезе.
Прочим мир внушает опасения и потому в самом деле становится

опасен.
— И тогда мы, сердца, говорим все тише и тише. Мы не
замолкаем никогда, но стараемся, чтобы наши слова не были
услышаны: не хотим, чтобы люди страдали оттого, что не вняли
голосу сердца.
— Почему же сердце не подсказывает человеку, что он
должен идти к исполнению своей мечты? — спросил Сантьяго.
— Потому что тогда ему пришлось бы страдать, а сердце
страдать не любит.
С того дня юноша стал понимать свое сердце. И попросил,
чтобы отныне, как только он сделает шаг прочь от своей мечты,
сердце начинало сжиматься и болеть, подавая сигнал тревоги. И
поклялся, услышав этот сигнал, возвращаться на Свою Стезю.
В ту ночь он все рассказал Алхимику. И тот понял, что
сердце Сантьяго обратилось к Душе Мира.
— А теперь что мне делать?
— Продолжать путь к пирамидам. И не упускать из виду
знаки. Сердце твое уже способно указать тебе, где сокровища.
— Так мне этого не хватало прежде?
— Нет. Не хватало тебе вот чего, — ответил Алхимик и
стал рассказывать: — Перед тем как мечте осуществиться. Душа
Мира решает проверить, все ли ее уроки усвоены. И делает она
это для того, чтобы мы смогли получить вместе с нашей мечтой и
все преподанные нам в пути знания. Вот тут-то большинству людей
изменяет мужество. На языке пустыни это называется «умереть от
жажды, когда оазис уже на горизонте». Поиски всегда начинаются
с Благоприятного Начала. А кончаются этим вот испытанием.
Сантьяго вспомнил старинную поговорку, ходившую у него на
родине: «Самый темный час — перед рассветом».

На следующий день впервые возникли признаки настоящей
опасности. К путникам приблизились три воина и спросили, что
они здесь делают.
— Охочусь с соколом, — ответил Алхимик.
— Мы обязаны удостовериться, что у вас нет оружия, —
сказал один из трех.
Алхимик не торопясь слез с коня. Сантьяго последовал его
примеру.
— Зачем тебе столько денег? — спросил воин, указывая на
сумку юноши.
— Мне надо добраться до Египта.
Араб, обыскивавший Алхимика, нашел у него маленькую
хрустальную склянку с какой-то жидкостью и желтоватое
стеклянное яйцо, размером чуть больше куриного.
— Что это такое? — спросил он.
— Философский Камень и Эликсир Бессмертия — Великое
Творение алхимиков. Тот, кто выпьет Эликсир, не будет знать
болезней. Крошечный осколок этого Камня превращает любой металл
в золото.
Всадники разразились неудержимым хохотом, и Алхимик вторил
им. Они сочли его ответ очень забавным и, не чиня никаких
препятствий, разрешили путникам ехать дальше.

— Ты с ума сошел? — спросил Сантьяго, когда воины были
уже достаточно далеко. — Зачем ты это сделал?
— Зачем? Чтобы показать тебе простой закон, действующий в
мире, — отвечал Алхимик. — Мы никогда не понимаем, какие
сокровища перед нами. Знаешь почему? Потому что люди вообще не
верят в сокровища.
Они продолжали путь. С каждым днем сердце Сантьяго
становилось все молчаливей: ему уже не было дела ни до
прошлого, ни до будущего; оно довольствовалось тем, что
разглядывало пустыню да вместе с юношей пило из источника Души
Мира. Они с ним стали настоящими друзьями, и теперь ни один не
смог бы предать другого.
Когда же сердце говорило, то для того лишь, чтобы вдохнуть
уверенность и новые силы в Сантьяго, на которого иногда
угнетающе действовало безмолвие. Сердце впервые рассказало ему
о его замечательных качествах: об отваге, с которой он решился
бросить своих овец, и о рвении, с которым трудился в лавке.
Рассказало оно еще и о том, чего Сантьяго никогда не
замечал: об опасностях, столько раз подстерегавших его. Сердце
рассказало, как куда-то девался пистолет, который он утащил у
отца, — он вполне мог поранить или даже застрелить себя.
Напомнило, как однажды в чистом поле ему стало дурно, началась
рвота, а потом он упал и заснул. В это самое время двое бродяг
подкарауливали его, чтобы убить, а овец угнать. Но поскольку он
так и не появился, они решили, что он повел стадо другой
дорогой, и ушли.
— Сердце всегда помогает человеку? — спросил он.
— Не всякому. Только тем, кто идет Своей Стезей. И еще
детям, пьяным и старикам.
— Это значит, что они вне опасности?
— Это значит всего лишь, что их сердца напрягают все свои
силы.
Однажды они проезжали мимо того места, где стали лагерем
воины одного из враждующих племен. Повсюду виднелись
вооруженные люди в нарядных белых бурнусах. Они курили наргиле
и беседовали о битвах. На Сантьяго и Алхимика никто не обратил
ни малейшего внимания.
— Мы вне опасности, — сказал юноша, когда они миновали
бивак.
Алхимик вдруг рассвирепел.
— Доверяй голосу сердца, — вскричал он, — но не
забывай, что ты в пустыне! Когда идет война, Душа Мира тоже
внемлет ей. Никто и ничто не остается в стороне от того, что
происходит под солнцем.
«Все — одно целое», — подумал Сантьяго.
И тотчас, словно бы в доказательство правоты старого
Алхимика, в пустыне появились два всадника, пустившихся
вдогонку за путешественниками.
— Дальше вам ехать нельзя, — сказал один из воинов,
поравнявшись с ними. — Тут идут военные действия.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Алхимик

ФИЛОСОФИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Пауло Коэльо: Алхимик

Пауло Коэльо.
Алхимик

Роман

Paulo Coelho «O Alquimista»
Перевод с португальского А.Богдановского

ПРЕДИСЛОВИЕ

Считаю своим долгом предуведомить читателя о том, что
«Алхимик» — книга символическая, чем и отличается от «Дневника
Мага», где нет ни слова вымысла.
Одиннадцать лет жизни я отдал изучению алхимии. Уже одна
возможность превращать металл в золото или открыть Эликсир
Бессмертия слишком соблазнительна для всякого, кто делает
первые шаги в магии. Признаюсь, что Эликсир произвел на меня
впечатление более сильное, ибо до тех пор, пока я не осознал и
не прочувствовал существования Бога, мысль о том, что
когда-нибудь все кончится навсегда, казалась мне непереносимой.
Так что, узнав о возможности создать некую жидкость, способную
на многие-многие годы продлить наше земное бытие, я решил
всецело посвятить себя изготовлению этого эликсира.
Это было в начале семидесятых, в эпоху великих социальных
преобразований, когда еще не существовало серьезных работ по
алхимии. Я, подобно одному из героев этой книги, тратил скудные
свои средства на приобретение иностранных книг, а время — на
изучение их сложного символического языка. В Рио-де-Жанейро мне
удалось разыскать двоих-троих ученых, всерьез занимавшихся
Великим Творением, но они отказались со мной встретиться.
Познакомился я и с множеством тех, кто именовал себя
алхимиками, владел лабораториями и за баснословные деньги сулил
открыть мне тайны своего искусства; сейчас я понимаю, что они
ничего не смыслили в том, чему собирались учить.
Мое усердие и рвение не давали абсолютно никаких
результатов. Мне не удавалось ничего из того, о чем на своем
замысловатом языке твердили учебники алхимии, заполненные
бесчисленными символами: драконами, солнцами, львами, лунами. И
мне постоянно казалось, что я двигаюсь не в том направлении,
ибо символический язык открывает широчайший простор для
неправильных толкований. В 1973 году, в отчаянии от того, что
не продвинулся в своих штудиях ни на пядь, я совершил акт
величайшей безответственности. В ту пору Управление образования
штата Мату-Гроссу пригласило меня вести занятия по театральному
искусству, и я использовал своих студентов для постановки
«лабораторных» спектаклей на тему Изумрудной Скрижали. Даром
мне это не прошло, и подобные эксперименты вкупе с иными моими
попытками утвердиться на зыбкой почве Магии привели к тому, что
уже через год я мог на собственной шкуре убедиться в
правдивости поговорки «Как веревочке ни виться, а конец будет».
Следующие шесть лет моей жизни я относился ко всему, что
имело отношение к мистике, с изрядным скептицизмом. В этом
духовном изгнании я сделал для себя несколько важных выводов:
мы принимаем ту или иную истину лишь после того, как сначала
всей душой отвергнем ее; не надо бежать от собственной судьбы
— все равно не уйдешь; Господь взыскивает строго, но милость
Его безгранична.
В 1981 году я встретился с Учителем, которому суждено было
вернуть меня на прежнюю стезю. Покуда он наставлял меня, я
снова, на собственный страх и риск принялся изучать алхимию.
Однажды вечером, после изнурительного сеанса телепатии, я
спросил, почему алхимики выражаются так сложно и так
расплывчато.
— Существует три типа алхимиков, — ответил он. — Одни
тяготеют к неопределенности, потому что сами не знают своего
предмета. Другие знают его, но знают также и то, что язык
алхимии направлен к сердцу, а не к рассудку.
— А третьи? — спросил я.
— Третьи — это те, кто и не слышал об алхимии, но сумели
всей жизнью своей открыть Философский Камень.
И после этого мой Учитель, относившийся ко второму типу,
решил давать мне уроки алхимии. Вскоре я понял, что ее
символический язык, столько раз сбивавший меня с толку и так
раздражавший меня, — это единственный путь достичь Души Мира,
или того, что Юнг называл «коллективным бессознательным». Я
открыл Свою Стезю и Знаки Бога — истины, которые мой интеллект
прежде отказывался принимать из-за их простоты. Я узнал, что
задача достичь Великого Творения стоит не перед немногими
избранными, а перед всеми, кто населяет Землю. Не всегда,
разумеется. Великое Творение является нам в форме яйца и
флакона с жидкостью, но каждый из нас способен — в этом нет и
тени сомнения — погрузиться в Душу Мира.
И потому «Алхимик» — тоже книга символическая, и на
страницах ее я не только излагаю все, что усвоил по этому
вопросу, но и пытаюсь воздать должное тем великим писателям,
которые смогли овладеть Всемирным Языком: Хемингуэю, Блейку,
Борхесу (он тоже использовал в одном из своих рассказов эпизод
из истории Персии), Мальбу Тагану.
А завершая свое чересчур пространное предисловие и желая
пояснить, кого относил мой Мастер к алхимикам третьего типа,
приведу историю, которую он же поведал мне как-то в
лаборатории.
Однажды Пречистая Дева, держа на руках младенца Христа,
решила спуститься на землю и посетить некую монашескую обитель.
Исполненные гордости монахи выстроились в ряд: каждый по
очереди выходил к Богоматери и показывал в ее честь свое

искусство: один читал стихи собственного сочинения, другой
демонстрировал глубокие познания Библии, третий перечислил
имена всех святых. И так братия в меру сил своих и дарований
чествовала Деву и младенца Иисуса.
А последним оказался смиренный и убогий монашек, который
не мог даже затвердить наизусть текстов Священного Писания.
Родители его были люди необразованные, выступали в цирке, и
сына они научили только жонглировать шариками и прочим фокусам.
Когда дошел черед до него, монахи хотели прекратить
церемонию, ибо бедный жонглер ничего не мог сказать Пречистой
Деве, а вот опозорить обитель — вполне. Но он всей душой
чувствовал настоятельную необходимость передать Деве и Младенцу
какую-то частицу себя.
И вот, смущаясь под укоризненными взглядами братии, он
достал из кармана несколько апельсинов и принялся подбрасывать
их и ловить, то есть делать то единственное, что умел, —
жонглировать.
И только в эту минуту на устах Христа появилась улыбка, и
он захлопал в ладоши. И только бедному жонглеру протянула
Пречистая Дева своего сына, доверив подержать его на руках.

—————————————————————————

Посвящается Ж.
Алхимику, который познал тайну Великого Творения.

В продолжение пути их пришел Он в одно селение; здесь
женщина, именем Марфа, приняла Его в дом свой;
у нее была сестра, именем Мария, которая села у ног Иисуса
и слушала слово Его.
Марфа же заботилась о большом угощении и, подойдя,
сказала: Господи! или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня
оставила служить? скажи ей, чтобы помогла мне.
Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! ты заботишься и
суетишься о многом,
а одно только нужно; Мария же избрала благую часть,
которая не отнимется у нее.
Евангелие от Луки, 10; 38-42

ПРОЛОГ

Алхимик взял в руки книгу, которую принес кто-то из
путников. Книга была без обложки, но имя автора он нашел —
Оскар Уайльд — и, перелистывая ее, наткнулся на историю
Нарцисса.
Алхимик знал миф о прекрасном юноше, который целыми днями
напролет глядел на свое отражение в ручье, любуясь своей
красотой. В конце концов, заглядевшись, он упал в воду и
захлебнулся. На берегу же вырос цветок, названный в память
погибшего.
Но Оскар Уайльд рассказывал эту историю по-другому.
«Когда Нарцисс погиб, нимфы леса — дриады — заметили,
что пресная вода в ручье сделалась от слез соленой.
— О чем ты плачешь? — спросили у него дриады.
— Я оплакиваю Нарцисса, — отвечал ручей.
— Неудивительно, — сказали дриады. — В конце концов, мы
ведь всегда бежали за ним вслед, когда он проходил по лесу, а
ты — единственный, кто видел его красоту вблизи.
— А он был красив? — спросил тогда ручей.
— Да кто же лучше тебя может судить об этом? — удивились
лесные нимфы. — Не на твоем ли берегу, склонясь не над твоими
ли водами, проводил он дни?
Ручей долго молчал и наконец ответил:
— Я плачу по Нарциссу, хотя никогда не понимал, что он —
прекрасен.
Я плачу потому, что всякий раз, когда он опускался на мой
берег и склонялся над моими водами, в глубине его глаз
отражалась моя красота».

«Какая чудесная история», — подумал Алхимик.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Юношу звали Сантьяго. Уже начинало смеркаться, когда он
вывел своих овец к заброшенной полуразвалившейся церкви. Купол
ее давно обвалился, а на том месте, где была когда-то ризница,
вырос огромный сикомор.
Он решил заночевать там, загнал через обветшавшую дверь
своих овец и обломками досок закрыл выход, чтобы стадо не
выбралось наружу. Волков в округе не было, но овцы иной раз
разбредались, так что целый день приходилось тратить на поиски
заблудшей овечки.
Сантьяго расстелил на полу свою куртку, под голову
подложил книгу, которую недавно прочел, и улегся. А перед тем
как заснуть, подумал, что надо бы брать с собой книги потолще:
и чтения хватит на больший срок, и подушка получится пышней.
Он проснулся, когда было еще темно, и сквозь дырявую крышу
увидел, как блещут звезды.
«Еще бы поспать», — подумал Сантьяго. Ему приснился тот
же сон, что и на прошлой неделе, и опять он не успел досмотреть
его до конца.
Он поднялся, выпил глоток вина. Взял свой посох и стал
расталкивать спящих овец. Однако большая их часть проснулась в
тот самый миг, когда и он открыл глаза, будто какая-то
таинственная связь существовала между ним и овцами, с которыми
он уже два года бродил с места на место в поисках воды и корма.
«Так привыкли ко мне, что выучили мои привычки», — сказал он
про себя. Потом поразмыслил немного и решил, что, может быть,
все наоборот: это он научился применяться к овечьему
распорядку.
Однако иные овцы вставать не спешили. Сантьяго
дотрагивался до них кончиком посоха, окликал каждую по имени —
он был уверен, что они отлично понимают все, что он говорит им.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Алхимик

ФИЛОСОФИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Пауло Коэльо: Алхимик

— Нам — недалеко, — отвечал Алхимик, пристально глядя
ему в глаза.
Воины на мгновение замерли, а потом пропустили путников.
Сантьяго был поражен.
— Ты усмирил их взглядом!
— Взгляд показывает силу души, — отвечал Алхимик.
«Это так», — подумал юноша, вспомнив, что, когда они
проезжали мимо бивака, кто-то из воинов долго смотрел на них.
Он находился так далеко, что даже лица его нельзя было
разглядеть, и все-таки Сантьяго чувствовал на себе его взгляд.
И вот, когда они начали подъем в гору, закрывавшую весь
горизонт. Алхимик сказал, что до пирамид осталось два дня пути.
— Но если нам скоро предстоит расстаться, научи меня
алхимии.
— Тебе уже нечему учиться. Ты знаешь, что наука эта в
том, чтобы проникнуть в Душу Мира и найти там сокровища,
предназначенные тебе.
— Я говорю о другом. Я хочу знать, как превращать свинец
в золото.
Алхимик не стал нарушать безмолвия пустыни и ответил, лишь
когда они остановились на привал.
— Все во Вселенной развивается, перетекает из одного в
другое. Мудрецы открыли, что из всех металлов больше всего
подвержено этому золото. Не спрашивай почему, — я не знаю. А
знаю только, что так повелось в мире. Но люди неправильно
истолковали слова мудрецов. И золото, вместо того чтобы быть
символом развития, сделалось знаком войны.
— Мир говорит на многих языках, порою крик верблюда —
это всего лишь крик. А порою — это сигнал тревоги. Я сам
наблюдал это, — сказал Сантьяго, но тут же замолчал,
сообразив, что Алхимику и без него все это известно.
— Я знавал настоящих алхимиков, — продолжал тот. — Одни
затворялись в своих лабораториях и пытались развиваться
наподобие золота — так был открыт Философский Камень. Ибо они
поняли, что если развивается что-то одно, то изменяется и все,
что находится вокруг.
Другие нашли Камень случайно. Они были наделены даром, и
души их были более чутки, чем у прочих людей. Но такие случаи
не в счет, они слишком редки.
А третьи искали только золото. Им так и не удалось открыть
тайну. Они забыли, что у свинца, меди, железа тоже есть Своя
Стезя. А тот, кто вмешивается в чужую Стезю, никогда не пройдет
свою собственную.
Эти слова Алхимика прозвучали как проклятие. Потом он
наклонился и поднял с земли раковину.
— Когда-то здесь было море, — сказал он.
— Да, я догадался, — ответил юноша. Алхимик попросил его
приложить раковину к уху. Сантьяго в детстве часто делал так и
сейчас вновь услышал шум моря.
— Море по-прежнему в этой раковине, ибо оно следует Своей
Стезей. И оно не покинет ее, пока в пустыне вновь не заплещутся
волны.
Они сели на коней и двинулись в сторону египетских
пирамид.

Солнце начало склоняться к западу, когда сердце Сантьяго
подало ему сигнал тревоги. Они находились в ту минуту за
огромными песчаными барханами. Сантьяго взглянул на Алхимика,
но тот вроде бы ничего не замечал. Через пять минут юноша
увидел впереди четко обрисовавшиеся силуэты двух всадников.
Прежде чем он успел сказать хоть слово, вместо двоих появилось
десять, вместо десяти — сто, и наконец все барханы покрылись
неисчислимым воинством.
Всадники были в голубых одеждах. Черные тиары венчали их
тюрбаны, а лица до самых глаз были закрыты голубой тканью.
Даже издали было заметно, что глаза эти, показывая силу
души, возвещали путникам смерть.

Сантьяго и Алхимика привели в лагерь, втолкнули в шатер,
подобного которому юноша еще ни разу не видел, и поставили
перед вождем. Вокруг стояли его военачальники.
— Это лазутчики, — доложил один из тех, кто сопровождал
пленников.
— Нет. Мы всего лишь путники.
— Три дня назад вас видели в лагере наших врагов. Вы
говорили с кем-то из воинов.
— Я знаю пути пустыни и умею читать по звездам, —
отвечал на это Алхимик. — А о том, сколь многочисленны ваши
враги и куда они движутся, мне ничего не ведомо. Я проводил до
вашего лагеря своего друга.
— А кто это такой? — спросил вождь.
— Алхимик, — ответил Алхимик. — Он знает все силы
природы и желает показать тебе свои необыкновенные дарования.
Сантьяго слушал молча и в страхе.
— Что делает чужеземец в наших краях? — спросил другой
военачальник.
— Он привез вашему племени деньги, — ответил Алхимик и,
прежде чем юноша успел сказать хоть слово, протянул его кошелек
вождю.
Тот принял золото молча — на него можно было купить много
оружия.
— А кто такой «алхимик»? — спросил кто-то из
военачальников.
— Это человек, который знает природу и мир. Стоит ему
захотеть — и он уничтожит ваш лагерь одной лишь силой ветра.
Арабы рассмеялись. Они привыкли к силе войны и не верили,
что ветер может быть смертельным. Однако сердца их сжались

испугом. Все они были люди пустыни и боялись колдунов.
— Я хочу посмотреть, как это ему удастся, — сказал самый
главный.
— Дайте нам три дня. И мой спутник, чтобы показать вам
свою силу, обернется ветром. Если это ему не удастся, мы
смиренно отдадим вам наши жизни.
— Нельзя отдать то, что и так уже принадлежит мне, —
надменно ответил военачальник.
Но согласился подождать три дня.

Сантьяго оцепенел и онемел от ужаса. Алхимику пришлось за
руку вывести его из шатра.
— Не показывай им, что боишься. Это отважные люди, и они
презирают трусов.
Однако дар речи вернулся к Сантьяго не сразу. Они шли по
лагерю свободно — арабы только забрали у них коней. И снова
мир показал, сколь он многоязык: пустыня, которая раньше была
бескрайней и свободной, превратилась теперь в тюрьму, откуда не
сбежишь.
— Ты отдал им все мои деньги! — сказал он. — Все, что я
заработал за жизнь!
— Зачем они тебе, если придется умереть? Твои деньги уже
подарили тебе три лишних дня. Обычно деньги и на мгновение не
могут отсрочить смерть.
Но Сантьяго был слишком испуган, чтобы слушать мудрые
речи. Он не знал, как обернуться ветром, — он не был
алхимиком.
А Алхимик попросил воина принести чаю и вылил несколько
капель на запястья юноши, произнеся какие-то непонятные слова.
И тот сразу почувствовал, как ушла из его тела тревога.
— Не предавайся отчаянию, — необычно ласковым голосом
сказал Алхимик. — Просто ты пока еще не успел поговорить со
своим сердцем.
— Но ведь я не умею превращаться в ветер!
— Тот, кто идет Своей Стезей, знает и умеет все. Только
одно делает исполнение мечты невозможным — это страх неудачи.
— Да я не боюсь неудачи. Просто я не знаю, как мне
обернуться ветром.
— Придется научиться. От этого зависит твоя жизнь.
— А если не сумею?
— Тогда ты умрешь. Но умереть, следуя Своей Стезей,
гораздо лучше, чем принять смерть, как тысячи людей, которые
даже не подозревают о существовании Стези. Впрочем, не
беспокойся. Обычно смерть обостряет жизненные силы и чутье.

Миновал первый день. В пустыне произошла крупная битва, в
лагерь привезли раненых. «Со смертью ничего не меняется», —
думал Сантьяго. На место выбывших из строя становились другие,
и жизнь продолжалась.
— Ты мог бы умереть попозже, друг мой, — сказал один из
воинов, обращаясь к своему убитому товарищу. — Не теперь, а
после войны. Но так или иначе, от смерти не уйдешь.
Под вечер юноша отправился искать Алхимика.
— Я не умею превращаться в ветер, — сказал он ему.
— Вспомни, что я говорил тебе: мир — это всего лишь
видимая часть Бога. Алхимия же переводит духовное совершенство
в материю.
— А что ты делаешь? — спросил Сантьяго.
— Кормлю своего сокола.
— Зачем? Если я не сумею обернуться ветром, нас убьют.
— Не нас, а тебя, — отвечал Алхимик. — Я-то умею
превращаться в ветер.

На второй день юноша поднялся на вершину скалы, стоявшей
возле лагеря. Часовые пропустили его беспрепятственно: они уже
слышали, что объявился колдун, умеющий превращаться в ветер, и
старались держаться от него подальше. А кроме того, пустыня
лучше всякой темницы.
И весь день до вечера Сантьяго вглядывался в пустыню.
Вслушивался в свое сердце. А пустыня внимала его страху.
Они говорили на одном языке.

Когда настал третий день, вождь собрал своих
военачальников.
— Мы увидим, как этот юноша обернется ветром, — сказал
он.
— Увидим, — ответил Алхимик.
Сантьяго повел их к тому самому месту, где провел вчера
целый день. Потом попросил сесть.
— Придется подождать, — сказал он.
— Нам не к спеху, — отвечал вождь. — Мы люди пустыни.

Сантьяго смотрел на горизонт. Впереди были горы, песчаные
барханы, скалы; стелились по пескам растения, умудрившиеся
выжить там, где это было немыслимо. Перед ним лежала пустыня,
он шел по ней в течение стольких месяцев и все равно узнал лишь
ничтожную ее часть. И встретил на пути англичанина, караваны,
войну между племенами, оазис, где росло пятьдесят тысяч пальм и
было вырыто триста колодцев.
— Ну, — спрашивала его пустыня, — чего тебе опять надо?
Разве мы вдосталь не нагляделись друг на друга вчера?
— Где-то там, среди твоих песков, живет та, кого я люблю,
— отвечал Сантьяго. — И когда я гляжу на тебя, я вижу и ее. Я
хочу вернуться к ней, а для этого мне необходима твоя помощь. Я
должен обернуться ветром.
— А что такое «любовь»? — спросила пустыня.
— Любовь — это когда над твоими песками летит сокол. Для
него ты как зеленый луг. Он никогда не вернется без добычи. Он
знает твои скалы, твои барханы, твои горы. А ты щедра к нему.
— Клюв сокола терзает меня, — отвечала пустыня. —
Годами я взращиваю то, что послужит ему добычей, пою своей
скудной водой, показываю, где можно утолить голод. А потом с
небес спускается сокол — и как раз в те минуты, когда я

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Алхимик

ФИЛОСОФИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Пауло Коэльо: Алхимик

И потому он иногда читал им вслух то, что ему особенно
нравилось в книжках, или рассказывал, как одинока жизнь
пастуха, как мало в ней радостей, или делился с ними новостями,
услышанными в городах, по которым ему случалось проходить.
Впрочем, в последнее время говорил Сантьяго только об
одном: о девушке, дочке торговца, жившей в том городе, куда он
должен был прийти через четыре дня. Он видел ее только однажды,
в прошлом году. Лавочник, торговавший сукном и шерстью, любил,
чтобы овец стригли прямо у него на глазах — так будет без
обману. Кто-то из приятелей Сантьяго указал ему эту лавку, и он
пригнал туда своих овец.

«Хочу продать шерсть», — сказал он тогда лавочнику.
А у прилавка толпился народ, и хозяин попросил пастуха
подождать до обеда. Сантьяго согласился, сел на тротуар, достал
из заплечной котомки книжку.
— Вот не думала, что пастухи умеют читать, — раздался
вдруг рядом с ним женский голос.
Он поднял голову и увидел девочку — истую андалусийку по
виду: волосы черные, гладкие и длинные, а глаза такие, как у
мавров, покоривших в свое время Испанию.
— Пастухам незачем читать: овцы научат большему, чем
любая книга, — отвечал ей Сантьяго.
Так слово за слово они разговорились и провели в беседе
целых два часа. Она рассказала ему, что приходится лавочнику
дочерью и что жизнь у нее скучная и дни неотличимы один от
другого. А Сантьяго ей рассказал о полях Андалусии, о том, что
слышал в больших городах, по которым пролегал его путь. Он рад
был собеседнице — не все же с овцами разговаривать.
— А где же ты выучился читать? — спросила она.
— Где все, там и я, — ответил юноша. — В школе.
— Отчего ты, раз знаешь грамоте, пасешь овец?
Сантьяго, чтобы не отвечать на этот вопрос, чем-то
отговорился: уверен был, что она все равно его не поймет. Он
все рассказывал ей о своих странствиях, и мавританские ее
глазки от удивления то широко раскрывались, то щурились. Время
текло незаметно, и Сантьяго хотелось, чтобы день этот не
кончался никогда, чтобы лавочника одолевали покупатели и чтобы
ждать стрижки пришлось бы дня три. Никогда прежде не случалось
ему испытывать такого, как в эти минуты, — ему захотелось
остаться здесь навсегда. С этой черноволосой девочкой дни не
были бы похожи один на другой.
Однако пришел ее отец и велел остричь четырех овец.
Заплатил сколько положено и сказал, чтобы Сантьяго пришел через
год.

И вот теперь до назначенного срока оставалось всего четыре
дня. Он радовался предстоящей встрече и в то же время
тревожился: а вдруг девочка уже позабыла его? Много пастухов
гонит через их городок свои стада.
— Это неважно, — сказал он своим овцам. — Я тоже видел
других девчонок в других городах.
Но в глубине души он сознавал, что это очень даже важно. И
у пастухов, и у моряков, и у коммивояжеров всегда есть один
город, где живет та, ради которой можно поступиться радостью
свободно бродить по свету.

Уже совсем рассвело, и Сантьяго погнал отару в ту сторону,
откуда вставало солнце. «Хорошо овцам, — думал он, — ничего
не нужно решать. Может быть, поэтому они и жмутся ко мне». И
вообще ничего не нужно — были бы вода и корм. И покуда он
знает лучшие в Андалузии пастбища, овцы будут его лучшими
друзьями. Пусть дни неотличимы друг от друга, пусть время от
восхода до заката тянется бесконечно, пусть за всю свою
короткую жизнь они не прочли ни единой книги и не понимают
языка, на котором люди в городках и селах пересказывают друг
другу новости — они будут счастливы, покуда им хватает воды и
травы. А за это они щедро отдают человеку свою шерсть, свое
общество и — время от времени — свое мясо.
«Стань я сегодня диким зверем и начни убивать их одну за
другой, они поняли бы что к чему лишь после того, как я перебил
бы большую часть отары, — думал Сантьяго. — Они больше
доверяют мне, чем собственным своим инстинктам. И только по той
причине, что я веду их туда, где они найдут корм и воду».
Он сам удивился тому, какие мысли лезут ему сегодня в
голову. Может, это оттого, что церковь, где в ризнице вырос
сикомор и где он провел ночь, была проклята? Сначала ему
приснился сон, который он уже видел однажды, а теперь вот
поднялась злоба на верных спутниц. Он глотнул вина, оставшегося
от ужина, плотнее запахнул куртку. Он знал, что всего через
несколько часов, когда солнце окажется в зените, начнется такая
жара, что ему не под силу станет гнать овец через пустошь. В
этот час вся Испания спит. Зной спадет лишь под вечер, а до
этого ему предстоит таскать на плечах тяжелую куртку. И, как
всегда, когда он собирался посетовать на это, ему вспомнилось,
что именно она каждое утро спасает его от стужи.
«Надо быть готовым к сюрпризам погоды», — подумал
Сантьяго, испытывая благодарность к своей куртке.
Итак, куртка имела смысл и цель, как и ее обладатель,
обошедший за два года странствий по плоскогорьям и равнинам
Андалусии все города этой области. Целью Сантьяго были
путешествия. Сантьяго собирался на этот раз объяснить дочке
суконщика, каким это образом простой пастух знает грамоте. Дело
было в том, что до шестнадцати лет он учился в семинарии.
Родители хотели, чтобы он стал священником. Простые крестьяне,
работавшие за харчи, хотели гордиться своим сыном. Сантьяго
изучал латынь, испанский язык и богословие. Однако с детства

обуревавшая его тяга к познанию мира пересилила стремление
познать Бога или изучить грехи человеческие. И однажды, навещая
родителей, он набрался храбрости и сказал, что священником быть
не хочет. Он хочет путешествовать.

— Сын мой, — сказал ему на это отец, — через эту
деревню проходили люди со всего света. Они искали чего-нибудь
нового, но сами оставались прежними. Они доходят до замка на
холме и понимают, что прошлое лучше настоящего. У них могут
быть белокурые волосы или черная кожа, но они ничем не
отличаются от наших с тобой односельчан.
— Однако я-то не знаю, какие замки в тех краях, откуда
они родом, — ответил Сантьяго.
— И люди эти, когда приглядятся к нашим полям, к нашим
женщинам, говорят, что хотели бы остаться здесь навсегда, —
продолжал отец.
— А я хочу повидать другие земли, посмотреть на других
женщин. Ведь эти люди никогда не остаются у нас.
— Для путешествий нужны большие деньги. А из нашего брата
на одном месте не сидят только пастухи.
— Что ж, тогда я пойду в пастухи, — сказал Сантьяго.
Отец ничего не ответил, а наутро дал ему кошелек с тремя
старинными золотыми:
— В поле однажды нашел. Считай, с неба упали. Купи себе
отару овец и ступай бродить по свету, пока не поймешь, что наш
замок самый главный, а краше наших женщин нет нигде.
И когда он благословлял сына, тот по глазам его понял, что
отцу, несмотря на годы, самому хочется отправиться в
странствие, — хочется, как ни старался он заглушить эту тягу,
утешаясь благами оседлой жизни: едой, питьем и крышей над
головой.

Небо на горизонте уже наливалось багрянцем, а потом взошло
солнце. Сантьяго вспомнил разговор с отцом и развеселился: он
уже повидал множество замков и множество красавиц, ни одна из
них, впрочем, не могла сравниться с той, которую он встретит
через два дня. У него имеются — куртка, книга, которую всегда
можно обменять на другую, отара овец. Однако самое главное —
то, что исполняется самая его заветная мечта: он путешествует.
А когда ему наскучат поля Андалусии, всегда можно продать овец
и стать моряком. К тому времени, когда ему надоест плавать, он
узнает другие города, других женщин, другие способы быть
счастливым.
«Я не знаю, как ищут Бога в семинарии», — подумал он,
глядя на восходящее светило. Сантьяго всегда старался
отыскивать новый путь. И в этой церкви ему еще ни разу не
случалось ночевать, хотя в здешних краях бывал он часто. Мир
огромен и неисчерпаем: пусть овцы ведут его — обязательно
выведут к чему-нибудь интересному. «Все дело в том, что сами-то
они не понимают, что каждый день пролагают новые пути, что
меняются пастбища и времена года, — они заняты только едой да
питьем».
«Может быть, и мы такие же, — думал пастух. — Ведь я и
сам ни разу не подумал о других женщинах с тех пор, как
познакомился с дочкой суконщика». Он взглянул на небо, прикинул
— выходило, что он еще до обеда будет в Тарифе. Там обменяет
свою книгу на другую, потолще, наполнит фляжку вином, побреется
и острижется. Надо подготовиться к встрече с дочкой суконщика.
А о том, что какой-нибудь другой пастух опередит его и попросит
ее руки, он старался не думать.
«Жизнь тем и интересна, что позволяет сны сделать явью»,
— думал Сантьяго, поглядывая на нe6o и прибавляя шагу. Он
вспомнил, что в Тарифе живет старуха, которая умеет толковать
сны. Пусть-ка расскажет, что значит сон, уже во второй раз
приснившийся ему.

Старуха провела гостя в заднюю комнату, отделенную от
столовой занавесом из разноцветных пластмассовых шнуров. В
комнате стояли стол и два стула, а на стене висело изображение
Сердца Христова.
Хозяйка села сама, усадила Сантьяго, потом взяла его за
обе руки и вполголоса прочитала молитву.
Похоже, что молитва была цыганская. Пастуху часто
встречались цыгане — они, хоть овец и не пасли, тоже бродили
по свету. А люди говорили, что живут они обманом, что продали
душу дьяволу, что воруют детей, и те потом становятся в их
таборах невольниками. Сантьяго сам в детстве до смерти боялся,
что его украдут цыгане, и теперь, когда старуха взяла его за
руки, страх этот воскрес.
«Но ведь здесь — святое Сердце Иисусово», — подумал он,
стараясь успокоиться и унять дрожь. Ему не хотелось, чтобы
старуха заметила, что ему страшно. Он прочитал про себя «Отче
наш».
— Как интересно, — сказала старуха, не сводя глаз с
линий его руки, и вновь замолчала.
Юноша забеспокоился еще сильней. Руки затряслись еще
больше, и он поспешно отдернул их.
— Я не за тем пришел, чтобы ты мне гадала по руке, —
сказал он, жалея, что вообще переступил порог этого дома: не
лучше ли будет заплатить, сколько скажут, да идти восвояси.
Слишком большое значение придал он своему сну.
— Знаю. Ты пришел, чтобы я растолковала тебе твой сон, —
ответила цыганка. — Сны — это язык, на котором говорит с нами
Господь. Когда это один из языков мира, я могу перевести с
него. Но если Господь обращается к тебе на языке твоей души, он
будет внятен тебе одному. Однако деньги за совет я с тебя все
равно возьму.
«Вот те на», — подумал юноша, но все же решил рискнуть.
Пастух всегда рискует: то волки нападут на его стадо, то засуха
случится. Риск и составляет очарование его жизни.
— Мне дважды снился один и тот же сон, — сказал он. —
Снилось, будто я пасу своих овец на лугу, и тут появляется
ребенок, хочет с ними поиграть. Я не люблю, когда люди подходят

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Алхимик

ФИЛОСОФИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Пауло Коэльо: Алхимик

собираюсь порадоваться тому, что в моих песках не пресекается
жизнь. И уносит созданное мною.
— Но ты для него и создавала это. Для того, чтобы кормить
сокола. А сокол кормит человека. А человек когда-нибудь
накормит твои пески, и там снова возникнет жизнь и появится
добыча для сокола. Так устроен мир.
— Это и есть любовь?
— Это и есть любовь. Это то, что превращает добычу в
сокола, сокола — в человека, а человека — в пустыню. Это то,
что превращает свинец в золото, а золото вновь прячет под
землей.
— Я не понимаю смысла твоих слов, — отвечала пустыня.
— Пойми тогда одно: где-то среди твоих песков меня ждет
женщина. И потому я должен обернуться ветром.
Пустыня некоторое время молчала.
— Я дам тебе пески, чтобы ветер мог взвихрить их. Но
этого мало. В одиночку я ничего не могу. Попроси помощи у
ветра.

Поднялся слабый ветерок. Военачальники издали следили за
тем, как юноша говорит с кем-то на неведомом им языке.
Алхимик улыбался.

Ветер приблизился к Сантьяго, коснулся его лица. Он слышал
его разговор с пустыней, потому что ветры вообще знают все. Они
носятся по всему миру, и нет у них ни места, где родились они,
ни места, где умрут.
— Помоги мне, — сказал ему юноша. — Однажды я расслышал
в тебе голос моей любимой.
— Кто научил тебя говорить на языках пустыни и ветра?
— Сердце, — ответил Сантьяго.
Много имен было у ветра. Здесь его называли «сирокко», и
арабы думали, что прилетает он из тех краев, где много воды и
живут чернокожие люди. На родине Сантьяго его называли
«левантинцем», потому что думали, будто он приносит песок
пустынь и воинственные крики мавров. Быть может, в дальних
странах, где нет пастбищ для овец, люди считают, что рождается
этот ветер в Андалусии. Но ветер нигде не рождается и нигде не
умирает, а потому он могущественней пустыни. Сделать так, чтобы
там что-то росло, люди способны; могут они даже разводить там
овец, но подчинить себе ветер им не под силу.
— Ты не можешь стать ветром, — сказал ветер. — У нас с
тобой разная суть.
— Неправда, — отвечал Сантьяго. — Покуда я вместе с
тобой бродил по свету, мне открылись тайны алхимии. Во мне
теперь заключены и ветры, и пустыни, и океаны, и звезды, и все,
что сотворила Вселенная. Нас с тобой сделала одна и та же рука,
и душа у нас одна. Я хочу быть таким, как ты, хочу уметь
проникать в любую щель, пролетать над морями, сдувать горы
песка, закрывающие мои сокровища, доносить голос моей
возлюбленной.
— Я как-то подслушал твой разговор с Алхимиком, — сказал
ветер. — Он говорил, что у каждого Своя Стезя. Человеку не
дано превратиться в ветер.
— Научи, как стать тобой хоть на несколько мгновений. Вот
тогда и обсудим безграничные возможности человека и ветра.
Ветер был любопытен — такого он еще не знал. Ему хотелось
бы потолковать об этом поподробнее, но он и в самом деле
понятия не имел, как превратить человека в ветер. А ведь он мог
многое! Умел создавать пустыни, пускать на дно корабли, валить
вековые деревья и целые леса, пролетать над городами, где
гремела музыка и раздавались непонятные звуки. Он-то считал,
что все на свете превзошел, и вот находится малый, который
заявляет, что он, ветер, способен еще и не на такое.
— Это называется «любовь», — сказал Сантьяго, видя, что
ветер уже готов исполнить его просьбу. — Когда любишь, то
способен стать кем угодно. Когда любишь, совершенно не нужно
понимать, что происходит, ибо все происходит внутри нас, так
что человек вполне способен обернуться ветром. Конечно, если
ветер ему окажет содействие.
Ветер был горд, а потому слова Сантьяго раздосадовали его.
Он стал дуть сильней, вздымая пески пустыни. Но в конце концов
пришлось признать, что хоть он и прошел весь свет, однако
превращать человека в ветер не умеет. Да и любви не знает.
— Мне не раз приходилось видеть, как люди говорят о любви
и при этом глядят на небо, — сказал ветер, взбешенный тем, что
пришлось признать свое бессилие. — Может, и тебе стоит
обратиться к небесам, а?
— Это мысль, — согласился Сантьяго. — Только ты мне
помоги: подними-ка пыль, чтобы я мог взглянуть на солнце и не
ослепнуть.
Ветер задул еще сильней, все небо заволокло песчаной
пылью, и солнце превратилось в золотистый диск.

Те, кто наблюдал за этим из лагеря, почти ничего не
различали. Люди пустыни уже знали повадки этого ветра и
называли его «самум». Он был для них страшнее, чем шторм на
море, — впрочем, они отродясь в море не бывали. Заржали
лошади, заскрипел песок на оружии.
Один из военачальников повернулся к вождю:
— Не довольно ли?
Они уже не видели Сантьяго. Лица были закрыты белыми
платками до самых глаз, и в глазах этих застыл испуг.
— Пора прекратить это, — сказал другой военачальник.
— Пусть Аллах явит все свое могущество, — ответил вождь.
— Я хочу увидеть, как человек обернется ветром.
Однако имена тех, кто выказал страх, он запомнил. И решил,

когда ветер уляжется, снять обоих с должности, ибо людям
пустыни страх неведом.

— Ветер сказал мне, что ты знаешь любовь, — обратился
Сантьяго к солнцу. — А если так, то должно знать и Душу Мира
— она ведь сотворена из любви.
— Отсюда мне видна Душа Мира, — отвечало солнце. — Она
обращается к моей душе, и мы вместе заставляем травы расти, а
овец переходить с места на место в поисках тени. Отсюда — а
это очень далеко от вашего мира — я научилось любить. Я знаю,
что если хоть немного приближусь к Земле, все живое на ней
погибнет, и Душа Мира перестанет существовать. И мы издали
глядим друг на друга и издали любим друг друга. Я даю Земле
жизнь и тепло, а она мне — смысл моего существования.
— Ты знаешь любовь, — повторил Сантьяго.
— И знаю Душу Мира, потому что в этом нескончаемом
странствии во Вселенной мы с ней много разговариваем. Она
рассказала мне, в чем главная ее трудность: до сих пор лишь
камни и растения понимают, что все на свете едино. И потому не
требуется, чтобы железо было подобно меди, а медь ничем не
отличалась от золота. У каждого свое точное предназначение в
этом едином мире, и все слилось бы в единую симфонию Мира, если
бы Рука, которая написала все это, остановилась в пятый день
Творения. Однако был и шестой.
— Ты мудро, — ответил юноша, — ибо все видишь издали.
Но ты не знаешь, что такое любовь. Не было бы шестого дня
Творенья — не появился бы человек. И медь так и оставалась бы
медью, а свинец — свинцом. Да, у каждого Своя Стезя, но
когда-нибудь она будет пройдена. А потому надо превратиться во
что-то иное, начать новую Стезю. И так до тех пор, пока Душа
Мира в самом деле не станет чем-то единым.
Солнце призадумалось и стало сиять ярче. Ветер, получавший
удовольствие от этого разговора, тоже задул сильней, спасая
Сантьяго от ослепительных лучей.
— Для того и существует алхимия, — продолжал Сантьяго.
— Для того чтобы каждый искал и находил свое сокровище и хотел
после этого быть лучше, чем прежде. Свинец будет исполнять свое
назначение до тех пор, пока он нужен миру, а потом он должен
будет превратиться в золото. Так говорят алхимики. И они
доказывают, что, когда мы стараемся стать лучше, чем были, все
вокруг нас тоже становится лучше.
— А с чего ты взял, будто я не знаю, что такое любовь? —
спросило солнце.
— Да ведь когда любишь, нельзя ни стоять на месте, как
пустыня, ни мчаться по всему свету, как ветер, ни смотреть на
все издали, как ты. Любовь — это сила, которая преображает и
улучшает Душу Мира. Когда я проник в нее впервые, она мне
показалась совершенной. Но потом я увидел, что она — отражение
всех нас, что и в ней кипят свои страсти, идут свои войны. Это
мы питаем ее, и земля, на которой мы живем, станет лучше или
хуже в зависимости от того, лучше или хуже станем мы. Вот тут и
вмешивается сила любви, ибо, когда любишь, стремишься стать
лучше.
— Ну, а от меня чего ты хочешь?
— Помоги мне обернуться ветром.
— Природа знает, что мудрее меня ничего нет на свете, —
ответило солнце, — но и я не знаю, как тебе обернуться ветром.
— К кому же тогда мне обратиться?
Солнце на миг задумалось: ветер, прислушивавшийся к
разговору, тотчас разнесет по всему свету, что мудрость светила
не безгранична. А кроме того, неразумно было бы бежать от этого
юноши, говорившего на Всеобщем Языке.
— Спроси об этом Руку, Написавшую Все, — сказало оно.

Ветер ликующе вскрикнул и задул с небывалой силой.
Несколько шатров было сорвано, привязанные лошади оборвали
поводья, люди на скале вцепились друг в друга, чтобы не
слететь.

Сантьяго повернулся к Руке, Написавшей Все, и сейчас же
ощутил, как Вселенная погрузилась в безмолвие. Он не осмелился
нарушить его.
Потом сила Любви хлынула из его сердца, и он начал
молиться. Он ни о чем не просил в своей молитве и вообще не
произносил ни слова, не благодарил за то, что овцы нашли
пастбище, не просил ни посылать в лавку побольше покупателей
хрусталя, ни чтобы женщина, которую он повстречал в пустыне,
дождалась его. В наступившей тишине он понял, что пустыня,
ветер и солнце тоже отыскивают знаки, выведенные этой Рукой,
тоже стараются пройти Своей Стезей и постичь написанное на
одной из граней изумруда. Он понял, что знаки эти рассеяны по
всей Земле и в космосе и внешне в них нет никакого значения и
причины. Ни пустыни, ни ветры, ни солнца, ни люди не знают,
почему они были созданы. Только у Руки, Создавшей Все, были для
этого причины, и только она способна творить чудеса: превращать
океаны в пустыни, а человека — в ветер. Ибо она одна понимала,
что некий замысел влечет Вселенную туда, где шесть дней
Творения превращаются в Великое Творение.
И юноша погрузился в Душу Мира, и увидел, что она — лишь
часть Души Бога, а Душа Бога — его собственная душа. И он
может творить чудеса.

Самум дул в тот день как никогда. И из поколения в
поколение будет передаваться легенда о юноше, который
превратился в ветер и едва не уничтожил весь лагерь, бросив
вызов самому могущественному военачальнику пустыни.
Когда же ветер стих, все поглядели туда, где стоял юноша,
но его там уже не было. Он находился на другом конце лагеря,
рядом с часовым, полузасыпанным песком.
Колдовская сила напугала всех. Лишь двое улыбались:
Алхимик, гордившийся своим учеником, и вождь племени — он
понимал, что ученик этот осознал могущество Всевышнего.
На следующий день он отпустил Сантьяго и Алхимика на все

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Алхимик

ФИЛОСОФИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Пауло Коэльо: Алхимик

к моим овцам — они чужих боятся. Только детей они к себе
подпускают без боязни — уж не знаю почему. Не понимаю, как это
овцы определяют возраст.
— Рассказывай дальше, — перебила старуха. — У меня вон
котелок на огне. Денег у тебя немного, а время мое стоит
дорого.
— Ребенок играл да играл с овцами, — продолжал, немного
смутясь, Сантьяго, — а потом вдруг подхватил меня на руки и
перенес к египетским пирамидам. — Он помедлил, засомневавшись,
знает ли цыганка, что это такое, но она молчала. — К
египетским пирамидам, — повторил он медленно и раздельно, — и
там сказал мне так: «Если снова попадешь сюда, отыщешь
спрятанный клад». И только захотел он указать мне, где же это
сокровище лежит, как я проснулся. И так — два раза.
Старуха долго молчала, потом снова взяла Сантьяго за обе
руки и внимательно вгляделась в ладони.
— Сейчас я с тебя ничего не возьму, — молвила она
наконец. — Но если найдешь сокровище, десятая часть — моя.
Юноша рассмеялся от радости — приснившиеся сокровища
сохранят ему его жалкие гроши. Старуха, верно, и в самом деле
цыганка: цыгане, говорят, сущие ослы.
— Растолкуй мне мой сон, — попросил он.
— Прежде поклянись. Поклянись, что отдашь мне десятую
часть сокровищ, тогда расскажу.
Сантьяго поклялся. Но старуха потребовала, чтобы он
повторил клятву, обратясь лицом к образу Святого Сердца
Иисусова.
— Этот сон на Всеобщем Языке, — сказала она. — Я
попытаюсь его растолковать, хоть это и очень трудно. Вот за
труды я и прошу у тебя десятую часть клада. Слушай же: ты
должен идти к египетским пирамидам. Я сама и не слыхала про
такое, но раз ребенок показал тебе их, значит, они существуют
на самом деле. Отправляйся туда: там ты найдешь клад и
разбогатеешь.
Сантьяго сначала удивился, а потом его взяла досада. Ради
такой чепухи и не стоило разыскивать старуху. Хорошо хоть, что
она не взяла с него денег.
— Только время потерял, — сказал он.
— Я ведь предупредила: сон твой трудно разгадать. Чем
необыкновенней вещь, тем она проще с виду, и только мудрецу под
силу понять ее смысл. Моей мудрости тут не хватает — вот и
пришлось выучиться другим искусствам — гадать, например, по
руке.
— А как же я попаду в Египет?
— Это уж не моя печаль. Я умею только толковать сны, а не
воплощать их в действительность. А иначе стала бы я жить тем,
что дают мне дочки?!
— А если не дойду до Египта?
— Не дойдешь — останусь без платы за гаданье. Не в
первый раз. А теперь ступай, я и так потеряла с тобой слишком
много времени.

Сантьяго вышел от цыганки в сильном разочаровании и решил,
что никогда больше снам верить не будет. Тут он вспомнил, что
пора и делами заняться: отправился в лавку, купил кое-какой
еды, обменял свою книгу на другую, потолще, и уселся на площади
на скамейку попробовать нового вина. День был жаркий, и вино
волшебным образом охладило Сантьяго. Овец своих он оставил на
окраине городка, в хлеву у своего нового друга. У Сантьяго по
всей округе были друзья — он потому и любил странствовать.
Заводишь нового друга — и вовсе необязательно видеться с ним
ежедневно. Когда вокруг тебя одни и те же люди — как это было
в семинарии, — то вроде бы само собой получается, что они
входят в твою жизнь. А войдя в твою жизнь, они через некоторое
время желают ее изменить. А если ты не становишься таким, каким
они хотят тебя видеть, обижаются. Каждый ведь совершенно точно
знает, как именно надо жить на свете.
Только свою собственную жизнь никто почему-то наладить не
может. Это вроде как та старуха цыганка, что толковать сны
умела, а вот сделать их явью — нет.
Сантьяго решил подождать, пока солнце спустится пониже, и
тогда уж гнать овец на выпас. Через три дня он встретится с
дочкой суконщика.
А пока он взялся за новую книжку, которую выменял у
местного священника. Книга была толстая, и на первой же
странице описывались чьи-то похороны, и вдобавок имена у героев
были такие, что язык сломаешь. «Если я когда-нибудь сочиню
книгу, — подумал юноша, — у меня на каждой странице будет
новый герой, чтобы читателям не надо было запоминать, кого как
зовут».
Только углубился он в чтение и увлекся описанием того, как
покойника зарывали в снег — Сантьяго самого озноб пробрал,
хоть солнце и жгло нещадно, — как подсел к нему неизвестный
старик и затеял разговор.
— Что это они там делают? — осведомился он, указывая на
людей на площади.
— Работают, — сухо отвечал юноша, делая вид, что
погружен в чтение.
На самом же деле он думал о том, как острижет четырех
овечек перед дочкой суконщика, и она увидит, на что он
способен. Сантьяго часто рисовал себе эту сцену и каждый раз
мысленно объяснял изумленной девице, что овец надлежит стричь
от хвоста к голове. Еще он перебирал в памяти разные занятные
истории, которыми развлечет ее во время стрижки. Истории эти он
вычитал в книгах, но собирался сказать, что они происходили с
ним на самом деле. Во лжи его она не уличит никогда, потому что
читать не умеет.

Старик однако оказался настырным. Он сказал, что утомился
и хочет пить, и попросил глоток вина. Сантьяго, надеясь
отделаться, протянул ему свою фляжку.
Не тут-то было — старик желал беседовать. Теперь он
спрашивал, что за книгу читает юноша. Сантьяго уже думал
поступить неучтиво и просто пересесть на другую скамейку, но
отец всегда учил его быть вежливым со старшими. Он молча
протянул книгу соседу и сделал так по двум причинам. Во-первых,
он сам не знал, как правильно произносится ее название. А
во-вторых, если старик неграмотный, он сам отсядет от него,
чтобы не чувствовать себя униженным.
— Гм… — сказал старик, оглядев ее со всех сторон,
словно в первый раз видел книгу. — Хорошая книга, о важных
вещах, только уж больно скучная.
Сантьяго удивился: старик, оказывается, не только умел
читать, но даже и эту книгу прочел. Что ж, если она и вправду
скучная, он еще успеет обменять ее на другую.
— Она о том, о чем написаны почти все книги, — продолжал
старик. — О том, что человек не в силах сам выбрать свою
судьбу. Она старается, чтобы все поверили в величайшую на свете
ложь.

— А что это за величайшая на свете ложь? — удивился
Сантьяго.
— Звучит она так: в какой-то миг нашего бытия мы теряем
контроль над своей жизнью, и ею начинает управлять судьба.
Ничего более лживого нет.
— Со мной все было не так, — сказал Сантьяго. — Меня
хотели сделать священником, а я ушел в пастухи.
— Так оно лучше, — согласился старик. — Ты ведь любишь
странствовать.
«Он будто прочел мои мысли», — подумал юноша.
А старик тем временем листал толстую книгу и вроде бы даже
не собирался возвращать ее. Только сейчас Сантьяго заметил, что
он одет в арабский бурнус — впрочем, ничего особенного в этом
не было: Тарифу от африканского побережья отделял лишь узкий
пролив, который можно было пересечь за несколько часов. Арабы
часто появлялись в городке — что-то покупали и несколько раз в
день творили свои странные молитвы.
— Вы откуда будете? — спросил он старика.
— Отовсюду.
— Так не бывает, — возразил юноша. — Никто не может
быть отовсюду. Я вот, например, пастух, брожу по всему свету,
но родом-то я из одного места, из городка, рядом с которым
стоит старинный замок. Там я родился.
— Ну, в таком случае я родился в Салиме.
Сантьяго не знал, где это — Салим, но спрашивать не стал,
чтобы не позориться, обнаруживая свое невежество. Он уставился
на площадь, по которой с озабоченным видом сновали прохожие.
— Ну, и как там, в Салиме?
— Как всегда, так и сейчас.
Ухватиться было не за что. Ясно было только, что город
этот не в Андалусии, иначе он бы его знал.
— А чем вы там занимаетесь?
— Чем занимаюсь? — старик раскатисто расхохотался. — Я
им правлю. Я — царь Салима.
«Какую чушь иногда несут люди, — подумал юноша. — Право,
лучше уж общаться с бессловесными овцами, которым бы только
есть да пить. Или книги читать — они рассказывают невероятные
истории и именно тогда, когда хочется слушать. А вот с людьми
хуже: они брякнут что-нибудь, а ты сидишь, не зная, что на это
сказать, как продолжить разговор».
— Зовут меня Мелхиседек, — промолвил старик. — Сколько
у тебя овец?
— Достаточно, — ответил Сантьяго: старик хотел знать
слишком много о его жизни.
— Ах, вот как? Я не могу помочь тебе, раз ты считаешь,
что овец у тебя достаточно.
Юноша рассердился всерьез. Он не просил о помощи. Это
старик попросил сначала вина, потом книгу, а потом —
разговора.
— Книжку верните, — сказал он. — Мне пора трогаться в
путь.
— Дашь мне десятую часть своей отары — научу, как тебе
добраться до сокровищ.

Сантьяго снова припомнил свой сон, и все ему вдруг стало
ясно. Старуха цыганка ничего с него не взяла, а старик —
может, это ее муж? — выманит у него в обмен на фальшивые
сведения гораздо больше денег. Наверно, он тоже цыган.
Но прежде чем Сантьяго успел произнести хоть слово, старик
подобрал веточку и принялся что-то чертить на песке. Когда он
наклонился, у него на груди что-то ослепительно заблестело.
Однако не по годам проворным движением он запахнул свое
одеяние, и блеск погас. Юноша смог тогда разобрать, что
написано на песке.
На песке, покрывавшем главную площадь маленького городка,
он прочел имена отца и матери и историю всей своей жизни вплоть
до этой самой минуты — прочел свои детские игры и холодные
семинарские ночи. Он прочел имя дочки лавочника, которого не
знал. Он прочел то, чего никогда никому не рассказывал: как
однажды взял без спросу отцовское ружье, чтобы поохотиться на
оленей, как в первый и единственный раз в жизни переспал с
женщиной.

«Я — царь Салима», — вспомнилось ему.
— Почему царь разговаривает с пастухом? — смущенно и
изумленно спросил Сантьяго.
— Причин тому несколько, но самая главная та, что ты
способен следовать Своей Стезей.
Что это за стезя, юноша не знал.
— Это то, что тебе всегда хотелось сделать. Каждый
человек, вступая в пору юности, знает, какова его Стезя. В эти

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20