Рубрики: РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

книги про религию

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

В силу этого, несмотря на значительное распространение арабского
языка, разговорного и особенно литературного, противопоставление его
всем другим языкам долго не удержалось. Происходили существенные
изменения в политическом значении арабских халифов. Например, в
Багдаде халифы-аббасиды с 945 года, когда власть оказалась в руках
иранцев-бундов, и в 1055 году, когда их сменили тюрки-сельджукиды (до
распада государства Сельджукидов в 1118 г.), были лишены светской
власти. Поэтому и в таких произведениях, как известное нам
«Сиасет-намэ», написанное в XI веке на персидском языке и
приписываемое везиру двух сельджукских султанов Низам аль-мульку, о
языках стали писать более осторожно. Вот, например, изречение видного
мусульманского традиционалиста Хасана Басри (ум. в 728 г.): «Не тот
мудрый, кто больше знает по-арабски и владеет большим числом изящных
выражений и слов арабского языка; мудрец тот, кто сведущ в каждом
знании». Автор «Сиасет-намэ» счел уместным и сам добавить к этому
изречению: «Для сего годится всякий язык, который знаком. Если
кто-либо будет знать все предписания шариата и толкование к Корану на
языке тюркском, персидском или румийском (греческом или сирийском. —
Л.К.), а арабского не знает, все равно он является человеком
возвышенного знания. Конечно, лучше, если он знает арабский. Всевышний
ниспослал Коран на арабском, и Мухаммед Мустафа (то есть пророк,
избранник Аллаха. — Л.К.)… был арабоязычен»[Сиасет-намэ, с. 62.].
Так жизнь брала свое, воздействуя на сферу идеологии,
литературного языка, права, культа, вероучения. Даже такое
предписание, как пятикратность исполнения мусульманами ежедневной
молитвы (салат, намаз), которого нет в Коране, введено в ислам под
воздействием культов, распространенных в Иране. Далее мы увидим, что
влияние существовавших в древнем Иране представлений сказалось и на
картинах загробной жизни в Коране.
И все же наибольшее воздействие на ислам оказали древнеарабские
культы. Влияли на ислам и распространенные в Аравии чужеземные
религии, в том числе и зороастризм. Однако ни один из этих источников
не определил того нового, что проявилось в исламе, и прежде всего его
пропагандистского характера. В этом смысле исламу ближе всего было
христианство, последователи некоторых направлений и сект которого еще
задолго до возникновения ислама, как мы уже знаем, жили в Аравии.
Эту новую существеннейшую сторону ислама очень точно определил Ф.
Энгельс, подчеркнув непосредственную зависимость происхождения ислама
(как и других мировых религий) от изменений, совершавшихся в истории
народов, среди которых они возникли и развивались. «Великие
исторические повороты, — писал Ф. Энгельс, — сопровождались переменами
в религии лишь поскольку речь идет о трех доныне существовавших
мировых религиях: буддизме, христианстве, исламе. Старые стихийно
возникшие племенные и национальные религии не имели пропагандистского
характера и лишались всякой силы сопротивления, как только бывала
сломлена независимость данных племен или народов… Только по поводу
этих, более или менее искусственно возникших мировых религий, особенно
по поводу христианства и ислама, можно, сказать, что общие
исторические движения принимают религиозную окраску»[Маркс К., Энгельс
Ф. Соч., т. 21, с. 294.].
Изменения в общественных отношениях в Аравии, связанное с ними
образование нового политического объединения арабских племен, а затем
обширного раннефеодального государства — Халифата, начавшего широкие
завоевательные войны в странах Азии и Африки и спустя уже 30 лет
переместившего свой политический и частью религиозный центр в Дамаск,
а позднее в Багдад и другие важные средоточия экономической и
культурной жизни, — все это являлось теми «общими историческими
движениями», которые «приняли религиозную окраску» и привели к
развитию и оформлению идеологии ислама, начальные зерна которой
заложены в Коране.
Представлением, в значительной мере связывающим Коран с
христианством и частично, через влияние Ветхого завета, с иудаизмом,
является упоминавшееся нами учение о посланниках и пророках Аллаха.
Сказания о них занимают около четверти Корана, обычно сопровождаясь
обещаниями жестокой расправы с теми, кто не будет слушаться «вестников
Аллаха». Исходя из имен пророков и посланников и отдельных черт их
«жизнеописаний», обычно полагают, что едва ли не большинство сказаний
Корана — всего лишь слегка измененные «биографии», заимствованные из
более древних, чем ислам, чужеземных религий и их «священных книг».
Действительно, в Коране содержатся рассказы о посланниках или пророках
Аллаха, имена которых в большей или меньшей мере соответствуют именам
библейских пророков, патриархов и иных персонажей. В их числе: Нух
(Ной), Ибрахим (Авраам), Лут (Лот), Исхак (Исаак), Исмаил (Измаил),
Иакуб (Иаков), Йусуф, Юсуф (Иосиф Прекрасный), Муса (Моисей), Харун
(Аарон), Айюб (Иов), Дауд (Давид), Сулейман (Соломон), Илйас (Илия),
Иса ибн Марйам (Иисус Христос, Иисус, сын Марии), и без имени: Ибн
Марйам — Сын Марии. К ним в значительной мере искусственно притягивают
и таких пророков, как Идрис, Зу-ль-Кифль, Худ (Гуд), Салих, Шухайб
(Шохайб).
На самом деле едва ли не большинство пророков и посланников
Аллаха имеют в Коране и у его мусульманских комментаторов
«жизнеописания», во многом отличающиеся от соответствующих
«жизнеописаний» в Ветхом или Новом заветах. К тому же разница между
этими персонажами заключается далеко не в одних «жизнеописаниях».
Примером может служить Иса, Иса ибн Марйам Корана, в котором нередко
видят Иисуса Христа.
Мы еще остановимся на этом. Здесь же в отношении Исы — Иисуса
достаточно напомнить, что Коран отрицает христианское учение об его
«единосущности» с богом, как и вообще представление о «троице»
(4:169). По Корану, «богу несвойственно иметь детей» (19:36). И
«откуда у него будут дети», раз у него «нет подруги» (6:101;
72:3)[Впрочем, в шиитском направлении ислама, также опирающемся на
Коран, получило развитие сказание о непорочности, девственности Марии,
Марйам. «Равной Марии» и девственной (аль-батуль) шиитские авторы
называют Фатиму, дочь пророка Мухаммеда, жену халифа Али, мать
шиитских имамов Хасана и Хусейна.]. Утверждая, что «мессия — сын
божий», христиане, по Корану, «уподобляют себя неверным, бывшим

прежде». Ибн Марйам, как говорит Аллах в Коране, «он — только раб,
которому мы даровали милость и сделали его примером для сынов Исраила»
(К., 43:57, 59). Этот же Иса ибн Марйам — пророк и посланник (расуль)
Аллаха, предсказавший пришествие вслед за ним последнего посланника
Ахмеда, под именем которого, согласно, мусульманским комментаторам,
следует понимать Мухаммеда. «И вот сказал Иса, сын Марйам, — читаем в
Коране: — «О сыны Исраила! Я — посланник Аллаха к вам, подтверждающий
истинность того, что ниспослано до меня в Торе (в Пятикнижии, в Ветхом
завете. — Л. К.), и благовествующий о посланнике, который придет после
меня, имя которому Ахмад» (Ax-мед; К., 61:6).
Выступая против почитания Иисуса Христа как «сына божия»,
дословно «сына Аллаха», Коран неосновательно приписывает подобное
почитание также иудаизму. Читаем: «Иудеи говорят: Узайр
(предположительно Ездра, автор ветхозаветной «Книги Ездры» и
кодификатор Пятикнижия. — Л.К.) — сын божий», сын Аллаха (9:30). Но
Коран все же выделяет христиан (как и иудеев), из общей среды
многобожников. Желая оправдать положение, согласно которому Иса ибн
Марйам учит «правильно» — он даже якобы был послан богом для
«благовестия» о том, что после него придет пророк Мухаммед (Ахмед) и
лишь его последователи извратили истинный смысл этой проповеди, Коран
приписывает ему, мессии, следующие слова: «О сыны Исраила!
Поклоняйтесь Аллаху, господу моему и господу вашему!» Ведь кто придает
Аллаху сотоварищей, тому Аллах запретил рай. Убежищем для него —
огонь, и нет для неправедных помощников (заступников. — Л.К.)!» (К.,
5:76). Считая христиан, как и иудеев, «людьми писания» («ахль
аль-китаб»), надлежащим образом изложенного пророками и только позднее
искаженного их последователями, Коран принимает на себя миссию
исправления и этих извращений.
Наличие в Коране многих в той или иной мере подновленных старых
легенд и сказаний, как мы уже знаем, подчас вызывало нарекания и
возражения уже при его составлении. Это отражено в Коране, хотя его
авторы и расценивают такие возражения, как слова «неверных»: «Когда
читаются им наши знамения (аяты, стихи Корана. — Л.К.), они говорят:
«Мы уже слышали их! Если бы мы захотели, сказали бы такие же, как и
сии; это только истории о старине» (8:31). Хариджиты — последователи
одного из старейших направлений ислама — отбрасывают 12-ю главу Корана
(суру «Йусуф»), как имеющую характер любовного сказания. Между тем в
Коране этот сюжет назван «лучшим из рассказов», открытым в книге
Аллаха (12:3), и одновременно некой тайной или рассказом «про скрытое»
(К., 12:103).
Нет спору, что основной сюжет этой главы изложен на редкость
цельно. Но и в этой суре есть нарушения, следы «перетасовывания»
аятов, о котором мы уже упоминали. Так, довольно сторонним здесь
оказался 103-й аят со словами «про скрытое», по которому выходит, что
история о Йусуфе — Иосифе Прекрасном — была для тех, кто составлял
Коран, «одной из неизвестных повестей». В этой же суре есть аят 49,
судя по которому писавший его не знал и о зависимости урожая в Египте
от разливов Нила: он сводил все к отсутствию дождя. В переводе
Крачковского здесь лишь некая калька: «Потом наступит после этого год,
когда людям будет послан дождь и когда они будут выжимать». А у
Саблукова, которого порой обвиняют в буквализме, — более живая
картина: «После того наступит год, в продолжение которого жители этой
страны будут иметь много дождей и соберут виноград».
Наличие в Коране тех или иных старых сказаний не вызывает
сомнения, и у нас еще будет возможность на этом остановиться. Здесь же
коснемся вопроса, почему многие из этих сказаний находятся в тех или
иных версиях или вариантах в Библии и как это истолковывалось и
толкуется, как связано с искусственно выпячиваемым вопросом об авторе
(или авторах) Корана?
Прежде всего, немного истории.
Арабы и евреи — семиты. В племенах тех и других еще в далекой
древности возникло немало близких сказаний, мифов, легенд, имевших,
однако, у каждого из них свои неповторимые черты. С этими общими и в
не меньшей мере специфическими чертами двух самобытных народов,
отраженными во всех сферах жизни, в том числе в их литературах и
вероучениях, нельзя не считаться, обращаясь как к Библии, так и к
Корану. Очень важны в этом отношении соображения, высказанные в
переписке основоположников марксизма, относящейся к 1853 году. «Теперь
мне совершенно ясно, — писал Ф. Энгельс К. Марксу около 26 мая 1853
года, — что еврейское так называемое священное писание есть не что
иное, как запись древнеарабских религиозных и племенных традиций,
видоизмененных благодаря раннему отделению евреев от своих соседей —
родственных им, но оставшихся кочевыми племен. То обстоятельство, что
Палестина с арабской стороны окружена пустыней, страной бедуинов,
объясняет самостоятельность изложения. Но древнеарабские надписи,
традиции и коран, а также и та легкость, с которой распутываются все
родословные и т. д., — все это доказывает, что основное содержание
было арабским или, вернее, общесемитическим, так же, как у нас с
«Эддой»[«Эдда» — собрание мифологических и героических сказаний и
песен скандинавских народов; сохранилась в двух вариантах, относящихся
к XIII веку. Песни «Эдды» отразили состояние скандинавского общества в
период разложения родового строя и переселения народов. В них
встречаются образы и сюжеты из народного творчества древних германцев
(Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 28. Примечания, с. 607).] и германским
героическим эпосом»[Там же, с. 210.].
Естественно, что сказания об одних и тех же или близких по имени
и «жизнеописанию» персонажах, безотносительно к тому, имеют они
исторических прототипов или нет, сложившиеся у народов, родственных по
происхождению, но затем разошедшихся и проложивших каждый
самостоятельный путь развития, могут быть во многом несхожими. И если
у одного из них то или другое сказание записано раньше, а у другого —
позднее, то несправедливо, сравнивая их, отдавать первенство тому, у
которого оно зафиксировано в более раннее время. Объективное изучение,
казалось бы, должно исходить из равноценности любой версии, каждого
варианта и выявлять, какой из них и чем обогащает это сказание или,
напротив, обедняет его, что за национальный или племенной колорит в
нем отразился, а не из того, какой из вариантов раньше записан.
Последнее вместе с тем не означает, что время, обстоятельства и
характер любой записи, как и родственной ей версии или варианта, не
имеют значения. Однако, как это ни странно, при сравнении сходных
эпизодов из книг, признанных в различных религиях священными, эти,
казалось бы, логичные и гуманные требования, как правило, не
принимались и не принимаются во внимание. При сравнении коранических

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

природы, — писал В. И. Ленин, — это глупая побасенка… Никакого
золотого века позади нас не было, и первобытный человек был совершенно
подавлен трудностью существования, трудностью борьбы с природой»[Ленин
В.И. Полн. собр. соч., т: 5, с. 103.].
Позднейшее предание ислама развило учение об оставшемся позади
«золотом веке». Так, слова Корана о том, что Адам и его жена до
грехопадения не замечали наготы, послужили поводом для рассказа, будто
Адам был введен в рай в одежде. Аллах-де после сотворения и
одушевления Адама обрядил его в райские одежды, а ангелы, усадив на
трон, сто лет носили Адама на своих плечах по небесам. Затем Аллах
сотворил для Адама крылатую лошадь из белого мускуса, названную
Маймуна (счастливая); одно крыло у нее было из жемчуга, другое — из
коралла. Ангелы Джибриль, Микаиль и Исрафиль, усадив на Маймуну Адама,
вновь катали его по всем небесам. Нетрудно заметить, что в этом
предании, изложенном, например, в не раз издававшейся на арабском
языке книге «Дакакиль-ахбар ва хакаик аль-игтибар» кадия Аби Абдуллы
Кулаги, миф переплетен с элементами сказки, в жизни создателей которой
— кочевников лошадь имела большое значение. Свое желание возможно
скорее преодолевать пространство они выразили в красочном образе
крылатого коня (вспомним «тулпар» в сказках народов Средней Азии и
Казахстана).
Однако, если в народном творчестве этот сюжет, как правило,
возвеличивает творческие силы человека, его разум, благородство,
стремление к взаимной выручке, гуманность, то в Коране эти светлые
чувства затенены, принижены мыслью о том, что, сколько бы человек ни
старался, ничего хорошего он не создаст. Ибо, как гласит «слово
Аллаха», «знайте, что жизнь в здешнем мире есть обманчивая утеха,
обольщение, суетный наряд, тщеславие между вами, желание отличиться
множеством имущества и детей: она подобна тем произрастаниям при
дожде, которые собой пленяют земледельца, потом увядают, после того
видишь их пожелтевшими, напоследок делаются сухими стеблями… Жизнь в
здешнем мире есть только обманчивое наслаждение» (57:19-20).
Эти мотивы Корана отражают настроения людей, видевших, что народ
томится в нищете и голоде, тогда как захватившая власть знать чинит
насилие и самоуправство, поддерживает рабовладельцев и ростовщиков,
продажность и корыстолюбие. Но эти люди не находили выхода из тяжелого
положения. Такое случалось в истории разных стран и народов.
Обилие в «слове Аллаха» подобных настроений, связанных с
обещаниями близких перемен в жизни арабов и наступлением «конца мира»,
светопреставления, привело отдельных исследователей к выводу о том,
что Коран (за исключением тех его мест, которые имеют законодательный
характер и по времени своего происхождения являются более поздними)
есть новый «Апокалипсис», «откровение о конце мира». Этот взгляд
развит французским исламоведом Полем Казанова в его книге «Mohammed et
la fin du monde» (Paris, 1911) и затем нашел отражение в некоторых
работах упоминавшегося выше египетского ученого и писателя Таха
Хусейна. Любопытно в этом смысле и «важное примечание» А. Массэ,
сделанное им при анализе Корана периода «до хиджры» в книге «L’lslam»
(Paris, 1930, р. 82; ср. 2-е изд. русского перевода с 6-го
французского издания: Массэ А. Ислам. Очерк истории. М., 1963, с. 78):
«…прежде всего, главная идея Магомета была не провозглашением
единобожия, но объявлением приближения последнего часа…» На наш
взгляд, едва ли правильно отделять проповедь о «приближении последнего
часа», имевшую место в период возникновения ислама, от провозглашения
единобожия. К тому же мессианские и эсхатологические места Корана,
часть которых, безусловно, древнего происхождения, могли быть затем
усилены при его редактировании, расстановке в нем диактрических
знаков, оформлении как книги. Нужно иметь в виду, что ожидания
наступления «последнего часа» и связанных с ним крутых перемен не раз
были и позднее, например, вера в то, что Халифату арабов суждено
просуществовать лишь сто лет. Известно, что подобный «религиозный
психоз» наблюдался и в католических странах Западной Европы накануне
1000 года.
Как мы знаем, в Коране действительно говорится о «часе» и о том,
что он близок. «Я (Аллах. — Л.К.) готов его открыть, чтобы всякая душа
получила воздаяние за то, о чем старается!» (К., 20:15-16). Однако
история подтвердила, что не мотивы, связанные с ожиданием
светопреставления, содержавшиеся в проповедях пророков раннего ислама,
сплачивали и поднимали народ на борьбу против угрозы чужеземного ига,
за объединение арабских родов и племен, не они отражали процесс
«пробуждающегося арабского национального чувства»[Маркс К., Энгельс Ф.
Соч., т. 28, с. 222.], которое подогревалось вторжениями иноземцев на
земли арабов.
Безнадежность, отчаяние, мысли о том, что спасение и воздаяние
придут после смерти, никогда не поднимали на борьбу, не служили
надежной поддержкой людям. Если считать, что «жизнь ближайшая», то
есть единственная земная действительность, «только пользование
обманчивое», как написано в Коране (К., 57:19-20), то стоит ли за
обман бороться? Коран же эту мысль еще подогревает домыслом о том,
что, «кто желает посева для ближней (иначе говоря, земной жизни. —
Л.К.)… нет ему в последней (посмертной. — Л.К.) никакого удела!»
(К., 42:19). «О люди! — предостерегает Коран. — Бойтесь господа вашего
и страшитесь дня, когда родитель не возместит за ребенка и рожденный
(от него. — Л.К.) не возместит ничем за своего родителя! Поистине,
обетование Аллаха — истина; пусть же тебя не обольщает жизнь
ближайшая…» (К» 31:32-33), — эта единственная земная жизнь.
По Корану получается, что призвание человека не в труде, который
был бы полезен ему, его семье, роду, племени, нации, всему обществу,
не в совместной борьбе людей разных народов и стран за лучшую жизнь, а
в том, чтобы, безропотно перенося любые невзгоды, беспощадный гнет
эксплуататоров, обратить свои помыслы на личное «спасение» в загробной
жизни, которая якобы наступит после смерти. Не к такому ли идеалу
зовут те, кто, подобно, например, Абу-ль-Караму аль-Андарасбани,
богослову и мистику, составившему на арабском языке биографический
словарь аскетов и подвижников, которые «словом и делом выражали полное
равнодушие к земным благам… старались меньше и реже есть, пить,
спать, улыбаться и даже разговаривать, больше молиться, плакать и

уединяться»? Один из них даже «по 10 лет не улыбался, другой проводил
все ночи в молитвенных бдениях, третий роздал все деньги и отпустил на
волю рабов (выходит, был рабовладельцем! — Л.К.), четвертый упорно
отказывался от должности судьи, пятый не обратил внимания на
землетрясение во время молитвы и т. п.»[Халидов А.Б. Биографический
словарь ал-Андарасбани. — Письменные памятники Востока. 1971. М.,
1974, с. 147.].
Аль-Андарасбани жил в Хорезме в XII веке. Однако факты, подобные
описанным им, встречались и значительно позднее. Даже и пишущий эти
строки помнит описанный в газете случай, как в Казани в 1926 году
обворовали квартиру в присутствии хозяйки-мусульманки,
воспользовавшись тем, что она в силу своей религиозности, стараясь не
нарушить предписаний шариата, не прекратила исполнявшегося ею намаза,
молитвы[См.: Климович Л. Классовая сущность ислама. — Антирелигиозник,
1927, э11, с. 23.].
Отпускали рабов, крепостных перед смертью порой и люди, не
отличавшиеся религиозностью, по своему великодушию, из гуманных
соображений. У Андарасбани же восхваляется случай, вызванный
эгоистическими мотивами, ожиданием посмертного воздаяния, то есть та
сторона религии, которая с позиций человеколюбия неизменно осуждалась.
Вот что писал основоположник турецкой революционной поэзии Назым
Хикмет (1902-1963) в автобиографическом романе «Романтика», поясняя,
почему его главный герой Ахмед порвал с исламом.
«После окончания школы-интерната — там молитвы и соблюдение поста
были обязательными — я бросил и намаз и пост. Да и Коран-то никогда
толком не мог прочесть… Но я был набожным. Говоря точнее, я даже и
не думал о том, что бог может и не существовать. Потом однажды я
подумал, что верующие совершают благие дела лишь в надежде на награду
от господа бога, в надежде на то, что они попадут в рай, обретут
бессмертие. А грехов они избегают потому, что боятся наказания, боятся
угодить в ад. Меня, словно сам я никогда не был верующим, поразила эта
неволя, на которую обрекает себя каждый верующий, поразил их эгоизм.
С тех пор по сей день Ахмед старался делать все свои дела, не
заботясь о награде и не опасаясь наказания»[Хикмет Н. Романтика. М.,
1964, с. 11.].
Мотивы принижения земной жизни, обещаниями сладостной посмертной
пронизывают весь Коран. «Здешняя жизнь — только игра и забава; будущее
жилье лучше для тех, которые богобоязненны» (К., 6:32); «О народ мой!
Ведь эта ближняя жизнь — только пользоваиие, а ведь будущая — дом
пребывания» (К., 40:42): «…они радуются ближней жизни, но жизнь
ближайшая в отношении к будущей — только временное пользование!» (К.,
13:26).
Судя по Корану, большое внимание этим мотивам уделялось потому,
что такие утверждения проповедников ислама встречали резкие возражения
со стороны слушавших их в Мекке и Медине не только многобожников, но и
людей, которых именовали дахритами (дахрийа). Это были люди,
отрицавшие загробную жизнь, считавшие, что есть только одна земная
жизнь, ограниченная для каждого человека определенным периодом: «губит
нас только время» (К., 45:23). В 17-й суре Корана, относимой к
объявленным пророком Мухаммедом в Мекке, читаем и о том, что
«большинство людей не хотят принимать, единственно из-за неверия»,
«различные примеры», которые приводятся им проповедником. Они говорят:
«Никогда мы тебе не поверим, до тех пор, пока ты не изведешь из земли
источника, или не будет у тебя сада из пальм и виноградных лоз, и
посреди него не велишь течь ручьям, или не извергнешь на нас неба, как
ты утверждаешь, кусками[Имеются в виду метеориты, или болиды,
появление которых, как следует из Корана, считалось проявлением гнева
бога, его кары (см. 34:9 и др.).], или не приведешь Аллаха с ангелами,
или не будет у тебя дома из золота, или не поднимешься на небо. И мы
не поверим до тех пор твоему восхождению, пока не ниспошлешь к нам
оттуда книгу, которую мы сможем прочитать» (17:91-95).
Эти настойчивые возражения проповедникам новой веры перекликались
с вольнодумными традициями, возникшими задолго до ислама и отраженными
в ряде памятников Древнего Востока, таких, как клинописные таблички
Ниневийского архива, «Песнь арфиста» из Древнего Египта,
многочисленные философские сочинения Древней Индии и т. д.
Так, в Древнем Египте написаны произведения, в которых высказано
неверие в существование загробного царства и вечной жизни, люди
призываются к наслаждению всеми радостями здесь, на Земле. Умерев,
говорит поэт, «никуда ты не выйдешь, чтобы увидеть солнце». Подобная,
в основе своей вольнодумная, атеистическая мысль выражена в
стихотворении, созданном в Древней Индии:

Пока живем, да будем счастливы!
Того тут нет, кто не помрет.
Когда же он помрет
И в пепел обратится, —
Откуда вновь ему явиться?

Академик Ф.И. Щербатской (1866-1942) писал о философах Древней
Индии: «Нигде, пожалуй, дух отрицания и возмущения против оков
традиционной морали и связанной с ними религии не выразился так ярко,
как среди индийских материалистов»[Щербатской Ф.И. К истории
материализма в Индии. — Восточные записки. Л., 1927, т. 1, с. 1.]. В
подтверждение своей мысли он приводит красноречивые «стихотворные
тезисы индийского материализма». Например:

Три автора составили священное писание,
Их имена суть шут, обманщик, вор.

«Большинство индийских философов… были убеждены, что никакого
бога вообще не существует, и активно стремились доказать это», — пишет
видный современный философ-марксист Индии Д. Чаттопадхьяя. Мыслители
Индии, продолжает он, создали произведения, которые «без преувеличения
можно назвать самой богатой атеистической литературой древнего и
средневекового мира»[Чаттопадхьяя Д. Индийский атеизм. Марксистский
анализ. М., 1973 с. 23.]. Те же тенденции можно наблюдать и во многих
произведениях, созданных в странах распространения ислама. Тем более
что и здесь они опирались на опыт народа, на его повседневные
наблюдения, расширявшие кругозор, повышавшие и углублявшие
аргументацию авторов этих произведений.
Возражения в Коране могли исходить от людей, знавших легенды
проповедников зороастрийской религии, которые утверждали, будто в

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

религиозных центров Аравии конца VI и первых десятилетий VII века) на
первое место выдвинулся бог Аллах, имя которого образовано от
арабского слова «илах» — божество и определенного члена «аль»
(альилах) или от арамейского «алаха». Это был древний бог племени
курейшитов, занявший господствующее положение среди богов зависевших
от них арабских родов и племен. По мнению академика В.В. Бартольда
(1869-1930), возможно, что находившийся в доисламской мекканской Каабе
самый большой идол «Хубал и мусульманский Аллах — одно и то
же»[Бартольд В.В. Сочинения. М., 1966, т. 6, с. 87.].
Отождествление не случайно. Скорее всего оно отражает обычай,
подобный древнему восточносемитскому: «Первоначально восточные семиты
называли, по-видимому, главного родового или племенного бога не
собственным именем, а словом «хозяин», «господин» («ба’ал», акк.
«бел»)…»[Дьяконов И.М. Народы древней Передней Азии. —
Переднеазнатский этнографический сборник, I (Труды института
этнографии им. Н.Н. Миклухо-Маклая. Новая серия, т. XXXIX). М., 1958,
с. 47, 55. Культ Хубала был известен еще в Набатейском царстве — одном
«из самых древних и (до возникновения Арабского халифата) значительных
арабских государств на территории Передней Азии» (в пределах
современной Иордании). Бог Хубалу назван здесь «в погребальной
надписи… из Хегры (1 г. до н. э.)». Сохранилось «также имя
собственное Бен-Хубалу — «сын Хубалу» (Шифман И.Ш. Набатейское
государство и его культура. Из истории культуры доисламской Аравии.
М., 1976, с. 5, 99).] Обращение к богу, занимавшему в Каабе
«центральное положение» со словом «Хубал» — «Ху (в) бал» могло иметь
сходное значение. Кстати, местоимение «хуа» — он со значением
«истина», «бог», «Аллах» и теперь можно видеть начертанным по-арабски
на стенах многих больших и малых старых мусульманских храмов. Отсюда
понятно, почему Коран, даже перечислив трех древнеарабских богинь, о
Хубале промолчал. Вместе с тем академик Бартольд имел все основания
отметить, что древние арабы к помощи Аллаха прибегали преимущественно
во время поездок по морю. «В Коране несколько раз говорится, что люди,
когда их настигает буря на море, призывают Аллаха и дают обет искренно
служить ему, но, когда они благополучно высаживаются на берег,
забывают о своем обете и снова начинают служить идолам»[Бартольд В.В.
Сочинения, т. 6, с. 638.].
О значении, придававшемся культу Аллаха, говорит и тот факт, что,
согласно мусульманскому преданию и наиболее ранним биографам пророка
Мухаммеда (Ибн Исхак, Ибн Хишам), его отец носил имя Абдаллах, что
буквально значит «раб Аллаха». А божества племен, зависевших от
курейшитов, выдавались за «детей Аллаха». Так, его дочерьми
назывались, например, богиня племен хавазин и сакиф аль-Лат (иначе —
Илат) и аль-Узза, о которой, как и еще об одной богине арабских
племен, сказано в 53-й суре Корана. Так, Аллах занимает место
всевышнего бога — Аллах таъала.
Но Коран — произведение, в котором отражены патриархальные устои.
Ко времени возникновения ислама в хозяйстве древнего араба-кочевника
женщина играла все более подчиненную роль. За счет принижения женщины,
занятой в основном домашним трудом, возвысилось общественное положение
мужчины. Счет родства стал вестись по мужской линии, и религиозные
сказания говорили о мужских божествах и духах как об имеющих
наибольшее влияние и силу.
Коран отвергает мысль о возможности существования у Аллаха
дочерей, в том числе богинь аль-Лат и аль-Уззы и богини
Манаты — йасрибских племен аус и хазрадж, прежде всего потому, что
допущение этого предположения было бы несправедливо по отношению к
Аллаху. Ведь люди, гордясь своим потомством, о дочерях стали
умалчивать.
«Видели ли вы, — замечает в связи с этим Коран, — ал-Лат, и
ал-‘Уззу, и Манат — третью, иную?[Комментируя это место Корана,
академик И.Ю. Крачковский (со ссылкой на: Jeffery A. The Foreign
Vocabulary of the Qur’an. Baroda, 1938, p. 27) отметил, что «Аллат,
Мануту, Хубалу — набатейские божества» (Коран. Перевод и примечаниям.
Ю. Крачковского, с. 602). Однако на Арабском Востоке получил
распространение другой взгляд на названные доисламские божества, — по
которому «Хубал, Узза и аль-Лат по своему происхождению из Вавилонии»
(Fund Safar. Mosul Museum and its Antiquities. Baghdad, 1958, p. 9)]
Неужели у вас (дети. — Л.К.) — мужчины, а у него (Аллаха. — Л.К.) —
женщины? Это тогда — разделение обидное! Они — только имена, которыми
вы сами назвали (их, этих богинь. — Л.К.), — вы и родители ваши. Аллах
не посылал с ними никакого знамения. Они (арабы, почитающие
вышеперечисленных богинь. — Л.К.) следуют только предположениям и
тому, к чему склонны души, а к ним уже пришло от господа их
руководство» (К., 53: 19-23). Последним Коран намекал на изрекаемые
пророками откровения.
В образах бога, созданных воображением верующих разных стран,
всегда отражаются особенности их жизни. Человек наделял своими чертами
и свойствами бога. Из таких антропоморфных представлений об Аллахе
исходит довод, приведенный в 101-м аяте 6-й суры Корана, гласящий, что
бог не мог иметь детей потому, что «не было у него подруги», жены.
Впрочем, возможно, это аргумент не только против почитания
древнеарабских богинь, но и против догматов христиан, живших в Мекке,
Насрибе и других местах Аравии, против их культа Марии (Марьям,
Марйам) как богородицы.
Вообще в Мекке, едва ли не важнейшем торговом,
социально-экономическом и религиозном центре Аравии, в то время
появились люди, в той или иной мере отражавшие взгляды и устремления
жителей всего аравийского региона, а частично и соседних стран.
Одновременно здесь создались весьма благоприятные условия для раннего
пробуждения вольномыслия, появления людей, скептически относящихся к
старым политеистическим верованиям с их громоздким культом и
обращавшихся к монотеизму. Вместе с тем они не принимали взглядов,
которые распространяли среди арабов полуострова христиане, иудеи и
зороастрийцы, не исключая и тех, кто бежал в Аравию от преследования
иноверцев и «еретиков» в странах, где господствовали Византия и Иран.
Эти арабы, отказавшиеся от местного политеизма и религий иноземцев,
являлись сторонниками движения ханифов — искателей истины,

выразителями идей раннего арабского монотеизма — ат-таухида.
Среди искателей и проповедников истины, выражавших идеи
политического объединения арабских племен, были лица, которые выдавали
себя за пророков — наби. По их словам, истина, которую они возвещали,
внушалась им верховным божеством. В Мекке таким пророком был курейшит
Мухаммед, выходец из древнего, но обедневшего рода хашим, в руках
которого находились ключи храма Каабы. Рано осиротев, он нанялся
пастухов, затем стал приказчиком, сопровождавшим торговые караваны;
позднее, женившись на богатой вдове Хадидже, Мухаммед вел ее торговое
дело. Он, по-видимому, с детства был воспитан в традициях мекканского
культа Каабы, а затем в той или иной степени стал разделять взгляды
ханифов. Начало его проповеднической деятельности, как уже отмечалось,
обычно относят, в соответствии с мусульманской традицией, к 610 году:
Мухаммеду к этому времени было уже около сорока лет. В эти годы
движение ханифов стало известно в ряде мест Аравии.
Одним из наиболее ранних представителей этого движения вне
Хиджаза являлся пророк Маслама, известный затем под
насмешливо-уменьшительным прозвищем Мусейлима. Он происходил из
арабского племени ханифа в богатой восточноаравийской земледельческой
области Йемама. Согласно преданию, Мусейлима прожил свыше ста лет и
был убит в 633 году во время карательной экспедиции, посланной первым
«праведным» мусульманским халифом Абу Бекром. По эпитету бога,
которого проповедовал Мусейлима, его самого называли Рахманом —
«милостивым». Вероятно, в связи с этим в Коране о проповеди пророка
среди курейшитов говорится: «Когда бывает сказано им: поклоняйтесь
Рахману, они тогда говорят: «А что такое Рахман? Станем ли поклоняться
тому, кому ты повелеваешь нам?» и еще дальше убегают» (25:61). А более
поздний мусульманский автор Ибн Хишам в упоминавшейся нами «Книге
жития посланника Аллаха» приводит предание, в котором проповедь
Мухаммеда уже ставится в прямую связь с пророком из Йемамы; лишь его
имя подменено именем проповедуемого им бога. «Нам известно, — говорят
курейшиты Мухаммеду в названной «Книге жития», — что этому обучает
тебя некий человек из Йемамы, по имени Рахман»[Полностью предание см.
в хрестоматии «Происхождение ислама» (М.-Л., 1931, с. 99-100).].
Эпитет «Рахман» позднее стал одним из девяносто девяти имен Аллаха;
слово «рахман» употребляется и в одной из повседневных основных формул
ислама, с которой начинаются все главы Корана, за исключением девятой:
«Бисми-ллахи-р-рахмани-р-рахим», то есть «Во имя бога, милостивого,
милосердного».
Этому не помешал и тот факт, что проповедником бога Рахмана был
не только Маслама (Мусейлима) в Йемаме, но и действовавший
одновременно с ним пророк Асвад в Йемене, на юго-западе Аравии. Он
также именовался «посланником Аллаха» и приобрел там, хотя и
ненадолго, немалую политическую и военную власть. Высоким положением
пользовалась и пророчица Саджах из племени темимитов на севере, в
Месопотамии (в Джезире), с которой Мусейлима вынужден был заключить
договор. По нему «Саджах получила половину урожая Йемамы; кроме того,
Мусейлима обязался выдать ей вперед часть урожая будущего года; для
сбора этого хлеба она оставила отряд, а с остальными своими
приверженцами вернулась в Месопотамию»[Бартольд В.В. Сочинения, т. 6,
с. 568.].
Как полагал академик Бартольд, пророчица Саджах явилась в Йемаму
«исключительно для опустошения богатой области»[Там же.], и явно эта
ее цель не была секретом для Мусейлимы, постаравшегося поскорее от
Саджах избавиться.
Мусейлима, как и Асвад, Тулейха (еще один пророк из Центральной
Аравии), Саджах и другие пророки и пророчицы появлялись перед
верующими с закрытыми лицами, а во время молитвы, впадая в транс,
закутывались в плащ или в более плотную одежду. Все это были хорошо
усвоенные ими ритуальные приемы, которые они, по-видимому, не раз
совмещали с трезвым расчетом… Не случайно и в Коране, в целом очень
высоко оценивающем роль пророков, упоминаются и такие из них, что
измышляли ложь, обманывали верующих, заявляя, будто им «ниспослано
откровение». Коран клеймит таких пророков как гнусных обманщиков:
«Есть ли кто нечестивее того, кто выдумывает ложь, ссылаясь на Аллаха,
или говорят: «Мне было откровение», тогда как ему никакого не было
откровения?» (6:93).
Впрочем, это категоричное заключение не касалось старого приема,
восходящего, вероятно, к шаманским культам и не раз использовавшегося
и теми, кто выступал как пророк. Речь идет о закутывании, завертывании
в одежду, что вызывалось, по-видимому, кризисным психическим
состоянием, назреванием проповеднического экстаза, понятными людям
того времени. Коран о подобном состоянии говорит в сурах 73 и 74
приподнято, но рассудительно, как о чем-то само собою разумеющемся в
пророческой практике. В начале суры 74 — «Завернувшийся», которая
мусульманскими традиционалистами и европейскими исследователями
считается одной из старейших, читаем: «О завернувшийся! Встань и
увещевай! и господа твоего возвеличивай! и одежды твои очисть! И
скверны беги!» (К., 74:1-5).
Как не вспомнить здесь слова Ф. Энгельса о том, «раз возникнув,
религия всегда сохраняет известный запас представлений, унаследованный
от прежних времен, так как во всех вообще областях идеологии традиция
является великой консервативной силой»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч.,
т. 21, с. 315-316.].
Период пророческих выступлений в Аравии, как следует из Корана и
позднейших арабских преданий — Сунны, являлся временем острой
социальной борьбы. Ее осложняли углубившиеся социальные противоречия,
когда наряду с родо-племенной знатью, ростовщиками и богатым
жречеством появились саълуки — люди, лишенные средств производства,
бедняки, обремененные долгами. А в домашнем хозяйстве, скотоводстве,
на оросительных работах и как воины, охранявшие торговые караваны,
использовались рабы, ввозившиеся из Африки. He утихали и стычки
кочевников и оседлых, раздоры между ремесленниками и торговцами,
земледельцами и скотоводами, да и неоднократные вторжения чужеземцев
со стороны Ирана, Византии и их сателлитов.
Зревший среди арабов протест против господства старых
общественных устоев, которые сковывали развитие производительных сил,
а также против угрозы нашествия чужеземцев (она с новой силой
ощутилась в начале VII века, когда полчища Ирана обрушились на
прилегающие к Аравии области Византии) был побудительной причиной
новых идейных течений у арабов. В соответствии с условиями времени они
приняли характер религиозных монотеистических учений, то есть были
связаны с уже известной нам проповедью ханифов.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

сюжетов с библейскими за редкими исключениями эти элементарные условия
игнорируются. Между тем они принимаются во внимание, когда речь идет
об устном или письменном наследии других племен и народов, каждый из
которых также имеет свой самостоятельный путь развития и язык которого
принадлежит к одной из языковых семей (например, тюркской), к той или
другой ее ветви.
Скажем, у узбеков, казахов, каракалпаков есть эпос о народном
герое, богатыре, великане, «алпе» — «Алпамыш», «Алпамыс»,
«Алпамыс-батыр», каждая национальная версия которого глубоко
самобытна, своеобразна, хотя имеет и некоторые общие черты. Однако
никто не противопоставляет эти версии, не возвышает одну и не
принижает другие, не судит о них, исходя из того, которая раньше
записана. Серьезные исследователи не поступают так и в отношении эпоса
ираноязычных народов — персов, таджиков, курдов, пушту и др.
Мотивы отношения, проявляемого к интересующим нас здесь
произведениям племен и народов семитской ветви афразийской семьи
языков (иначе называемой семито-хамитской), таким образом, находятся в
значительной мере вне пределов науки. Они неидентичны и в оценке
Корана в православии, католицизме и других направлениях христианства,
а также в зороастризме и других культах. Правда, в христианских
направлениях, как и у представителей иудаизма, сравнительно долгое
время не было достаточной ясности, что за религия ислам и чему учит
Коран. Весьма распространенным было представление о том, будто новая
религия — еще одна христианская секта или ересь. Порой, правда,
подобное заблуждение поддерживалось и в XX веке, например в изданиях
Ватикана, исходивших из текущих политических соображений[Так, в 1932
г. теоретический журнал Ватикана «Civilta Cattolica» в пяти номерах
напечатал четыре анонимные статьи, сравнивающие христианство и ислам.
Во второй из них — «Ислам и христианство с точки зрения божественного
откровения» — Коран выдан за ухудшенную версию Евангелия, а пророк
охарактеризован «не как создатель новой религии, а как восстановитель
древней веры патриархов и Евангелия Иисуса Христа» (Civilta Cattolica,
1932, 6. VIII, p. 242-244). Подробнее см.: Беляев Е. Ватикан и ислам
(Приемы и цели современного католического «исламоведения»). —
Антирелигиозник, 1932, э 23-24, с. 6-9.].
Слухи же о небывалой пышности, которой обставляли свои приемы
некоторые из халифов, позднее породили представление, что у арабов
возник культ бога Махомы[На основе уменьшительной формы имени
Мухаммеда (Casanova P. Mahom, Jupin, Apolion, Tervagant, dieux des
Arabes. — Melanges Hartwing Derenbourg. P., 1909, p. 391-395).],
заместителями или наместниками которого считались халифы[Впрочем, как
подтверждает, например, багдадская надпись 1221-1222 гг. (618 г.
хиджры), халиф Насир называл себя «имамом, повиноваться которому
предписано всем людям», «халифом господа миров». Даже халифы, лишенные
в Багдаде светской власти, обставляли свои дворцовые приемы с большой
пышностью. Академик Бартольд привел данные историка Кутб ад-дина, как
один из таких багдадских халифов в конце 979 — начале 980 г. «принимал
египетского посла; халиф сидел на престоле с плащом (бурда) пророка на
плечах, с мечом пророка на поясе и с посохом пророка в руке; на вопрос
пораженного таким великолепием посла: «Не сам ли это Аллах?» —
буидский государь будто бы ответил: «Это — заместитель Аллаха на земле
его» (Бартольд В.В. Сочинения, т. 6, с. 42).
Подобное высокомерие, чванливость и показная роскошь халифов в
средние века были высмеяны видным иранским писателем Низамаддином
Убейдом Закани (ум. в 1370 или 1371 г.). В сборнике «Латаиф»
(«Анекдоты») сатирик противопоставил феодальной пышности простоту
народных нравов: «Бедуина привезли к халифу. Увидя, что халиф сидит на
возвышении, а остальные стоят внизу, бедуин сказал: «Мир тебе, о
боже!» Халиф ответил: «Я не бог». Бедуин сказал: «О Джебраиль!» Халиф
ответил: «Я не Джебраиль». Бедуин сказал: «Ты не бог и не Джебраиль.
Так зачем же ты поднялся наверх и сидишь один? Сойди вниз и садись с
людьми» (Климович Л.И. Литература народов СССР. Хрестоматия для вузов,
3-е изд. М., 1971, ч. 1, с. 296).]. В основном негативное отношение
католицизма и других направлений христианства к исламу определялось
наличием в его учении и «священной книге» — Коране — уже известных нам
резко отрицательных оценок догматов о троице, об Иисусе Христе как
богочеловеке, сыне божьем, Марии как богородице и т. п.
Однако тому же папе римскому и главам других христианских церквей
пришлось считаться с тем, что ислам стал государственной религией
крупных феодальных держав. Ведь ислам был официальной идеологией ряда
халифатов, в их числе суннитских Омейядского с центром в Дамаске
(661-750), Аббасидского с центром в Багдаде (750-1258), Омейядского с
центром в Кордове (912- 1031), исмаилитского Фатимидского с центром в
Каире (909-1171), суннитского, второго Аббасидского, с центром в Каире
(1261-1517), суннитского Османского с центром в Стамбуле, во главе с
султаном-халифом (1517-1923 и, после свержения султаната, до 3 марта
1924) и др. Из названных халифатов многие распространяли свою власть
на огромные территории, не раз обостряли отношения с соседними
государствами, прибегали к угрозам или вели войны, стремясь склонить
их на свою сторону. Не случайно еще в раннем средневековье появляются
рассказы о посольствах, отправлявшихся в государства, где
господствовали мировые религии, в том числе христианство и ислам, «для
испытания вер», в частности, чтобы проведать, какая из них сподручнее
для развязывания агрессивных столкновений, войн. Известны, например,
сообщения и даже довольно детальные рассказы о таких посольствах из
Киевской Руси. Они содержатся в сочинениях среднеазиатского
врача-естествоиспытателя Шарафа аз-Замана Тахира Мервези XI-XII веков
и известного персоязычного литератора Мухаммеда Ауфи, служившего при
дворе самаркандских Илекханов в первой половине XIII века, а также в
русской Лаврентьевской летописи начала XIV века под годами 6494 и 6495
(986-987)[Sharaf al-Zaman Tahir Marvazi on China, the Turks and India.
L., 1942; Ауфи M. Джавами аль-хикаят ва лавами ар-риваят. Тегеран,
1335 г. х. (1956); Летопись по Лаврентьевскому списку, 3-е изд. Спб.,
1897; Бартольд В.В. Сочинения. М» 1963, т. 2, ч. 1, с. 805-858;
Толстов С.П. По следам древнехорезмийской цивилизации. M.- Л., 1948,
с. 256-262.].
В повествованиях подобного характера, даже сочиненных в

сравнительно недавнее время в мусульманской среде, особое значение
придавалось наличию в числе почитаемых в исламе лиц, удостоенных
прозвания аль-фатих, то есть «завоеватель», а также гази — борец за
веру и т. п. Ссылались при этом на Коран, где под прозвищем
«Зу-ль-Карнайн», то есть «владелец двух рогов», «двурогий» (в смысле
«обладатель символа божественного могущества»), почитается в качестве
пророка знаменитый полководец и государь древности Александр
Македонский (Искандер). Легенда о нем, изложенная в Коране (18:82-97),
во многом перекликается с сирийским сказанием об Александре
Македонском, относимым к VI-VII векам, то есть ко времени, близкому к
годам составления Корана[Horovitz J. Koranische Untersuchungen.
Berlin-Leipzig, 1926, S. 111-113; Пигулевская H. Сирийская легенда об
Александре Македонском. — Палестинский сборник. Вып. 3 (66). M.-Л.,
1958, с. 75-97; Климович. Л. Из истории литератур Советского Востока.
M., 1959, с. 54-77; его же. Наследство и современность, 2-е изд. M.,
1975, с. 276-295.].
В отношении деятелей римско-католической церкви к Корану и исламу
не раз проявлялись немалые колебания. Политические соображения порой
заслоняли теологические постулаты, оттесняли на задний план даже
обличительно-миссионерские задачи. Беспокоила, естественно, угрожающая
близость держав, где ислам стал государственным вероучением. Вспомним
обстановку: на юго-западе — Испания, Кордовский халифат, удельные
правители (мулюк ат-тава’иф) XI-XII веков, в Средиземноморье — все
государства Магриба, Северной Африки, многочисленные пиратские базы
(впрочем, не только мусульман, но и христиан), а с образованием
Османской империи да еще с падением не только Иерусалимского
королевства, но позднее и Константинополя, продвижением турок на
Балканы и в Центральную Европу, взятием ими Боснии и Герцеговины
создалась прямая угроза не только Греции, но и Италии, территориям
папы римского. И действительно, войска османского султана Мехмеда II в
1480 году предприняли завоевание Южной Италии. Турецкий флот пересек
пролив Отранто и взял одноименный город, где вырезал почти все мужское
население: «12 тыс. из 22 тыс. жителей… 800 человек, отказавшихся
принять ислам, были казнены, около 8 тыс. жителей из оставшихся в
живых было угнано в рабство»[Новичев А.Д. История Турции. Эпоха
феодализма (XIXVIII века). Л., 1963, т. 1, с. 50.]. Наступил момент,
когда вступления турок ожидали не только в Риме, но и в Париже…
За пять лет до захвата турками Отранто в Тревизо было
опубликовано обширное письмо-эпистола папы римского Пия II (1458-1464,
в миру Энеа Сильвио Пикколомини), сочиненное им на латинском языке еще
в начале 60-х годов XV века, менее чем через десять лет после падения
Константинополя.
Известно, что Пий II был в числе тех, кто мечтал об организации
шестого крестового похода. Он и «умер в 1464 г. на пути в Анкону,
куда… направлялся, чтобы благословить крестовый поход, который так и
не был собран»[Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 году. M.,
1983, с. 149.].
Эпистола Пия II показывает, как политические интересы главы
католической церкви заслоняли и оттесняли на задний план «великие
таинства» церкви, которую он незадолго до этого возглавил. Эта
эпистола трудно согласуется с утверждением современного английского
византиниста о том, что Пий II, «наверное, вполне искренно сокрушался»
по поводу того, что «всякий раз, когда дело доходило до конкретных
действий, Запад оставался пассивным»[Рансимен С. Падение
Константинополя в 1453 году, с. 149.]. Документ свидетельствует о
лицемерии и язвительности папы. «Достаточно одной малой вещи, — писал
наместник апостола Петра султану Мехмеду II аль-Фатиху, — чтобы ты
сделался могущественнейшим из всех живущих. Что за малая вещь?
спросишь ты. Ах, она у тебя под рукою, и найти ее нетрудно, и искать
далеко не надо, и во всякой местности она имеется: это — немножечко
воды для крещения, aquae раuxillum, quo baptizeris! Согласись на нее —
и мы тебя именуем императором греческим и всего Востока»[Цит. по:
Крымский А. История Турции и ее литературы. — Труды по востоковедению,
издаваемые Лазаревским институтом восточных языков. Вып. 28, А. М.,
1916, т. 1, с. 216.].
Трудно сказать, дошла ли эта эпистола Пия II до Мехмеда II, но
издавалась она не раз, в том числе в третьем приложении к латинскому
переводу Корана, вышедшему в Базеле в 1543 году в книге «Machumetis
Saracenorum principis uita ас doctrina omnis… et Alcoranum
dicitur…».
Сколь далеки были слова главы церкви от дум и чаяний
мирян-католиков, можно судить по тому, что когда Мехмед II вскоре
(1481) умер, «отравленный лечащим его врачом по поручению собственного
сына Баязида (Баязида II)»[Новичев А.Д. История Турции, т. 1, с. 51.
Последнее, впрочем, было в духе закона, изданного самим же Мехмедом II
в канун-намэ (кодексе законов) 1478 г.: «Тот из моих сыновей, который
вступит на престол, вправе убить своих братьев, чтобы был порядок на
земле». Естественно, однако, что столь чудовищный закон привел в
султанской среде лишь к еще большей сваре и коварству. Подсчитано, что
после Мехмеда II не менее 60 принцев Османского султаната в XVI и XVII
вв. окончили жизнь по воле их властвовавших братьев. Не избежал этого
и брат Баязида II — Джем, которого прочили в преемники Мехмеда II. В
возникшей между ними борьбе Джем вынужден был бежать раньше в Египет,
затем на остров Родос, после во Францию и Италию, где оказался в руках
папы римского Александра VI (Борджа), решившего извлечь из этого
выгоду. Он направил Баязиду послов с предложением либо содержать Джема
за 40 тысяч дукатов (венецианская золотая монета), ежегодно вносимых
султаном, либо умертвить за 300 тысяч дукатов. «Султан принял второе
предложение, и в 1494 г. по приказу папы Джем был отравлен в Неаполе.
Труп его был отослан в Бурсу, где похоронен со всеми подобающими как
сыну султана почестями» (там же, с. 70). Таков был нравственный облик
османского султана и папы римского — лиц, которые должны были являть
собой высший духовный образец и в то же время творивших суд и расправу
над миллионами мусульман и христиан и готовых на самые гнусные
преступления ради своих личных выгод.], то весть о его смерти вызвала
в католических кругах ликование. Те, кто ожидал близкого нашествия
Мехмеда II не только на Рим, но и на Париж, приветствовали его кончину
«благодарственными обеднями, молитвами, торжественными речами. На
острове Родосе, где недавнее нашествие султанского флота слишком
помнилось… вице-канцлер рыцарей-иоаннитов на общем собрании ордена
высказал сомнение, чтобы «такой преступный, такой зловонный, такой
свирепый труп», как Мехмеда II, мог быть принят землею; недавно все
слышали землетрясение, — ну, это и значит, что земля разверзлась и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

числе их жрецов уже был такой, «душа» которого побывала в загробном
мире, повидала рай и ад. «Сообщение» об этом «путешествии» содержалось
в «саримешхедской» надписи, сделанной в III веке на языке пехлеви близ
города Казеруна в Иране, где зороастризм тогда был государственным
культом. Значительная часть этой надписи теперь прочитана, найден и
наскальный рельеф, изображающий верховного зороастрийского жреца и
политического деятеля Ирана Кирдера, якобы совершившего это
«странствие»[Gignoux Р. L’inscription de Kartir a Sar Mashad. —
Journal Asiatique. P., 1968, t. 256, fasc. 3-4. p. 368-418. Имя Картир
исправлено на Кирдер в связи с его новым прочтением. См.: Народы Азии
и Африки, 1981, э3, с. 225.]. А в VI-VII веках в Иране же появилось
сочинение о другом подобном «путешественнике» — Арда-Виразе,
продиктовавшем писцу свои впечатления о загробном пребывании его
«души». Еще в прошлом и начале нашего века, когда появились первые
переводы этой «книги» («Ардай-Вираз-намак») на европейские языки, ее
начали истолковывать как один из источников «Божественной комедии»
Данте. Современный чешский исследователь пехлевийской литературы
Отакар Клима, впрочем, оговаривает, что «Книгу об Арда-Виразе» если и
допустимо сближать с «Божественной комедией», то исключительно по
сходству мотивов[Klima О. Awesta. — Rypka J. Iranische
Literaturgeschichte. Leipzig, 1959, S. 36.].
Сочинения с описанием путешествий в «потусторонний» мир и даже
принесенного из рая яблока, съев кусочек которого сорок монахов во
главе со своим настоятелем, а за ними и жители целого селения перешли
из христианства в ислам, появились еще в средневековье. Некоторые из
таких рассказов или притч затем включались даже в столь популярные
сказочные сборники, как «Книга тысячи и одной ночи» («Китаб альф лайла
ва лайла»). Таков, например, рассказ о мусульманине и христианке,
занимающий в русском переводе, сделанном с арабского оригинала, ночи с
412 по 416[См.: Книга тысячи и одной ночи. В 8-ми т. М., 1959, т. 4.].
Современная голландская исследовательница этот рассказ относит к
религиозным притчам суфийско-мистического характера. Позднее в странах
распространения ислама появились аргументированные и художественно
ценные произведения, разоблачавшие подобные «благочестивые» рассказы
мусульманских миссионеров. В числе их популярные и в наше время
сочинения разных жанров, написанные иносказательно или вполне
откровенно, в просветительских, вольнодумных и атеистических целях. Из
них назовем «Письма Хортдана из ада» («Хортданын джаханнам
мектублары») азербайджанского прозаика и драматурга Абдуррагима
Ахвердова (1870-1933) и сатирический рассказ «День страшного суда»
(«Киямат») узбекского писателя Абдуррауфа Фитрата (1886-1939)[Оба
произведения изданы и в русском переводе: Ахвердов А. Письма из ада.
Избранные произведения. М., 1960; Фитрат А. День страшного суда. М.,
1965.].
Характерной чертой многочисленных призывов Корана к вере в
посмертную участь, которая бывает двух родов — доброй и злой,
прекрасной и отвратительной, является то, что она мыслится как
воздаяние за земные дела людей; какова она будет — зависит от
поведения, поступков, убеждений, действий человека. В доисламских
культах арабов подобной веры в сколько-нибудь разработанном виде не
было. Из чужеземных религий это находим в той или иной мере в
христианстве и иудаизме и более четко — в зороастризме, которому
близки и некоторые картины потусторонней «жизни», нарисованные в
Коране. Для того чтобы арабы поверили в эти обещания, как видно из
Корана, проповедники его «истин» должны были приложить немало энергии.
Им прежде всего было необходимо убедить людей в том, что их постоянные
жизненные наблюдения, их опыт, свидетельствующие о том, что
распавшееся после смерти тело, смешавшееся с землей, рассеянное,
распыленное по песку и т. п., невозможно восстановить, неправильны.
Вот эти возражения, отраженные в Коране: «И говорят те, которые
не уверовали: «Не указать ли вам на человека, который возвещает вам,
что, когда вы разложитесь на куски, вы окажетесь в новом творении?
Измыслил он на Аллаха ложь, или в нем одержимость?» (или: «в нем
джинны», бесы, демоны. К., 34:7-8). Не случайно к таким сомнениям,
даже спустя многие столетия, вынуждены возвращаться подновители, или,
как их теперь принято называть, «реформаторы» или «модернизаторы»
ислама.
Уже шейх Мухаммед Абдо (1849-1905), бывший главным муфтием
Египта, утверждал в основанном им журнале «Аль-Манар» («Маяк»),
выходившем в Каире с 1898 года на арабском языке, что «бог не для того
создал свою книгу (Коран), чтобы в ней научным образом объяснять факты
и явления природы»[Аль-Манар. Каир, т. XII, с. 486.]. По Абдо, если в
Коране и говорится о явлениях природы, то лишь с целью указать людям
на совершенство и чудеса ее создания и на мудрость творца[Там же, с.
815.]. Поэтому, как верно отметил венгерский исламовед И. Гольдциер,
согласно шейху Абдо, «не нужно создавать себе какого-либо соблазна,
если то или иное выражение, где Коран говорит о явлениях природы, не
соответствует научным воззрениям (например, синева небес) «[Goldziher
I. Die Richtungen der islamischen Koranauslegung. Leiden, 1920, S.
351.].
Подобным образом другой мусульманский реформатор — Мухаммед Рашид
Рида (1865-1935) в том же журнале «Аль-Манар» писал, что из Корана
надо извлекать моральные и политические уроки, а не исторические
факты. Ту же мысль он повторил и в своей сводной работе —
двенадцатитомном «Толковании» Корана «Тафсир аль-Куръан аль-карим».
Если, например, в Коране сказано, что некто, «кто проходил мимо
селения», разрушенного «до основания» (2:261), высказал сомнения в
возможности воскрешения мертвого, воссоздания того, что уничтожено,
стерто с лица земли, то, по Рашиду Риде, напрасно искать, где это
произошло — в Иерусалиме, Иерихоне или где-либо еще[Cм.: Рашид Рида M.
Тафсир аль-Куръан аль-карим. Каир, т. III, с. 49.]. Важно лишь принять
как истину смысл заключенного тут поучения Корана.
Таким заявлениям авторов нового толкования Корана нельзя отказать
в известной логичности. Но они вызваны тем, что текст Корана, в
течение веков выдававшийся за непререкаемый источник сведений о
природе и обществе, не выдерживает научной критики.
Интересно вместе с тем, что новый истолкователь Корана, книги

которого и в наши дни широко используются модернистами ислама, взял в
пример стих, уже в средние века вызывавший сомнения. Еще в
«Толковании» («Тафсир аль-Куръан») историка ат-Табари (838-923)
указывалось на бесполезность попыток установить, кого имеет в виду
Коран в 261-м аяте 2-й суры. Но ат-Табари действительно не мог
пренебречь исламской традицией, по которой, как писал Бируни,
некоторые события из истории Халифата якобы ожидались с завершением
столетия, «к концу которого Аллах оживил «обладателя осла»,
упоминаемого в конце суры «Корова»[Бируни Абу Рейхам. Избранные
произведения, т.1, с. 142], то есть 2-й суры Корана.
Говорится же здесь о том, как некто «препирался с Ибрахимом» — с
мусульманским пророком, которого принято соотносить с библейским
патриархом Авраамом. Желая одержать верх в споре, Ибрахим прибег к
доказательству от противного, то есть к приведению к нелепости
допускаемого возражения противника. «Сказал Ибрахим, — читаем в
Коране: — «Вот Аллах выводит Солнце с востока, выведи же его с
запада». И смущен был тот, который не верил…»
Как видим, чтобы возвысить Аллаха и его пророка, Коран требует от
своего неназванного противника невозможного — нарушения непреложного
закона природы, по которому Солнце восходит с востока, — закона,
произвольно приписываемого тому же Аллаху!
Подобный характер носят в Коране и возражения усомнившемуся в
том, сможет ли Аллах оживить то, что давно умерло. Тогда, согласно
Корану, милосердный Аллах умертвил самого сомневавшегося «на сто лет,
потом воскресил. Он сказал: «Сколько ты пробыл?» Тот сказал: «Пробыл я
день и часть дня». Он сказал: «Нет, ты пробыл сто лет! И посмотри на
твою пищу и питье, оно не испортилось. И посмотри на своего осла…
посмотри на (оставшиеся от него. — Л.К.) кости, как мы их поднимаем, а
потом одеваем мясом…».
Таким образом, истолкование реформаторами этого места Корана не
задевает существа изложенного в нем фантастического сказания.
Напротив, под прикрытием рассуждений о том, что Коран не источник для
извлечения сведений по истории и географии, оно выводит из числа
объектов, подлежащих научной критике, именно те места в Коране,
которые прямо или косвенно не раз подвергались критическому
рассмотрению в трудах выдающихся представителей науки, в том числе в
странах распространения ислама. Еще философ и ученый-энциклопедист Абу
Наср ибн Мухаммед аль-Фараби (870-950), известный под прозвищем Второй
учитель (после Аристотеля), приведя в качестве примера рассуждения
Лукреция Кара (I век до н. э.): «Смерть не есть что-нибудь
соответствующее тому, что у нас имеется»[В тексте оригинала выражение
«то, что у нас имеется» — чрезвычайно содержательно. Оно означает:
«то, о чем мы думаем», «то, что мы представляем», «то, что мы
чувствуем».], писал: «Этот вывод не вытекает только из этого
высказывания. В действительности это выводится из следующего: «То, что
разлагается, не соответствует тому, что у нас имеется». И не только из
него. Если это высказывание правильно, то его изменяют так: «Если это
так, тогда то, что разлагается, не соответствует тому, что у нас
имеется, так как то, что разлагается, не ощущает. Если это так, тогда
то, что разлагается, не чувствует. А смерть это то, что разлагается.
Значит, смерть не чувствует»[Аль-Фараби. Логические трактаты.
Алма-Ата, 1975, с. 426.]. Так и в этом вопросе еще в средние века
ученые Востока и Запада дополняли друг друга, служили прогрессу.
О том, что критика подобных взглядов в Коране остается
небезразличной для многих, говорит и тот факт, что к ней и во второй
половине XX века обращаются видные писатели стран современного
Востока. Прогрессивный иранский прозаик Садек Чубак (род. в 1916 г.)
осветил эту тему в одном из эпизодов своего романа «Камень терпеливый»
(«Санге сабур», в русском переводе «Камень терпения»; впервые издан в
Иране в 1967 г., 2-е издание — в 1973 г.). В этом романе фантастика,
которой автор вуалирует ожидание общественных перемен теми, кто был
убежден, что нависшая над Ираном черная ночь монархии Пехлеви не может
длиться бесконечно, одновременно служит свободолюбивой критике
догматики ислама.
Прибегнув к аллегории, автор использует вероучения разных течений
ислама, опирающихся на Коран, в котором содержится осуждение
сомневавшегося в том, что можно воскресить мертвого, тело которого
превратилось в прах. Герой романа бедный учитель Ахмед-ага переезжает
и взял с собой паучиху, которую он нежно называет Асейд Молуч. Однако
по дороге стеклянная банка, в которой находилась паучиха, была разбита
полицейским. Паучиха, оставшаяся живой, промолвила: «Потерпи до тех
пор, когда Эсрафил затрубит в свою трубу (то есть когда ангел Эсрафил,
иначе Исрафиль, звуком своей трубы известит о наступлении «часа» —
конца мира и воскресения мертвых. — Л.К.)… Осталось ждать недолго.
Несправедливость полонила весь мир. Не завтра, так послезавтра ты
услышишь его трубный глас»[Чубак Садек. Камень терпения. М., 1981, с.
164.].
Как в волшебной сказке, подала голос и банка. Язык ее, как и
паучихи, вполне соответствует времени написания романа. «Все молекулы
моего существа составляли одно целое, — пожаловалась банка. — Я была
красива. Я сверкала. А теперь не найдется никого, кто бы мог собрать
нас всех и скрепить в первозданном виде. Мы только-только успели
сдружиться. Итак, все кончено…»[Там же, с. 163.] Однако речь банки
встречает ядовитую критику паучихи. «Нет, — сказала она, — конец еще
не наступил. Теперь надо терпеливо ждать, когда затрубит Эсрафил, и
тогда все молекулы твои со всех концов вселенной поднимутся в воздух и
воссоединятся друг с другом, как с магнитом. И снова ты станешь такой,
какой была в первый день. Бестолочь! Оказывается, ты не мусульманка и
в загробном мире ничего не понимаешь…»[Там же, с. 163-164.]
Говоря так, паучиха причудливо соединяет мысли, близкие
исмаилизму — крупнейшей и старейшей шиитской секте, сохраняющей веру в
метемпсихоз — посмертное переселение человеческих душ, в том числе в
животных, растения, камни и т.п., с заключенной в Коране (2:262;
75:3-4) попыткой посрамления того, кто не верил в возможность
воскрешения истлевшего, распавшегося, разбросанного в разных местах.
Не только неверный, препиравшийся с пророком Ибрахимом, сомневался в
возможности такого «воскрешения», но и сам Ибрахим для «успокоения»
своего сердца попросил господа продемонстрировать ему подобное. И
тогда Аллах сказал ему: «Возьми же четырех птиц, собери их к себе,
потом помести на каждой горе по части их, а потом позови их: они
явятся к тебе стремительно…» (К., 2:262). Демонстрируя
«несостоятельность» этого сомнения, Коран прибегает и к излюбленному
его составителями штампу восхваления Аллаха, для которого ничто не

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Насколько удается установить на основе Корана, древнеарабской
поэзии и других источников, в проповедях пророков и прорицателей,
выражавших думы и чаяния широких слоев, едва ли не главным было
осуждение раздоров и военных нападений, стычек, обещание людям
спокойной и обеспеченной жизни. У древнеарабского поэта Зухайра
(предположительно 530-628) в знаменитой касыде[Касыда (касида;
по-арабски «целеустремленная») — своеобразная ода, имеющая
обязательную вступительную часть (насиб), сюжет которой обычно
непосредственно не связан с ее основным содержанием. Касыда, в отличие
от оды, может быть направлена не только к возвеличению, но и к
уничижению рода, племени или отдельного лица, которому посвящена, то
есть может выполнять роль сатиры — хаджвия. О популярности этого жанра
среди арабов говорит легенда, по которой десять лучших касыд были
отобраны и, красиво написанные, подвешены в Каабе. Жанр касыды
известен также в тюрко- и ираноязычной поэзии.], которая, согласно
легенде, была начертана золотом на дорогой материи и вывешена в
мекканской Каабе, о войнах говорилось:

Война, словно лютый зверь, выходит на промысел,
Добычу почуявши, ее сторожит в кустах.
Как жернов, тела людей в муку истолчет она
И злобную ненависть посеет у них в сердцах.

(Перевод А. Долининой)

Вместе с тем поэт предостерегал как от беспечности, так и от
крайней, необоснованной подозрительности:

Удара не жди, а сам скорей наноси удар,
Свои защищай колодцы смело с мечом в руках.
Не чтишь ты себя — не станут люди другие чтить,
А если к чужим идешь — врагов видишь ты в друзьях.

Эти мотивы не были случайны, они волновали многих. И лишь приняв
их во внимание, можно понять сообщавшиеся пророками «откровения» с
обещанием близких перемен в жизни арабов. Пророки говорили о
приближении «вести», когда грядет «час», после которого все невзгоды
арабов прекратятся. Успокаивая, Коран не раз сообщает, что этот час
непременно наступит (15:85; 20:15). Из Корана же видно, как такие
проповеди вызывали вопросы: «Когда он наступит?» (79:42), «К какому
времени он приурочен?» (7:186). Спорили о том, когда придет этот «час»
или «день» и «весть» о нем: «О чем расспрашивают они друг друга? О
великой вести, о которой они между собой разногласят? Действительно,
скоро они узнают ее; да, действительно, скоро узнают» (78:1-5). Но так
как, несмотря на такие заверения, «час» не наступал, а жизнь была все
так же тяжела, беспокоившихся стали успокаивать: «Поведенное богом
наступит: не просите, чтобы оно ускорилось» (16:1). «Всему есть
определенная пора» (20:129). «Следуй же за тем, что внушается тебе, и
терпи, пока Аллах не рассудит: ведь он — лучший из судящих!» (К.,
10:109) и т. п.
Такие проповеди пророков, полные призывов к терпению, конечно, не
звали людей бороться за лучшую долю, а, напротив, могли лишь отвлекать
их от борьбы, обезоруживать. Но в обещаниях пророков были и доводы,
отражавшие настроения масс и поэтому получавшие широкое
распространение, особенно в Мекке, Йасрибе и таких земледельческих
областях, как Йемама, где было много иноверцев и где население
страдало от междоусобиц разных родов и племен. В Йемаме глава племени
бану-ханифа находился в вассальной зависимости от сасанидского Ирана,
хотя и принял христианство. Жившие в йасрибе и часто враждовавшие
между собой племена аус и хазрадж одно время платили дань тому же
Ирану и испытывали гнет со стороны племен иудеев бану-курейза и
бану-надир, с помощью которых правившая иранская династия Сасанидов
пыталась осуществлять свое господство. Среди иудеев Аравии в то время
получили широкую известность мессианские идеи, ожидание прихода
мессии.
Весьма характерно также, что даже, рисуя фантастические картины
наступления «последнего часа» (вроде: «Когда солнце обовьется мраком,
когда звезды померкнут, когда горы с мест своих сдвинутся… когда
звери столпятся, когда моря закипят… когда небо, как покров,
снимется, когда ад разгорится и когда рай приблизится», 81:1-3, 5-6,
11-13), Коран находил слова для осуждения обычаев первобытнообщинного
строя, пришедших в противоречие с развитием общества. В приведенной
тираде критике подвергнут жестокий обычай закапывания новорожденных,
если первый ребенок в семье — девочка. Там сказано: «…когда
похороненная живою будет спрошена: за какой грех она убита?» (81:8-9).
Безусловно, такие проповеди не могли иметь одинакового и
одновременного успеха среди всех слоев населения. Правящие круги
курейшитов и жречество не скрывали своего отрицательного отношения к
подобным проповедям. И неудивительно, что, как следует даже из
сравнительно скупых преданий и легенд о жизни Мухаммеда в Мекке,
пророк должен был проявлять там немало осмотрительности и постоянного
такта. Своих потенциальных противников или соперников ему приходилось
усматривать здесь не только среди курейшитской знати и жречества —
кахинов, поддерживавших культ доисламской многобожной Каабы, но также
в лице популярных проповедников, близких к ханифам. Беспокоил его и
возросший авторитет среди курейшитов и близких им родов и племен
поэтов и чтецов-декламаторов — ша’иров и рави, которые выступали на
устраивавшихся близ Мекки ярмарках. Не случайно поэты оказались
заклейменными в Коране.
«Не сообщить ли мне вам, на кого нисходят сатаны (шайтаны. —
Л.К.)? — читаем в 26-й суре Корана, носящей название «Поэты». —
Нисходят они на всякого лжеца, грешника. Они извергают подслушанное,
но большинство их лжецы. И поэты — за ними следуют заблудшие. Разве ты
не видишь, что они по всем долинам бродят и что они говорят то, чего
не делают…» (К., 26:221-226). Исключение допущено лишь для тех, кто
уже успел принять сторону проповедников ислама: «…кроме тех, —
добавлено, — которые уверовали и творили добрые дела и поминали Аллаха

много» (К., 26:227).
Это же показывает, что в Коране имеются тексты, продиктованные
сравнительно быстро менявшейся обстановкой периода пророческих
движений, который в Хиджазе являлся и временем раннего ислама. В сурах
Корана, которые можно рассматривать как отражение этого отдаленного
времени, встречаются не только сухие и монотонные религиозные
предписания и проповеди, но и яркая, пылкая образная речь, емкие
словосочетания и красочные сравнения, напоминающие художественные
богатства крупнейшего литературного памятника древних арабских племен,
знаменитые «Дни арабов» («Айям аль-араб»). В этих образцах древней
арабской поэзии и прозы, записанной в VIII-Х столетиях, немало того,
что так или иначе перекликается с сурами Корана. И это несмотря на
настойчивое требование Корана не путать проповедника ислама с поэтом,
или, иначе, с «ведуном», излагающим свои пустые мечтания — «пучки
снов» (К., 21: 5), видения «поэта одержимого» — меджнуна (К., 37:35).
Коран подчеркивает: проповедь посланника бога — «не слова поэта» (К.,
69:41), Аллах «не учил его стихам, и не годится это для него» (К.,
36:69).
В этих аятах, впрочем, немало и непоследовательного, что
становится особенно ясным при их сравнении с другими стихами и сурами
и с установленным наукой фактом, что именно ко времени возникновения
ислама у арабов сложилось межплеменное наддиалектное наречие, своего
рода арабское койне, которое легло в основу языка как древнеарабской
поэзии и прозы, так и Корана. Между тем, лишь приняв во внимание этот
факт, можно понять, почему в Коране и тафсире столь большое внимание
уделено языку, на котором он написан.
В добавление к утверждениям Корана, что он начертан на небе и
ниспослан пророку «на языке арабском, ясном» (К., 26:195 и др.), в
толкованиях прибавлено, будто и сам арабский язык своим появлением и
богатством обязан Аллаху. До Мухаммеда, согласно средневековым
мусульманским богословам, вторгавшимся в область лингвистики,
арабскому языку Аллах научил первого человека и пророка — Адама и
вслед за ним других посланников (расуль) и пророков — наби. Но язык,
который им преподан Аллахом, тогда еще-де не был столь совершенным,
как сообщенный при передаче Корана Мухаммеду.
Конечно, язык — важнейшее средство человеческого общения —
изменяется во времени. Как правило, он шлифуется, совершенствуется, и
в этом смысле чем в более позднее время высказан или записан тот или
иной текст, тем он должен быть более богатым. Но в легенде все
перевернуто с ног на голову и средство общения между людьми на
Аравийском полуострове перенесено в небесные просторы, к престолу
Аллаха… Разница же между наби и расулем, согласно мусульманскому
учению, в том, что наби (от арабского «наба» — весть, набувват —
пророчество) — пророчащие вестники Аллаха, а расуль — посланники, то
есть те же пророки, но получившие еще и особые «откровения» бога. Эти
«откровения» были-де записаны и составили священные книги. Так,
согласно Корану, пророкам и посланникам Мусе (Моисею Библии) дан
«Закон» (Таурат, то есть Пятикнижие, Ветхий завет), Дауду (Давиду) —
Забур, (Псалтирь), Исе ибн Марйам (Иисусу, сыну Марйам, или, по Новому
завету, — Иисусу Христу, сыну Марии) — Инджиль (Евангелие). Однако
люди, которым эти пророки Аллаха посылались, со временем исказили,
извратили переданные им истины, изложенные в названных священных
книгах. И поэтому ради восстановления истины Аллах, без воли и желания
которого, по Корану, ничего в мире не происходит, должен был посылать
все новые и новые «откровения» с новыми наби и расулями, объявившимися
у разных народов в различных странах. Согласно мусульманской традиции,
ссылающейся на слова пророка Мухаммеда, всего было послано Аллахом 124
тысячи наби и из них всего 300 расулей. В числе последних главными
принято называть шесть: Адама, Ибрахима (по Ветхому завету — Авраам),
Нуха (по Ветхому завету — Ной) и уже названных нами Мусу, Ису ибн
Марйам и Мухаммеда. Пророк и расуль Мухаммед назван в Коране «печатью
пророков» — хатяма набийина, то есть последним, завершающим,
заключающим всю их цепь.
Такая традиционная цепь пророков и посланников вполне в духе
Корана и мусульманской догматики, но в истории религии вообще она не
оригинальна. Даже и «печатью пророков» еще до ислама назывался Мани
(216-277), проповедник из Вавилонии, заложивший основы манихейства,
религии, имевшей широкое распространение в Иране, Индии и ряде других
стран от Китая до Италии. А имена Адама, Ибрахима, Нуха, Мусы, Дауда и
Исы, как мы уже упомянули, известны и из Библии, где они, однако,
начертаны в другой форме, в транскрипции, принятой их авторами в
соответствии с особенностями речи и письменности их читателей —
еврейской, греческой, латинской… Однако было бы грубой ошибкой
полагать, что вся разница в различной транскрипции.
Вопрос, к которому мы подошли, требует большого внимания и
предварительного изложения некоторых дополнительных сведений. О языке
же Корана следует добавить лишь, что известный теолог XII века
аш-Шахрастани в «Книге о религиях и сектах» («Китаб альмилаль
ва-н-нихаль»), излагая мнение мусульман-мушаббихитов (дословно —
«уподобляющих», «сравнивающих»), писал: «…Буквы, звуки и написанные
знаки (Корана. — Л.К.) — изначальны, предвечны»[Мухаммад ибн Абд
ал-Карим аш-Шахрастани. Книга о религиях и сектах (Китаб ал-милал
ва-н-нихал). Ч. 1. Ислам. М., 1984, с. 101 (далее — Аш-Шахрастани).].
Впрочем, «уподобления» этих богословов порой трудно совместить с
Кораном. Так, если в Коране не раз сказано о ясности,
членораздельности речи Аллаха (и говорится об этом, как правило, в
первом лице — как об утверждениях самого Аллаха!), то мушаббихиты
рассказывают, будто разговаривавший с Аллахом пророк Муса (4:162),
соответствующий библейскому Моисею, «слышал речь Аллаха как волочение
цепи»[Там же.].
Однако, как доведется убедиться и дальше, непоследовательность —
не редкость в богословских сочинениях.

Медина. Гонимые и гонители

Проповедь Мухаммеда, как и движение ханифов, не получила
поддержки в Мекке, пока там властвовали родо-племенная знать и тесно с
нею связанное жречество доисламской Каабы. Сторонники пророка
подвергались травле и унижениям, из-за которых некоторые из них,
согласно мусульманской традиции, были вынуждены искать убежища за
пределами Хиджаза, даже в Аксумском государстве, в Северной Эфиопии.
Впрочем, связи с Восточной Африкой были давние, эфиопская община в
Мекке известна еще в VI веке. Эфиопы оказывались в Хиджазе как мирным

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

труп султана провалился прямо в глубину преисподней, к чертям на
вечную муку»[Крымский А. История Турции и ее литературы, т. 1, с.
209.]. Другой могла быть реакция на эту смерть в среде православных
греков, которые имели возможность сравнить «иго латинское и иго
турецкое». Ибо не прошло и трех десятилетий, как эти люди, «…народ в
своем отвращении к насильно навязываемому папизму кричал: «Лучше
туркам достаться, чем франкам!» Причины этого были существенными:
«поборы, налоги и подати, требуемые с греков в турецкой державе, были
меньше, чем у греков, живших рядом под властью
эксплуататоров-венецианцев или иных франков»[Там же, с. 66, 85-86.].
Издание названного выше латинского перевода Корана, напечатанного
Т. Библиандром в 1543 году в Швейцарии, в Базеле, положило начало
переводам «слова Аллаха» в Европе. Однако история этого издания была
весьма длительной. Она началась в XII веке, когда аббат известного
своими реформами Клюнийского монастыря в Бургундии (Франция) Петр
Достопочтенный, приятель проповедника второго крестового похода
Бернара Клервоского, побывав в 1141-1143 годах в Испании, нашел трех
изучивших арабский язык астрологов, которые по его заказу перевели с
арабского на латинский язык Коран и еще две рукописи о пророке
Мухаммеде и споре мусульманина с христианином. Главным среди
переводчиков был обыспанившийся англичанин Роберт Ретинский (R.
Retenensis), вскоре ставший архидиаконом одной из церквей.
Однако в описанных выше условиях, и учитывая весьма большие
вольности, допущенные в этом переводе Корана, он был предан папской
проскрипции — публичному осуждению. Вместе с тем необходимость в
изучении Корана оставалась большой, и поэтому в 1560 году последовало
новое издание этой книги, напечатанной снова в Швейцарии, но на этот
раз в Цюрихе (Tiguri). Не изменили отношения к этой книге, а,
возможно, наоборот, даже осложнили его со стороны папства
предпосланные изданию предисловия идеологов Реформации в Европе
Мартина Лютера (1483-1546) и его сподвижника Филиппа Меланхтона
(1497-1560), а также приписка, сделанная в конце перевода[Перевод этой
приписки вместе с латинским текстом в миссионерских целях позднее
печатался и в царской России. Начало ее гласило: «Конец книги
диавольского закона Сарацин, которая по-арабски называется
Алькоран…» Впрочем, справедливости ради, следует отметить, что в
русской книге был помещен также отзыв на перевод Р. Ретинского,
содержащийся в предисловии английского переводчика Корана 1734 г. Дж.
Сэйла, где об издании 1543 г. сказано: «Перевод не заслуживает имени
перевода: непонятная вольность, какую он брал, бесчисленные ошибки,
пропуски и прибавки не оставляют почти никакого сходства с
подлинником» (Саблуков Г. Сведения о Коране, законоположительной книге
мохаммеданского вероучения. Казань, 1884, с. 54, 55. Саблуков указал
при этом, что отзыв Сэйла он привел «из предисловия перевода его на
русский яз.»).].
Однако, сколь бы сильными ни оставались пережитки феодальной
эпохи, в странах Запада и Востока к этому времени все более
укреплялись ростки нового. «С падением Константинополя неразрывно
связан конец средневековья»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с.
507.], — писал Ф. Энгельс. На Руси примерно в это же время, в 1480
году, было окончательно покончено с монголо-татарским игом. Наперекор
феодальным усобицам, фанатизму, розни и нетерпимости к людям иной
веры, разжигавшейся ретроградами, ширились торговые и культурные связи
между народами. Написанное в одной стране все чаще получало отклик в
других странах, более стойкими становились культурные связи,
проявлявшиеся в схожих стилистических чертах искусства, архитектуры. В
ряде стран Западной и Центральной Европы XV-XVI веков — это эпоха
Возрождения (в Италии начавшаяся еще раньше, в XIV веке); одновременно
это и эпоха великих географических открытий, способствовавших
утверждению идеи шарообразности Земли. В это же время и на Востоке, и
на Западе рушатся многие задерживавшие развитие человечества
ретроградные представления.
Прокладывавшие себе путь требования Нового времени то и дело
сталкивались со стремлением духовной и светской реакции удержать
человечество во власти глухой ночи средневековья.
Истина, однако, всегда конкретна. О том, сколь расширился
кругозор людей, свидетельствуют труды того времени, даже созданные в
весьма сложных условиях. Примером может служить творчество мавра
аль-Хасана ибн Мухаммеда аль-Ваззана аз-Заййати аль-Фаси, получившего
в Европе широкую известность под именем Льва Африканского, автора
обширного «Описания Африки и достопримечательностей, которые в ней
есть». Этот труд, впервые изданный в Венеции в 1550 году, и в наш век
публикуется на разных языках немалыми тиражами. Сравнительно недавно
вышел его первый русский перевод[См.: Лев Африканский. Африка — третья
часть света. Описание Африки и достопримечательностей, которые в ней
есть. Л. 1983.].
Лев Африканский, полагают, родился в 1489 году в Гранаде
(Испания). В раннем детстве, когда объединенные силы католических
Кастилии и Арагона в ходе реконкисты разгромили Гранадский эмират и
изгнали его мусульманское население, он вместе с родителями оказался в
Марокко. Здесь, окончив медресе в Маракеше, он начал многотрудную
жизнь, связанную с дальними, полными опасностей путешествиями, в ходе
одного из которых попал в плен к корсарам из христиан и был ими
подарен римскому папе Льву Х Медичи. Тот, оценив познания пленника,
ведшего в своих поездках обширный дневник на арабском языке, окрестил
его в Риме в 1520 году. При этом папа дал ему свое имя — Лев Джованни.
Вскоре Лев Африканский стал преподавать в Болонье арабский язык и,
изучив итальянский, написал на нем несколько трудов, в том числе
названное «Описание Африки». Завершив задуманное, он около 1528 года
вернулся в Тунис, в Африку, где его след теряется. По мнению
переводчика и исследователя «Описания Африки» В.В. Матвеева, «следует
полагать, что, возвратившись в Африку, он вновь вернулся к исламу, так
как ислам позволяет в исключительных условиях (выполняя требование
«осторожности», «спасения» — такыйя. — Л.К.) отказываться от своей
веры и возвращаться к ней при наступлении возможности»[Лев
Африканский. Африка — третья часть света, с. 407.].
«Описание Африки» Льва Африканского показывает, как высоко этот

талантливый человек поднялся над конфессиональной ограниченностью в
понимании захватнических войн средневековья, сколь чуждо ему было
духовное и физическое рабство, насилие, деление людей на «верных» и
«неверных», «чистых» и «нечистых», опирающаяся на Коран концепция
исторического процесса. Между тем взгляды, отброшенные им как отсталые
еще в XVI веке, подчас и до наших дней пытаются культивировать люди,
действующие под маской служения высшей «истине».
«Арабские историки придерживаются твердого мнения, — писал Лев
Африканский, — что африканцы не обладали иной письменностью, кроме
латинской… Некоторые другие наши историки говорят, что африканцы
имели собственную письменность, но потом, когда Берберией правили
римляне, а затем в течение долгого времени ее синьорами были бежавшие
из Италии христиане и затем готы (имеются в виду вандалы, религией
которых было арианство. — Л.К.), они потеряли ее, ибо подданным
полагается следовать обычаям господ, если они желают быть им угодными.
То же самое произошло с персами, которые были под властью арабов. Они
также потеряли свою письменность, и все их книги были сожжены по
приказанию магометанских первосвященников. Они считали, что персы не
могут быть добрыми и правоверными магометанами, пока они владеют
книгами, посвященными естественным наукам, законам и вере в идолов.
Сжегши книги, они, таким образом, наложили запрет на их науки»[Лев
Африканский. Африка — третья часть света, с. 40.].
Трудно сказать, знал ли и видел Лев Африканский образцы древней
«берберской письменности тифинаг, которая старше латинской и считается
коренной берберской по происхождению и которая развилась из
письменности ливо-финикийской»[Там же, с. 448.]. Но явно, что суждения
его были определены чувством обиды за полюбившийся ему народ, болью за
свою вторую родину. Не случайно он тут же писал: «Мне ясно, что для
меня самого постыдно признавать и раскрывать порочные качества
африканцев, так как Африка была моей землей-кормилицей, где я вырос и
провел большую и лучшую часть моих лет. Но меня оправдывает перед
всеми долг историка, который обязан говорить без стеснения истину о
вещах, а не угождать ничьим желаниям»[Там же, с. 53.]. То, что он
писал о «персах» и их книгах, посвященных «естественным наукам»,
также, быть может, не всегда точно, но, очевидно, вызвано знакомством
с тем, что происходило не только на Востоке, но и на Западе, в родной
ему по происхождению арабской Испании. Если в 1160 году в Багдаде по
приказу аббасидского халифа была публично сожжена знаменитая
семнадцатитомная энциклопедия Абу Али ибн Сины (980-1037), ставшего в
Европе известным под именем Авиценны, его «Книга исцеления» («Китаб
аш-шифа»), то 35 лет спустя уже кордовский халиф повелел по настоянию
духовенства выслать из Кордовы другого великого мыслителя — Ибн Рушда
(Аверроэса, 1126-1198), а его бесценные труды предать сожжению.
В 1483 году в Венеции на латинском языке в числе первопечатных
книг был издан в переводе с арабского капитальный труд Ибн Сины «Канон
врачебной науки» («Аль-Канун фи-т-тибб»), вплоть до XVII века
остававшийся основным медицинским руководством как в странах Востока,
так и Запада и, очевидно, знакомый Льву Африканскому. Мог он знать и о
том, что в Венеции был издан в 1484 году комментарий к другому
медицинскому сочинению Ибн Сины — «Урджуза фи-т-тибб», составленный
Ибн Рушдом.
Особенно ценно, что в своих выводах Лев Африканский исходит из
собственных наблюдений, с которыми соотносит те или иные сообщения
известных ему ученых. Продолжая изыскания о письменности африканцев,
он находит подтверждение тому, что «во всей Берберии, как в приморских
городах, так и расположенных в степи, — я имею в виду города,
построенные в древности, — можно видеть, что все надписи на могилах
или на стенах некоторых зданий написаны по-латински и никак иначе.
Однако я бы не поверил, что африканцы считали ее своей собственной
письменностью и использовали ее в письме. Нельзя сомневаться, что,
когда их враги — римляне овладели этими местами, они, по обычаю
победителей и для большего унижения африканцев, уничтожили все их
документы и надписи, заменив их своими, чтобы вместе с достоинством
африканцев уничтожить всякое воспоминание об их прошлом и сохранить
одно лишь воспоминание о римском народе. То же самое хотели сделать
готы с римскими постройками, арабы — с персидскими, а в настоящее
время обычно делают турки в местах, которые они захватили у христиан,
разрушая не только прекрасные памятники прошлого и свидетельствующие о
величии документы, но даже изображения святых, мужчин и женщин в
церквах, которые они там находили».
Подтверждающие это факты Лев Африканский находит и в действиях
современных ему пап в Риме. Все сказанное приводит его к твердому
выводу: «Не следует удивляться тому, что африканская письменность была
утеряна уже 900 лет назад (то есть во время завоеваний Арабского
халифата. — Л.К.) и что африканцы употребляют арабскую письменность.
Африканский писатель Ибн ар-Ракик (арабский историк из Кайруана
(Тунис) конца Х — начала XI в. — Л.К.) в своей хронике подробно
обсуждает эту тему, т. е. имели ли африканцы собственную письменность
или нет, и приходит к выводу, что они ее имели. Он говорит, что тот,
кто отрицает это, равным образом может отрицать, что африканцы имели
собственный язык»[Лев Африканский. Африка — третья часть света, с. 40,
41.].
Как видно, для Льва Африканского, как и для арабского историка
Ибн ар-Ракика, древняя доисламская Африка была не местом
презрительного «яростного неведения» — джахилийи, как говорит Коран
(48:2; 3:148) о времени «язычества», «варварства», а все той же
многострадальной дорогой ему страной. Под его пытливым взором
памятники прошлого открывают правду истории, позволяя понять политику
завоевателей, какой бы верой они ни прикрывали свою агрессию. Нет
«чистых» и «нечистых», а есть слабые и сильные, те, что побеждали, и
те, что оказались покоренными.
Политика «войны за веру» — джихада, газавата, как следует из
сохранившихся документов, — это всегда состояние постоянного
устрашения, приносившего и приносящего (вспомним иракско-иранский
конфликт — войну, изматывающую два государства вот уже который год!)
народам огромный ущерб, заставляющего обращать энергию, ум людей не на
созидание, а на разрушение. При этом обе воюющие страны, обосновывая
свои домогательства, ссылаются на один и тот же авторитетный источник
— Коран. Так было и во времена Льва Африканского, и значительно
раньше, и позже его. Подобным образом поступали и агрессоры из
Западной Европы, мечтавшие обогатиться за счет той же Африки,
подбиравшие ключи к странам Ближнего и Среднего Востока.
Вспомним Наполеона Бонапарта, его египетскую экспедицию 1798-1801

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

трудно. «И разве они не видели, что Аллах, который сотворил небеса и
землю и не ослаб в их творении, в состоянии оживить мертвых? Да,
поистине, он — мощен над всякой вещью!» (К., 46:32). Аллах осуждает
тех, кто не доверяет его возможностям: «Ужели человек думает, что нам
не собрать костей его? Напротив, мы можем правильно сложить даже концы
пальцев его. А человек хочет своевольствовать… Он спрашивает: «Когда
день воскресения?» Тогда, когда зрение помрачится, и луна затмится, и
солнце с луной соединится. В тот день человек скажет: «Где мне
убежище?» Нет, не будет никакого верного прибежища. В тот день у
господа твоего твердое пристанище. В тот день обнаружится, что человек
сделал прежде, и что сделал после. Истинно, человек будет верным
обличителем самого себя, хотя бы желал принести извинения за себя»
(75:3-15).
Таким образом, и в этом вопросе все подведено ко дню страшного
суда, посмертной жизни, раю и аду.
Роль, отведенная во всех учениях и догматах Корана Аллаху,
подтверждает мысль Ф. Энгельса о том, что «единый бог никогда не мог
бы появиться без единого царя… единство бога, контролирующего
многочисленные явления природы… есть лишь отражение единого
восточного деспота…»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 27, с, 56.]. Не
случайно, что среди «прекрасных имен» Аллаха есть слово «малик», то
есть царствующий, царь. И Коран провозглашает: «Благословен тот, у
кого в руке царство, потому что всемогущ…» (67:1).
Впрочем, в сказаниях о рае и аде, изложенных в Коране, немало
непоследовательности и противоречий. В частности, в Коране, как мы уже
отметили, нет единого взгляда на то, когда наступит загробная жизнь:
сразу после смерти или лишь после воскресения мертвых и всеобщего
божьего суда. Различные толкования этого вопроса были, по-видимому,
связаны с древнеарабскими представлениями, закрепленными в
мусульманском предании, по которым душа человека в течение года после
смерти держится вблизи тела и наблюдает за тем, как его наследник и
родственники исполняют свои обязанности по отношению к умершему и его
имуществу. Но та форма, в которой в Коране даны ответы на эти вопросы,
говорит о том, что они были вызваны практическими требованиями
момента. «Направления», которые получат умершие сразу или после дня
воскресения, будут разные. Одни из них явятся «путевками» в прекрасный
рай, другие — в ужасный ад, а третьи — между раем и адом, на
«преградах» (7:41-48; здесь «преграды», по-арабски «араф», — своего
рода мусульманское «чистилище»).
Интересно и то, как его авторам — жителям знойного юга —
представляется загробный мир. В раю будто бы не будет солнца и сильной
жары, но вместо этого — много влаги и тени; в аду, наоборот, — жара,
бушует огненное пламя. Там грешники «будут среди знойного самума и
кипящей воды, в тени от черного дыма: не будет им ни прохлады, ни
отрады!» (56:41-43).
Впрочем, страдая от жары, зноя и песчаных бурь — самумов, нередко
сопровождающихся разрушительными смерчами, арабы издавна испытывали
также страх перед холодными ветрами, дующими в зимнее время с
северо-запада, претерпевали много неудобств и от резкого падения
температуры ночью. Не случайно в арабских стихотворениях, дошедших до
нас в сборнике «Хамаса» («Доблесть»), дурной человек сравнивается с
«холодным, сырым северным ветром, сирийским», от которого
отворачивается лицо. А в мусульманском предании об аде рассказывается,
что среди его отделений есть одно — аз-Замхарира, отличающееся
страшным холодом. Это представление, по-видимому, получило широкое
распространение с того времени, когда мусульмане стали жить в странах
умеренного климата. В сочинении Ахмеда ибн Фадлана, ездившего в
921-922 годах вместе с посольством аббасидского халифа к царю волжских
булгар, рассказывается, что когда они были в Хорезме и достигли
области, где снег «падает не иначе как с порывистым сильным ветром»,
то «подумали: не иначе как врата Замхарира открылись из нее на
нас»[Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу. М.-Л., 1939, с. 58; Ковалевский
А.П. Книга Ахмеда ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921-922 гг.
Харьков, 1956, с. 123.]. В позднейшем сочинении турецкого богослова
Фурати «Кырк сюаль» говорится при описании мусульманского ада
(джаханнам), что в нем есть отделение, где «господствует холод — и
настолько сильный, что если бы хоть незначительную часть его
неосторожно как-нибудь выпустить, то от него погибли бы все земные
твари»[Кырк сюаль. Казань, 1889, вопрос 11, с. 20.].
Характерно также, что, по представлениям последователей
мусульманской секты исмаилитов, живших в суровых условиях долины Хуф
на Памире, на высоте около трех тысяч метров над уровнем моря (верхнее
течение Амударьи, или, иначе, Пянджа), ад — «очень холодная страна,
где никогда не бывает тепла, страна, наполненная змеями и различными
насекомыми, среди которых живут грешники, мучаясь раскаянием в
содеянных грехах»[Андреев М.С. Таджики долины Хуф (Верховья Амударьи).
Вып. 1. — Труды Академии наук Таджикской ССР, 1953, т. 7, с. 205.].
Из этих примеров видно, как в религиозных представлениях людей
своеобразно отражаются особенности их жизни.
Коранический рай крайне чувствен, «экзотичен». Составители Корана
не пожалели на него красок. «…Вступившие в рай за свою деятельность
возвеселятся; они и супруги их, в тени, возлягут на седалищах; там для
них плоды и все, чего только потребуют» (36:55-57). Рай божий,
согласно Корану, обещается праведникам как «блеск и радость» (76:11),
он обширен, «как обширность небес и земли» (3:127); «в нем реки из
воды, не имеющей смрада; реки из молока, которого вкус не изменяется;
реки из вина, приятного для пьющих; реки из меда очищенного» (47:
16-17). Вошедшие в эти «сады эдемские… нарядятся там в запястья
золотые, жемчужные; там одежда на них шелковая» (35:30).
Ислам — религия классового общества, в его учении о рае это нашло
отражение. Коран сулит верующим райскую прохладу, приятные напитки и
черноглазых дев — гурий в воздаяние за их покорность. «Истинно, —
заключает Коран свое сказание о рае, — это есть великое блаженство!
Ради подобного сему — да трудятся трудящиеся» (37:58-59).
Как и всякое религиозное учение о загробной жизни, сказание
Корана о прелестях мусульманского рая всегда являлось в
эксплуататорском обществе классовым орудием власть имущих, средством

превращения трудящихся в безвольных рабов. Чем тяжелее, безвыходнее
было положение эксплуатируемых в реальном мире, тем более красочно и
заманчиво рисовался фантастический рай.
Подобное социальное значение имеют и рассказы Корана о мучениях
грешников в аду, где всемилостивый Аллах для них «приготовил цепи,
ошейники, геенское пламя» (76:4).
Неправильно вместе с тем модернизовать коранические представления
о рае, аде и преградах между ними. Хотя и сказано, что, например, рай
просторен, «как обширность небес и земли», но одновременно
оказывается, что попавшие в рай смогут даже «перекликаться» с теми,
что томятся в аду. И при этом, как и в земной жизни, они будут
преисполнены фанатической ненависти к тем, кто страдает в геенне
огненной. Ибо, по Корану, главное в том, какую веру исповедуют люди.
«У всякого народа — свой предел; и когда придет их предел, то они
не замедлят ни на час и не ускорят… Кто же несправедливее того, кто
измыслил на Аллаха ложь или считал ложью его знамения? Этих постигнет
их удел из книги (то есть предопределенное, предначертанное наказание.
— Л.К.). А когда придут к ним наши посланцы, чтобы завершить их жизнь,
они скажут: «Где же те, кого вы призывали помимо Аллаха?» Они скажут:
«Потерялись от нас!» И засвидетельствуют против самих себя, что они
были неверными. Он (Аллах тогда. — Л.К.) скажет: «Войдите среди
народов, которые прошли до вас из джиннов и людей, в огонь!» Каждый
раз, как входил один народ, он проклинал ему подобный. А когда они
собрались все там, то другой сказал о первом: «Господи! Эти сбили нас,
пошли же им наказание двойное из огня». Он (Аллах. — Л.К.) сказал:
«Каждому — двойное, только вы не знаете!» И сказал первый другому: «У
вас не было преимущества перед нами; вкусите же наказание за то, что
вы приобрели!» (К., 7:32,35-37).
Таковы «гуманные» отношения между людьми, даже целыми народами,
воспитываемые Кораном. Для достижения большего эффекта писавший один
из аятов 7-й суры прибег даже к известному евангельскому изречению,
впрочем, близкому образам аравийской действительности: «Поистине, те,
которые считали ложью наши (Аллаха. — Л.К.) знамения и превозносились
над ними, не откроются им врата неба, и не войдут они в рай, пока не
войдет верблюд в игольное ухо (ср. евангелия от Матфея, гл. 19, с. 24;
Луки, гл. 18, ст. 25; Марка, гл. 10, ст. 25. — Л.К.). Так воздаем мы
грешникам!» (К., 7:38).
В рай же, где «текут реки», «пришли посланцы господа… с
истиной, и было возглашено: «Вот вам — рай, который дан вам в
наследство за то, что вы делали!» И воззвали обитатели рая к
обитателям огня: «Мы нашли то, что обещал нам наш господь, истиной,
нашли ли вы истиной то, что обещал ваш господь?» Они сказали: «Да». И
возгласил глашатай среди них: «Проклятие Аллаха на неправедных,
которые отвращают от пути Аллаха и стремятся обратить его в кривизну и
не веруют они в жизнь будущую!» И между ними — завеса, а на преграде —
люди, которые знают всех по их признакам. И воззовут к обитателям рая:
«Мир вам!» — и те, которые не вошли в него, хотя и желали… И
возгласят обитатели огня к обитателям рая: «Пролейте на нас воду или
то, чем наделил вас Аллах!» Они скажут: «Аллах запретил и то и другое
для неверных…» (К., 7:41-44,48).
Итак, когда в попавших в рай проснутся чувства сострадания,
человеколюбия, то их тут же заглушат запретом всемилостивого Аллаха.
Более того, «когда они (попавшие в ад. — Л.К.) будут умолять о помощи,
им помогут водою, подобной растопленному металлу, которая будет жечь
лица. Мучительное питье! Томительное место отдохновения!» (18:28).
«Каждый раз, как захотят они выйти из него (ада. — Л.К.), из мучений в
нем, они будут возвращаемы в него: «наслаждайтесь мукою в пламени!»
(22:22). Когда же страдальцы валу предпочтут смерть испытываемым
мучениям, их лишат и смерти. «Они воскликнут: о Малик[В данном случае
слово «Малик» — собственное имя ангела, владычествующего над джаханнам
— геенной, адом. Помимо него в кораническом аду 19 стражей (74:
30-31).], господь твой послал бы нам кончину! Он скажет: вы останетесь
здесь навсегда» (43:77). Но грешники не успокоятся. «И когда они,
связанные одни с другими, им (Маликом. — Л.К.) будут повергнуты в
тесное поместилище, тогда они там будут просить себе уничтожения.
Вдень этот, — учит Коран, — не просите себе однократного уничтожения,
но просите себе многократных уничтожений» (25:14-15). Но в геенне «ему
(виновному пред Аллахом. — Л.К.) ни смерть, ни жизнь» (20:76), «он в
нем (в великом огне) не умрет, но и не будет жить» (87:12-13). «Там, —
возвещает Коран, — они пробудут, пока существуют небеса и
земля[Утверждение, имеющее противоречивые истолкования.], если только
господь не захочет чего-либо особенного: ибо господь твой есть
полновластный совершитель того, что хочет» (11:109).
Таково человеколюбие рассматриваемой нами книги, которую порой и
теперь люди, как следует в ней не разобравшиеся или доверяющие ее
превратным истолкованиям, сознательным искажениям, характеризуют как
произведение последовательного высокого гуманизма.

x x x

Итак, специфические задачи создания книги, якобы передающей
несотворенное «слово Аллаха», было трудно совместить с изложением
истории человечества. И это, естественно, привело к весьма
облегченному, хотя в целом вполне продуманному подбору материала.
Речь в Коране идет прежде всего об арабах и Аравийском
полуострове, а также о том, чем они обязаны Аллаху, его посланникам и
пророкам. В связи с этим изложены и сказания о сотворении Аллахом
мира, небесного свода и Земли, а также об ее благоустройстве, флоре и
фауне. Рассказано также о сотворении ангелов, джиннов и человека,
подчеркнуто при этом, что их главная цель — хвалить Аллаха. А далее с
падением Иблиса и грехопадением первых людей излагаются новые заботы:
посылка посланников и пророков Аллаха к людям, дабы те не сбивались с
«прямого пути», не совращались в многобожие, ширк.
Посланников и особенно пророков, по подсчетам мусульманских
богословов, были тысячи. В Коране их названо 28, начиная с Адама —
первого человека — и кончая последним — Мухаммедом, «печатью
пророков». Но Аллах тут же замечает, по-видимому, своему последнему
посланнику, что «мы посылали посланников до тебя; о некоторых мы
рассказали тебе, о других не рассказывали» (К., 40:78). «К каждому
народу был свой посланник» (10:48). Некоторые из них были
потомственными как «род Имрана»(3:31-32; 66-12).
В вопросе о том, одни ли люди в числе, посланников Аллаха, есть
несогласованность. Так, в суре 22 сказано: «Аллах избирает посланников

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

путем, с торговыми караванами, так и в числе воинов других государств.
Например, их было немало в походе, предпринятом в середине VI века
правителем Химьяритского государства, расположенного на юге
Аравийского полуострова; история этого похода, в котором, по преданию,
вели слона или 13 слонов, отражена в 105-й суре Корана «Слон» —
«аль-Филь».
После кончины жены пророка Хадиджи и смерти вскоре главы рода
хашимитов Абу Талиба, дружественно относившегося к своему племяннику
Мухаммеду, во главе их рода по праву старшинства оказался Абд аль-Узза
ибн Абд аль-Мутталиб. По преданию, являясь родным дядей Мухаммеда, он
был непримиримым недругом его «пророческой миссии», ярым защитником
традиционного культа Каабы.
Мухаммед пытался нейтрализовать фанатичные наскоки дяди и его
близких, но удача в то время была явно не на его стороне.
Оказавшись в положении, когда ни сам он, ни разделявшие его
взгляды курейшиты не могли рассчитывать на помощь своего рода и
племени, Мухаммед, судя по преданию и упоминавшемуся выше старейшему
жизнеописанию пророка — сире Ибн Исхака — Ибн Хишама, стал искать
выход на стороне, вне Мекки. Первая попытка найти поддержку в соседнем
небольшом городе Таифе у арабского племени сакифитов окончилась
безуспешно: пророку с трудом удалось спастись от их гнева. Дальнейшие
поиски свели Мухаммеда с мединцами, которым он был близок по матери,
происходившей из Медины. Обстановка в этом городе была неспокойной.
Населявшие Медину арабские племена аус, хазрадж и другие, а также
издавна жившие в нем значительные группы исповедовавших иудаизм племен
кайнука, надир и курайза страдали от все чаще вспыхивавших
междоусобиц, в основе которых лежала борьба за плодородные земли.
Согласившись на роль своеобразного «третейского судьи», а отнюдь
не вероучителя, Мухаммед стал переселять своих сторонников из Мекки в
Медину. Вслед за ними он и сам совершил хиджру — переселение в этот
город. С момента этого переселения ведется мусульманский лунный
календарь хиджры. Летосчисление по нему начинается с 16 (точнее, вечер
15) июля 622 года н. э. Это был первый день нового года — месяца
мухаррема — по лунному календарю древних арабов. Надо сказать, что
днем, когда произошло переселение сторонников Мухаммеда из Мекки в
Медину, в разных преданиях называются разные дни: 14, 20 или 21
сентября 622 года. На это обстоятельство еще в XI веке обратил
внимание знаменитый хорезмский ученый Абу Рейхан Бируни — (973 — ок.
1050), писавший, что «существует разногласие относительно того, в
какой из понедельников была хиджра»[Бируни Абу Рейхан. Избранные
произведения. Ташкент, 1957, 1, с. 374.].
Далеко не просто, не сразу и не только мирным путем Мухаммеду и
его соратникам, переселившимся в Медину и называвшимся мухаджирами
(«переселенцами» — по-арабски мухаджирун) удалось примирить племена
аус и хазрадж и вместе с примкнувшими к ним мединцами (ансарами —
помощниками) встать в середине двадцатых годов VII века во главе
нового большого объединения родов и племен Хиджаза с центром в Медине.
Это объединение было создано не по родовому или племенному признаку, а
по взаимному признанию равных прав мухаджиров, ансаров, местных
иудейских племен, а также других иноверцев. При соблюдении взаимного
мира и поддержки, в том числе в случае военных действий, которые
предпримут мухаджиры, ансары и племена, исповедующие иудаизм, они
обязывались самостоятельно улаживать дело освобождения или выкупа
попавших в плен единомышленников. Убийца не мог найти оправдания и
защиты ни у кого из договаривающихся сторон; вражда и кровная месть
между ними исключались. Мухаджир Мухаммед признавался судьею и своего
рода политическим главой этого нового объединения. В подтверждение
этой договоренности было обнародовано вошедшее в Коран «откровение» о
равенстве исповеданий: «В религии нет принуждения» — «Ля икраха
фи-д-дини» (2:257).
У этого нового объединения, по-видимому, было немало энтузиастов,
давно искавших выхода из нелегкого материального и правового
положения. Но перед ними вскоре возникли новые трудности, решение
которых нельзя было откладывать.
Вопреки модернизированным истолкованиям, какой-либо
демократической социальной программы новое объединение не содержало,
так же как не содержали ее и более ранние и поздние «откровения». Вот
пример. Как в Мекке, так и в Медине было немало ростовщиков, к которым
порой приходилось обращаться не только купцам, но и малоимущим,
беднякам. И в Коране находим аяты, осуждающие ростовщиков, лихву
(риба). Но в целом позиция Корана в этом вопросе половинчата. Коран
выступает против чрезмерно высоких процентов, когда за одалживаемую
монету брали две, а то и четыре. С этим он обращается и к тем
ростовщикам, которые приняли ислам: «О вы, которые уверовали! — читаем
в 3-й суре. — Не пожирайте роста, удвоенного вдвойне, и бойтесь
Аллаха, — может быть, вы окажетесь счастливыми!» (К., 3: 125). И еще:
«…бог позволил прибыль в торговле, а лихву запретил… Верующие,
бойтесь бога и оставьте то, что достается вам лихвой, если вы
верующие. Если не сделаете того, то знайте, что у бога и посланника
его война с вами. Но если вы покаетесь, то в ваших руках останется
капитал» (2:276, 278-279). Итак, эта «война», по существу, не шла
дальше некоторого ограничения ростовщичества. И неудивительно, что
ростовщичество в Аравии и других мусульманских странах при арабских
халифах и позднее продолжало существовать, хотя порой и в скрытых
формах. А в XX веке в Саудовской Аравии, на территории которой
находятся Мекка и Медина, получило развитие и банковское дело. Как
отмечается в справочнике «Саудовская Аравия», «под влиянием запрета,
наложенного Кораном на ростовщичество… саудовские банки не
выплачивают и не взимают процентов. Однако они получают «комиссионные»
за обслуживание, которые составляют от 7 до 8,5 % в зависимости от
типа займа и его целевого назначения. На срочные вклады и
сберегательные счета начисляются «комиссионные» в пределах 3,5 —
5%»[Саудовская Аравия (справочник). М., 1980, с. 188.]. Есть в этом
государстве «Исламский банк развития». А правящий клан Саудовского
королевства является вкладчиком многомиллиардных сумм в банках
Соединенных Штатов Америки и других капиталистических стран. Банки
существуют теперь и в таких мусульманских государствах, как Пакистан и

Иран.
Имущественное и социальное неравенство сохранялось как среди
мухаджиров, так и среди ансаров и других членов мединского
объединения. И трудности, которые они испытывали, оказывались разными
для семей с неодинаковым достатком, различными материальными
возможностями и положением в новом объединении. Конечно, всех
мухаджиров в той или иной мере связывал факт их переселения, а также
то, что все они признавали Мухаммеда не только юридическим главой
своего объединения, но и выразителем близких им духовных интересов. В
известной мере последнее относилось и к ансарам. Однако много ли
общего, помимо отмеченного, было у малоимущих мухаджиров и ансаров,
например, с богатым купцом Абу Бекром (Абу Бакр), выдавшим свою
десятилетнюю дочь Аишу за пятидесятилетнего Мухаммеда и занимавшим в
новом объединении видное положение?
Все это осложняло жизнь мединского объединения, так или иначе
отражаясь и на его культе. Примером может служить построенная в Медине
бедной, неимущей частью верующих покрытая крышей мечеть (масджид), в
которой они укрывались от дождя и зимней стужи. Мечети в Аравии тогда
строились без крыш: они представляли собой место, с четырех сторон
обнесенное стеной. Не было в то время и определенной стороны
поклонения молящегося — кыблы (киблы). В Коране говорится, что
молящийся пророк обращал свое лицо в разные стороны неба (2:139).
Храм, построенный, согласно преданию, «для больных и нуждающихся, для
дождливой ночи и зимней ночи»[По арабскому историку и богослову IX-Х
вв. ат-Табари (Annales, ed. М. J. De Goeje, I. Lugduni Batavorum,
1879, p. 1704); Бартольд В.В. Сочинения, т. 6, с. 542.], Коран объявил
мечетью «вреда» и назвал его строителей соперниками и лжецами,
стремящимися вносить «разрыв между верующими». «В ней никогда не
становись на молитву… Бог — не вождь людям нечестивым. Здание их,
которое построили они, до тех пор не перестанет быть недоумением в
сердцах их, пока сердца их не будут истерзаны» (9:108-111). Лишь
позднее, когда ислам распространился и на севере, стали строиться
мечети, как правило, крытые и даже отапливаемые.
Этот пример может служить наглядной иллюстрацией того, что в
раннем исламе многое было иным, чем сейчас. Вообще, как известно,
религиозные верования, хотя и в фантастической форме, отражают
действительность и подвержены изменениям в соответствии с новой
исторической обстановкой.
Однако было бы неправильно упускать из вида и то, что объединяло
мухаджиров, да и в той или иной мере разделявших их участь ансаров.
Ведь тот же названный выше Абу Бекр, как и его зять, да и большинство
мухаджиров не могли не понимать, что, израсходовав средства,
привезенные из Мекки, они попадут в весьма незавидное положение, если
не сумеют найти себе другого занятия, иного выхода. В числе ансаров
были люди, помогавшие мухаджирам, безвозмездно предоставлявшие им свои
дома, подсобные помещения, продукты. Но сколько же можно было
рассчитывать на подобную благотворительность? Да и разве борьба с
Меккой окончилась — не она ли стала одной из главнейших задач
мухаджиров? Не их ли цель — ослабление жречества Каабы, опирающегося
на курейшитскую знать? Не это ли вынудило их уйти из родного дома,
совершить хиджру? Все это не могло не побудить Мухаммеда и его
соратников, стоявших во главе мединской общины, при помощи примкнувших
к ним ансаров встать на путь активных действий против мекканцев.
По преданиям и согласно «Книге жития посланника Аллаха» Ибн
Исхака — Ибн Хишама, мухаджиры начали нападать на торговые караваны
мекканцев, в том числе на отправлявшиеся в запретные (харам) месяцы,
считавшиеся у арабов наиболее безопасными. Это вызывало среди арабов
нарекания, сомнения и ропот. Но мухаджирам надо было во что бы то ни
стало добиться успеха, и поэтому они шли на риск. Расчет оказался
верным: их действия принесли мединской общине немалую добычу и
окрылили ее.
Так, в начале 623 года мухаджирам удалось ограбить караван
курейшитов, вышедший в запретном месяце раджабе из Мекки в Сирию.
Особенно удачным для мухаджиров во главе с Мухаммедом стало нападение,
совершенное в марте 624 года, приходившемся также на запретный месяц,
на этот раз — рамадан (рамазан). Абу Суфйан, возглавлявший караван,
шедший из Сирии в Мекку, узнав о приготовлениях мединцев, сумел
провести его в Мекку через Тихаму, область у побережья Красного моря.
Затребованные им из Мекки наскоро собранные отряды курейшитов
встретились с воинами мухаджиров при Бедре (Бадре), где у источника
пресной воды дорога из Медины соединялась с главным караванным путем.
Мединцам снова повезло. У них было воинов едва ли не вдвое
меньше, чем прибывших из Мекки, но, заняв выгодную позицию, они сумели
одержать решительную победу и захватить ценную добычу и пленных,
которых отпускали в случае, если те принимали Мухаммеда за пророка,
изрекавшего истину; в противном случае с них требовали выкуп.
В «Книге жития посланника Аллаха» Ибн Исхака — Ибн Хишама
сказано, что, когда между мединцами, участвовавшими в сражении при
Бедре, начались споры из-за дележа захваченного, Мухаммеда осенило
«откровение», по которому раздел добычи был предоставлен пророку.
Этому посвящена 8-я сура Корана — «Добыча»: «Они спрашивают тебя о
добыче; скажи: «Добыча в распоряжении Аллаха и его посланника. Бойтесь
Аллаха; будьте мирны между собою: повинуйтесь Аллаху и его посланнику,
если вы стали верующими», А 42-й аят этой же суры уточняет, что «из
всего что ни берете вы в добычу, пятая часть богу, посланнику и
родственникам его, и сиротам, и бедным, и путнику…».
Как можно судить по Корану, земледельческое население Медины не
было склонно к участию в такого рода набегах и военных операциях
мухаджиров. Очевидным откликом на их сопротивление этому являются
некоторые аяты 2-й суры Корана — «Корова» («аль-Бакара»), в которых на
них произведен определенный нажим: «Предписано вам сражение, а оно
ненавистно для вас. И может быть, вы ненавидите что-нибудь, а оно для
вас благо, и может быть, вы любите что-нибудь, а оно для вас зло, —
поистине, Аллах знает, а вы не знаете!» (К., 2:212-213).
Смущало многих и то, что военные акции, как мы уже знаем,
проводились в запретные месяцы, то есть в месяцы, которые почитались
арабами-многобожниками, а затем и в исламе как священные. Из них
рамадан считается месяцем поста, в который Аллах впервые ниспослал
«откровение», то есть часть Корана Мухаммеду, а раджаб — месяцем, в
27-ю ночь которого пророк совершил мгновенное путешествие из Мекки в
Иерусалим (аль-Кудс) и оттуда на седьмое небо, к престолу Аллаха: по
этому поводу в исламе позднее был установлен ежегодный праздник
«вознесения» или «восхождения» (мирадж, раджаб-байрам).

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

годов, подогревавшуюся стремлением французской буржуазии обеспечить
себе надежный путь в Индию и другие страны Ближнего и Среднего
Востока, а тем самым способствовать установлению военно-политической и
торгово-промышленной гегемонии Франции в Европе.
Еще тайно готовясь к этой экспедиции. Наполеон конфисковал в Риме
и установил на борту корабля «Ориент» типографию с арабским шрифтом, а
затем взял с собой в экспедицию арабистов и переводчиков, готовивших
ему обращения на арабском и других языках Востока. Типография,
принадлежавшая Конгрегации пропаганды католической веры, стала
именоваться «Восточная и французская типография» и выпускать
прокламации, заверявшие египтян в любви и верности Наполеона и
французов к Корану и вообще к исламу. Уже в одной из первых таких
прокламаций было сказано: «Во имя бога милостивого, милосердного. Нет
бога, кроме Аллаха. Хвала Аллаху, который не брал себе детей, и не
было у него сотоварища в царстве…»
Таким образом, прокламация начиналась с отрывка из 111-го аята
17-й суры Корана, направленного против тех, кто, нарушая монотеизм
(таухид), допускает возможность наличия у Аллаха сына, дочери да еще
вроде как «сотоварища», соучастника в его вседержавии. Включение этого
аята в прокламацию, написанную Бонапартом «от имени французского
народа, опирающегося на принципы свободы и равенства», имело целью
изобразить «верховного главнокомандующего и эмира французской армии»
как разделяющего и защищающего позиции Корана, ислама и
покровительствующего ему.
Наполеон заявлял жителям Каира, будто он прибыл в Египет лишь для
того, чтобы освободить его население из-под власти тиранов, и что он
«больше, чем мамлюки (фактически правившие Египтом, номинально
подчинявшимся турецкому паше и входившим в состав Османского
султаната. — Л.К.), поклоняется богу всевышнему и почитает пророка его
и великий Коран». Тут же, однако, выясняется, что «час возмездия
настал» для мамлюков потому, что они с пренебрежением относились к
французам, чинили «по отношению к французским купцам различные обиды и
злоупотребления». Из-за этого Бонапарт, изобразив себя стоящим на
страже обиженных, обращаясь к чиновничеству, военной, светской и
духовной бюрократии Египта, «знатным вельможам государства»,
патетически восклицал: «Скажите своему народу, что французы также
истинные мусульмане»[Ал-Джабарти Абд ар-Рахман. Аджаиб ал-асар
фи-т-тараджим ва-л-ахбар (Удивительная история прошлого в
жизнеописаниях и хронике событий). М., 1962, т. III, ч. 1, с. 54,
55.].
Наполеон не напрасно привез в Египет восточную типографию и
ориенталистов, возглавлявшихся молодым арабистом Ж. Марселем
(1776-1854). Однако вскоре ему потребовалась в Египте еще одна
типография. Восточная типография проявила большую активность в
использовании Корана и учений ислама для оправдания французской
агрессии. Привезенные Бонапартом востоковеды следили и за тем, чтобы в
выпускаемых французами на арабском и других восточных языках изданиях
не было оскорбительной для мусульман отсебятины, которая, как мы
знаем, была характерна для ряда ранних переводов и комментариев к
Корану на европейских языках. Если в прокламациях Бонапарта подобные
«вольности» и допускались, то, как правило, в целях политической
саморекламы главнокомандующего. Его отношение к лишению папы римского
светской власти в связи с объявлением в 1798 году Римской республики и
его действия на острове Мальта, захваченном французами в ходе
египетской экспедиции, толковались как проявление дружбы к мусульманам
и ненависти к их врагам.
Писать письма не только мусульманам Каира и Египта, но и видным
деятелям ислама в других странах администрация Наполеона заставляла и
представителей мусульманского духовенства. Так, по словам современника
аль-Джабарти, «французы заставили шейхов написать и отправить письма
(турецкому. — Л.К.) султану и шарифу Мекки». В письмах действия
оккупантов всячески восхвалялись. Писалось, что французы — мусульмане,
что они почитают Коран и пророка, что они помогли паломникам вернуться
(из Мекки и Медины. — Л.К.) домой и почтили их, дали коня пешему,
накормили голодного и напоили жаждущего. Французы с таких писем делали
копии и расклеивали их «вдоль дорог и на перекрестках». Лишь много
позднее в пухлых томах историков Египта можно было прочитать о том,
как в действительности вели себя эти новоявленные «истинные
мусульмане».
Когда обездоленные оккупантами жители Каира подняли против них
восстание, оно было жестоко подавлено. «Французы открыли огонь из
пушек по жилым кварталам, при этом они особенно стремились попасть в
мечеть ал-Азхар (мечеть и высшая богословская школа, основанная в Х
в. — Л.К.), для чего подтянули к тому месту, где она находилась, пушки
и ядра… После очередной ночной стражи (то есть обхода стражниками
кварталов Каира. — Л.К.) французы ворвались в город и, как поток, не
встречая никакого сопротивления, подобно дьявольскому войску, прошли
по переулкам и улицам, разрушая все преграды на своем пути… Послав
вперед группы пеших и конных, французы проникли в мечеть ал-Азхар,
причем въехали туда верхом, а пехотинцы ворвались, как дикие козы. Они
рассыпались по всему зданию мечети и по двору и привязали лошадей
своих к кибла (к нише, указывающей сторону поклонения молящихся во
время молитвы — к Мекке, Каабе. — Л.К.). Они буйствовали в галереях и
проходах, били лампы и светильники, ломали шкафы студентов и писцов,
грабили все, что находили из вещей, посуды и ценностей, спрятанных в
шкафах и хранилищах. Разорвав книги и свитки Корана, они разбрасывали
обрывки по полу и топтали их ногами. Они всячески оскверняли мечеть:
испражнялись, мочились, сморкались, пили вино, били посуду и бросали
все во двор и в сторону, а если встречали кого-нибудь — то раздевали и
отнимали одежду».
Немало мечетей было разрушено французами. «Так, они полностью
снесли мечеть, расположенную около моста Инбабат ар-Римма, разрушили
мечеть ал-Макасс… Они вырубили множество пальм и деревьев для
сооружения укреплений и траншей, разрушили мечеть ал-Казруни…
вырубили деревья в Гизе… В ал-Хилли и Булаке французы вырубили
пальмы, разрушили много домов…»
Начались массовые казни тех, кто был причастен к восстанию, а

вслед за этим появились новые прокламации, образцы все более широкого
использования Корана, учения ислама в интересах агрессора. Жестокое
усмирение восставших изображено было в обращениях Бонапарта как
исполнение им божественной воли, это-де «бог покарал их за их действия
и дурные намерения».
Быстро перейдя от обороны к новому наступлению, Бонапарт стал
поучать египтян: «Всякий разумный человек знает, что мы не делаем
ничего, что бы не совпадало с волей бога всевышнего и славного, с
желаниями и предписаниями его. Кто сомневается в этом — неразумен и
слеп».
Обращаясь же к мусульманским богословам и законоведам, он тут же
потребовал, чтобы они сообщили «народу, что бог еще до создания мира
предначертал гибель врагам ислама и уничтожение всех крестов
(христианства! — Л.К.) от моих (Бонапарта! — Л.К.) рук. Еще до
создания мира предопределил он, что я приду с запада на египетскую
землю, чтобы, погубив тех, кто установил на ней гнет тирании,
выполнить его волю. Разумный человек не сомневается в том, что все это
делается по воле бога и так, как он хотел и предопределил».
Сейчас, почти через два столетия после того, как все это сочинено
и опубликовано, когда мы знаем, кем и в каких целях это доводилось до
сведения жителей Каира, многое воспринимается как стоящее на грани
издевательства, глумления над религиозными убеждениями оккупированного
населения Египта. А ведь писались такие прокламации с коварным
расчетом: мусульманин, привыкший к аятам Корана, не отличит, где тут
привычные слова священного текста, а где закамуфлированные призывы к
покорности завоевателям. Действительно, тут подобраны слова, мысли,
близкие, например, такому аяту: «Скажи: «Не постигнет нас никогда
ничто, кроме того, что начертал нам Аллах. Он — наш покровитель!» И на
Аллаха пусть полагаются верующие!» (К., 9:51). Выбран же этот аят был
не случайно, ибо в Коране нет единства в вопросе о предопределении и
свободе или зависимости человеческой воли. Порой даже соседние аяты
одной и той же суры противоречат друг другу. Так, если 81-й аят 4-й
суры Корана гласит: «Что постигло тебя из хорошего, то — от Аллаха, а
что постигло из дурного, то — от самого себя», то в предшествующем
80-м аяте утверждается иное, исходящее из положения, что все
происходящее предопределено высшей силой, оно записано от века,
начертано и от него никуда не денешься. Читаем: «Где бы вы ни были,
захватит вас смерть, если бы вы были даже в воздвигнутых башнях. И
если постигнет их хорошее, они говорят: «Это — от Аллаха», а когда
постигнет их дурное, они говорят: «Это — от себя». Скажи: «Все — от
Аллаха».
Вместе с тем в наполеоновских прокламациях мысли, соответствующие
кораническим, изложены так, чтобы нельзя было заподозрить, будто
писавший нарочито подражает Корану, пытается заменить его
«несотворенное» всесовершенство своими человеческими потугами. Ибо в
исламе и в быту мусульман это осуждалось.
Современник этих событий известный летописец Египта Абдаррахман
аль-Джабарти (1754-1826) в названном выше труде[Арабский текст
четырехтомного труда аль-Джабарти «Аджа’иб аль-асар» был опубликован в
Каире в 1297 г. хиджры (1880). В 1888-1894 гг. там же издан его
французский перевод, сделанный четырьмя учеными-египтянами.] тщательно
собрал и опубликовал прокламации Бонапарта и его соратников и
преемников в Египте и таким образом дал возможность убедиться в том,
что, стремясь за счет египетского народа обеспечить капиталистическое
процветание Франции, ее прогресс, Бонапарт в то же время играл на
древних и средневековых пережитках, проявлял явную заинтересованность
в сохранении в оккупированной им стране отсталости, фанатизма. Да еще
завершал свои коварные прокламации успокаивающим приветствием —
священным словом «мир»!
Лев Африканский жил почти на три столетия раньше Бонапарта, но
как отличается от наполеоновского его отношение к Африке и ее народам.
В одном лишь сходство: и тот и другой, хотя и в разной мере и по
различным причинам, придерживались догматических взглядов на Коран как
на книгу, считающуюся несотворенной. Однако Лев Африканский делал это,
будучи воспитан в мусульманском медресе, а Бонапарт — боясь
оступиться, допустить то, что могло бы повредить его агрессивной
миссии главнокомандующего — «эмира французской армии»; это же
диктовало его заверения в особой любви к Корану…
Однако у нас нет возможности углубляться в эту малоосвещенную,
хотя и интересную тему. К тому же, завершая этот раздел, следует
остановиться еще на некоторых немаловажных моментах.
В период Возрождения и в Новое время одновременно с первыми
переводами Корана на европейские языки все чаще стали публиковаться и
образцы арабского текста Корана (особенно первой суры — «Фатихи»), а
также посвященные Корану работы. Последние, как правило, носили
характер полемических трактатов. Судя по изданиям, выходившим в
Италии, сама возможность публикации арабского текста Корана и даже его
перевода ставилась римско-католической церковью в зависимость от
наличия подобного, обычно миссионерско-полемического, комментария.
Близки этому были и установки протестантизма.
Духовенство всех церквей по-прежнему беспокоило наличие в Коране
критики едва ли не главных догматов христианства: учения о троице,
божественной природе Иисуса Христа, Марии как богородицы и т. п.
Причем их особенно беспокоило то, что эта критика содержится в книге,
которая сама учит, что она есть «книга бога, священная книга,
божественное слово» и т.д. Именно этим и объясняется столь позднее
издание арабского текста Корана в Европе. Даже более века спустя после
названного нами латинского перевода Корана, вышедшего в 1543 году, а
вслед за ним и его перевода на итальянский язык — «L’Alcorano di
Macometto» (Венеция, 1547) и на французский язык А. Дю Рие (первое
издание — Париж, 1649), «собор римских цензоров при папе Александре
VII (1655-1667) наложил, для католиков, формальное запрещение на
всякое издание или перевод Корана»[Крымский А. История арабов и
арабской литературы, светской и духовной (Корана, фыкха, сунны и пр.).
— Труды по востоковедению, издаваемые Лазаревским институтом восточных
языков. Вып. XV. М., 1911, ч. 1, с. 197.]. В этих условиях и
напечатанный в Гамбурге. (в Германии) протестантским богословом и
ориенталистом, почетным профессором Гессенской академии наук А.
Гинкельманом (1652-1695) арабский текст Корана («Alcoranus») был
снабжен титульным листом, содержавшим оскорбительное для мусульман
указание, будто издаваемая книга — произведение ложного пророка
(pseudo prophetae).
Интерес к Корану и требования папской пропаганды все же вынудили

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45