Рубрики: РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

книги про религию

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Корана»[Blachere R. Introduction au Coran, p. 102-103.]. Не случайно,
что и после установления канонического текста Корана разные чтения
этой книги продолжали существовать, хотя, правда, в основном уже как
формы декламации. К Х-XI векам установилось несколько «школ» такого
чтения; некоторые из них существуют и в наше время.
Самые древние из сохранившихся рукописей с текстами Корана
датируются концом VII или началом VIII века, то есть относятся ко
времени редакции, произведенной по поручению аль-Хаджжаджа. К ним
примыкает и так называемый османовский (точнее, зейдовско-османский)
список Корана, в течение столетий выдававшийся богословами за
первоначальный, с которого якобы списывались копии. Согласно преданию,
во время чтения именно этого списка халиф Осман был убит сторонниками
его преемника, халифа Али. Османский список уже имеет диактрические
значки (черточки, заменяющие, как обычно, в куфическом письме точки),
но в нем еще нет других над- и подстрочных знаков, принятых в
позднейшем арабском письме (хемза, медда, тешдид, сукун, краткие
гласные). Беспристрастное исследование списка показало, что он не мог
быть написан ранее конца первой четверти VIII века, или иначе, начала
II века хиджры, то есть спустя полстолетия после смерти халифа Османа.
Относительно же «священной крови халифа Османа», будто бы обагрившей
этот список, исследовавший его арабист А.Ф. Шебунин (1867-1937) писал:
«Может быть, давно прежде было меньше крови, чем теперь; может быть,
кровяные пятна подвергались такой же реставрации, какой… подвергался
и текст, — теперь про это мы утвердительно ничего не можем сказать, но
одно несомненно, что давно или недавно, но те пятна, которые мы видим
теперь, намазаны не случайно, а нарочно, и обман произведен так грубо,
что сам себя выдает. Кровь находится почти на всех корешках и с них
расплывается уже более или менее далеко на середину листа. Но
расплывается она совершенно симметрично на каждом из смежных листов:
очевидно, что они складывались, когда кровь еще была свежа. И при этом
еще та странность, что такие пятна идут не сплошь на соседних листах,
а через лист… Очевидно, что такое распределение крови случайно
произойти не могло, а находим мы его таким постоянно»[Шебунин А.
Куфический Коран Спб. Публичной библиотеки. — Записки Восточного
отделения имп. Русского археолог, общества. Вып. 1-4. Спб., 1892, т,
VI, с. 76-77.].
Таким образом, беспристрастное палеографическое исследование
показало, что этот список, в течение длительного времени находившийся
в распоряжении мусульманского духовенства мечети Ходжа Ахрар в
Самарканде, не идентичен тому, за который он выдавался.
Вместе с тем нельзя не отдать должное тем, кто трудился над этим
огромным древним манускриптом, переписывал и украшал его. Он исполнен
на 353 листах толстого крепкого пергамента, с одной стороны гладкого и
глянцевитого, желтого цвета, с другой — белого, в мелких морщинах. На
каждом листе 12 строк, причем текст занимает значительное пространство
— 50х44 см, а общий размер листов — 68х53 см. На месте 69 недостающих,
вырванных или растерянных, листов — бумажные, имитирующие пергамент.
Каждый аят Корана отделен от другого четырьмя или семью
небольшими черточками, при этом аяты разбиты на группы, отмеченные
цветным квадратиком со звездочкой, в центре которой кружок с красной
куфической буквой, цифровое значение которой обозначает число аятов от
начала суры. Каждая сура отделена от соседней цветной полосой из
узорчатых квадратиков или раскрашенных продолговатых прямоугольников.
Названий суры не имеют, но все, за исключением девятой, начинаются с
традиционного «бисмиллаха» — со слов «Во имя Аллаха, милостивого,
милосердного».
Прлмечательно письмо В.И. Ленина народному комиссару по
просвещению А.В. Луначарскому от 9 декабря 1917 года об этом
редкостном манускрипте, известном под названием «Коран Османа».
«В Совет Народных Комиссаров, — говорится в этом документе, —
поступило отношение от Краевого Мусульманского съезда Петроградского
Национального округа, в котором, во исполнение чаяния всех Российских
мусульман, вышеназванный съезд просит выдать во владение мусульман
«Священный Коран Османа», находящийся в настоящее время в
Государственной Публичной Библиотеке».
«Совет Народных Комиссаров,- заключает письмо, — постановил
немедленно выдать Краевому Мусульманскому съезду «Священный Коран
Османа», находящийся в Государственной Публичной Библиотеке, ввиду
чего просит Вас сделать надлежащее распоряжение»[Цит. по: Ленин и
дружба советских народов. Документы Института марксизма-ленинизма при
ЦК КПСС. — Дружба народов, 1057, э 11, с. 16.].
На основании этого письма «Коран Османа» тогда же был передан
представителям Краевого мусульманского съезда Петроградского
национального округа, затем доставлен в Уфу и позднее в Узбекистан, в
Ташкент, где он хранится и в настоящее время.
А.Ф. Шебунин опубликовал также обстоятельное исследование
аналогичного списка Корана, выполненного тоже куфическим письмом и
хранившегося в Хедивской библиотеке в Каире (1902). Примененный им
метод палеографического анализа обоих древних манускриптов до
настоящего времени признается образцовым. Интерес, вызванный
исследованием древних манускриптов, обусловил и появление
фототипического воспроизведения «Османского» Корана, изданного С.
Писаревым в 1905 году,
Естественно, что немалого можно ожидать и от палеографического
изучения древних списков Корана, хранящихся в книгохранилищах ряда
стран. Порой обнаруживаются и новые находки, сулящие пополнить уже
накопленные данные об истории «священной книги» ислама, к тому же
являющейся первым крупным произведением арабской прозы. Например, в
Сане — столице Йеменской Арабской Республики во время земляных работ,
производившихся в 1971 году у минарета западной стены Большой мечети,
найдено около 40 тысяч листов пергамента с текстами различных списков
Корана. Оказалось, как сообщала печать многих стран, эти листы
пролежали долгие века, будучи кем-то спрятаны между внутренней и
внешней кладкой минарета. Среди них найден палимпсест, на котором
текст, написанный куфическим письмом, нанесен на стертый более,
ранний, исполненный древней хиджазской письменностью. А на двух
листах, размером 60х50 см, оказались рисунки мечетей, сделанные

цветными чернилами. Манера их исполнения, по мнению специалистов,
напоминает декоративное искусство мастеров Дамаска эпохи халифов
Омейядов, что позволяет датировать рисунки началом VIII века.
Уничтожение разноречивых списков Корана, а также записей, на
основании которых они составлены, произведенное по указанию халифов, —
наиболее серьезное препятствие при выяснении истории возникновения
текста и редакций этой книги. В сохранившихся и распространяемых
сейчас списках Корана есть лишь некоторые отличия, сводящиеся в
основном к разному делению на стихи и другие разделы (например, джузы
или сипары, всего 30), введенные для удобства чтецов. Общее число
аятов в старейших списках Корана колеблется в пределах от 6204 (в
басрийском списке) до 6236 (в куфийском, индийском и некоторых других
списках); в общепринятых списках, размножаемых теперь типографски,
обычно 6226 или 6238 аятов.
Каждого, кто впервые приступает к чтению Корана, поражают прежде
всего постоянные нарушения в нем хронологической и особенно смысловой
последовательности. Необычным кажется и то, что его суры расположены,
как правило, не по их хронологии или содержанию, а по размеру. За
немногими исключениями суры, как мы уже отмечали, начиная со второй,
названной «Корова» («аль-Бакара»), расположены так, что по своему
размеру к концу книги они все более уменьшаются. Если во второй главе
286 аятов, то в третьей — 200, в четвертой — 175, в пятой — 120 и т.
д. В сурах 103, 108 и 110 всего лишь по три аята (в последней, 114-й
главе шесть аятов). Но эта «последовательность» только внешняя. В
большой мере условными оказываются также названия сур и обозначения в
подзаголовке: «мекканская» или «мединская». На это обстоятельство было
обращено внимание еще в средние века. Однако произведенные с тех пор
попытки хронологического расположения сур и аятов Корана, предпринятые
толкователем Корана Джалальаддином Суйути (1445-1505), а затем
европейскими исследователями XIX и XX веков Г. Вейлем, А. Шпренгером,
В. Мьюром, И. Родвелем, Г. Гримме, Т. Нельдеке и Ф. Швалли, Р.
Блашэром и др., не дали до сих пор больших результатов. Это
объясняется прежде всего тем, что все названные исследователи были в
той или иной мере связаны с клерикальной традицией, находились под
влиянием авторов «неисчерпаемых морей» предания, хотя у последних едва
ли имелись заслуживающие доверия источники, кроме того же Корана.
Вопросы хронологии и контекстовой терминологии Корана в советской
арабистике освещались прежде всего К.С. Кашталевой (1897-1939).
«Интересуясь Кораном как историческим источником, она применила
оригинальный терминологический метод к его изучению и на ряде этюдов
показала значение нового подхода для внутренней истории памятника и
фиксации хронологического порядка его частей»[Крачковский И.Ю.
Избранные сочинения. М.-Л., 1958, т. 5, с. 168.]. Сохраняет
определенный интерес, например, ее этюд «К вопросу о хронологии 8-й,
24-й и 47-й сур Корана», опубликованный в «Докладах Академии наук
СССР» за 1927 год. Речь идет, собственно, о терминологии нескольких
аятов названных сур, обычно относимых комментаторами-традиционалистами
к «военным речам Мухаммеда» мединского периода, точнее, ко 2-му и 3-му
подразделам этого периода. Как правильно подчеркнула Кашталева, имея в
виду хронологические рамки сур Корана, «следует скорее говорить о
времени создания тех или иных отдельных стихов… так как состав
каждой суры (независимо от того, была она названа «мекканской» или
«мединской». — Л.К.) большею частью является разновременным и
пестрым»[Кашталева К.С. К вопросу о хронологии 8-й, 24-й и 47-й сур
Корана. — Доклады Академии наук СССР. Серия В. Л., 1928, с. 102.].
Обратившись к 47-й суре Корана — «Мухаммед», Кашталева прежде
всего познакомила читателя с тем, как ее истолковывают крупные
европейские исламоведы — Г. Гримме (1864-1942), Т. Нельдеке
(1836-1930) и Ф. Швалли (1863-1919). Оказалось, что Гримме относит ее
к первому подразделу мединского периода, а Нельдеке и Швалли — ко
второму.
Доводы у каждого исследователя свои. Так, исходя из содержащейся
в 47-й суре «военной речи пророка», в которой сказано, как сражаться,
поступать с пленными, относиться к уклоняющимся от сражения, Гримме
считает ее относящейся ко времени незадолго до битвы при Бедре[Grimme
Н. Mohammed., Th. 11. Einleitung in den Koran. Munster, 1895, S. 27.].
А Нельдеке, обратив внимание на места этой же «речи», где упор сделан
на посрамление уклонившихся от битвы, полагает, что она произнесена не
до, а после битвы при Бедре[Noldeke Th. Geschichte des Qorans. 2 Aufl.
bearb. von Fr. Schwally. T. I. Leipzig, 1909. S. 189.]. Отметив это
противоречие, Кашталева резонно заключила, что «если трудно решить,
сказана ли данная речь до сражения или после него, то еще труднее
решить, было ли это сражение битвой при Бедре или какой-нибудь
другой». В итоге Кашталева, сославшись на аяты 22, 24, 27, 28, 30-34 и
36 суры 47, пришла к новому заключению: «По контексту эти слова скорее
могут относиться к внутренним врагам Мухаммеда, уклоняющимся от битвы,
таящим недоверие к пророку в его же лагере, чем к его внешним врагам —
мекканцам»[Кашталева К.С. К вопросу о хронологии 8-й, 24-й и 47-й сур
Корана, с. 105.]. Полагая так, Кашталева указывает еще одну возможную
дату 47-й суры, 4-й аят которой заключает уже приводившийся нами
текст, позднее получивший известность как фанатический «стих меча»,
начинающийся словами: «А когда вы встретите тех…» (см. выше, с. 55).
Однако следующий, 5-й аят, как и аят 33, той же 47-й суры
истолковывает войну уже не как исполнение предписанного мусульманам
Аллахом истребления и покорения неверных (о чем читаем в «стихе
меча»), а как испытание верующих — «усердствующих и терпеливых». Это
же находим в тафсирах, комментариях Корана мусульманских богословов,
где содержится истолкование также уже упомянутой нами битвы при горе
Оход, относимой к более позднему времени, чем битва при Бедре.
Права Кашталева и в том, что в названных аятах Корана, как,
кстати, и некоторых других, можно найти «намеки на исторические факты,
относящиеся к III (мединскому. — Л.К.) периоду, в частности к эпохе
битвы при Оходе». Основательно и ее заключение, согласно которому
рассмотренные ею в Коране указания, относимые к тому же периоду, по
существу, «так же туманны, как и предыдущие». Установив это, Кашталева
вполне логично пришла к выводу, что «новый способ исследования требует
и новой хронологической классификации, основанной на материале этого
исследования»[Там же, с. 106, 108.].
Заключения Кашталевой не были случайны и в других вопросах.
Вместе с тем они отражали состояние исламоведения, и прежде всего
изучения раннего ислама и его главнейшего источника — Корана, в те
годы и не только в нашей стране.
В связи с этим небезынтересно вспомнить, что датский исламовед

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

отжившими традициями и на все, заимствованное извне… накладывает
свой отпечаток… Рабочий-мусульманин в Закавказье не вырождается, не
спивается — растет и поднимается с низов все выше и выше», —
констатировала статья «Мусульманин-рабочий», напечатанная 24 июня 1911
года в газете «В мире мусульманства», пытаясь одновременно и
заигрывать с рабочими, и «доказывать» им жизненность и
привлекательность ислама.
Рост пролетарского движения беспокоил идеологов ислама; они
боялись дальнейшего падения своего влияния на массы. Не случайно в
этой же статье содержится призыв поскорее подновить и подправить
обветшавшее в исламе. Пока не поздно, писал автор статьи, «нам важнее
всего освободить свою религию, ислам, от тех мертвящих форм, в которые
она закована, очистить от плевел, которые вплелись в нее… Наша
интеллигенция должна помнить, что на полях, на фабриках и заводах
миллионы ее темных братьев обрабатывают земли, куют железо и гибнут в
непосильной борьбе… Нужна им пища духовная». Переведенный на
татарский и некоторые другие восточные языки народов нашей страны
Коран, а также его новые истолкования и предлагались проповедниками
ислама реформистского типа в качестве такой «пищи».
Новое отношение к сулимым исламом райским благам росло у
бедняков-крестьян. Беспросветно тяжелая жизнь учила их, что нет и не
может быть равенства между богатыми и бедными, хотя бы и те и другие
были мусульманами, что ислам отнюдь не уравнивает, не «нивелирует…
состояния».
«Российские мусульмане, — писалось в социал-демократической
газете «Урал», выходившей в 1907 году в Оренбурге на татарском языке,
— точно так же как и все другие народы мира, безразлично, какую бы
религию они ни исповедовали, к какой бы нации ни принадлежали,
распадаются на классы. У мусульман также… имеются, с одной стороны,
помещики, и капиталисты, с другой — крестьянство и продающие свою
рабочую силу рабочие. Люди с одинаковыми экономическими интересами
составляют один класс. Интересы рабочего, продающего свою силу,
совершенно противоположны интересам его хозяина, покупающего эту
силу…»[Цит. по: Ибрагимов Г. Татары в революции 1905 года. Казань.
1926, с. 96-97.] И сегодня есть страны, где идеологи ислама пытаются
затемнить сознание людей утверждениями, будто «ислам нивелирует
нации», «мусульмане — одна нация», «ислам — образ жизни», «среди
мусульман нет классов и классовой борьбы», ислам открывает «третий
путь» развития и т. п.
Идеологов ислама страшило и то, что часть национальной
интеллигенции, согласная «с материалистическим пониманием жизни
человечества», переходит на позиции марксизма. Отмечая это, один из
фактических редакторов «В мире мусульманства», А.Г. Датиев, писал:
«Последователи ислама просыпаются. И я боюсь, что указанная часть
нашей интеллигенции отыщет причины этого пробуждения в «классовых
противоречиях» и пойдет навстречу этому пробуждению с теми принципами
«классовой борьбы», с которыми отправляются на любую фабрику, (на)
любой завод». Этого, по Датиеву, нельзя было допустить, и он стал
звать идти в народ «с Кораном и шариатом», а не с «Капиталом» Маркса.
«Если слова «мусульмане — братья», — добавлял Датиев, — страшны для…
части мусульманской интеллигенции, то можно легко заменить слово
«брат» приятным их сердцу словом «товарищ» и сказать себе, что
«мусульмане — товарищи»…»[В мире мусульманства. Спб., 1911, 11
ноября.]
В тесной связи с подобными выступлениями, направленными на обман
трудящихся, находились споры о новых переводах и толкованиях Корана.
Эти споры подогревались стремлением определенных кругов стран
распространения ислама, заинтересованных в буржуазных реформах, найти
им оправдание в Коране. Конституционный образ правления, в частности,
согласно новому тафсиру, оправдывался 153-м аятом 3-й суры Корана,
где, между прочим, сказано: «и советуйся с ними о деле». Вырывая эти
слова из контекста, не имеющего отношения к конституции и
демократическому строю, еще и теперь авторы разных политических
направлений пытаются оправдать ими как современные народные
демократические порядки, так и монархический строй.
Попытки приспособить тот или иной текст Корана к политическим или
этическим взглядам своего времени, вычитать в нем то, чего он вообще
не содержит, возникли давно. Еще в средние века часто один и тот же
текст двумя или тремя толкователями понимался и разъяснялся совершенно
по-разному. Поэтому даже в среде высшего мусульманского духовенства
находились лица, осуждавшие любое толкование Корана как бесполезное
занятие. Так, египетский богослов Абд аль-Ваххаб аш-Шарани (ум. в 1565
г.) в своей «Книге рассыпанных жемчужин о сливках наиболее известных
наук» пришел к выводу, что «ни для кого нет никакой пользы в чтении
чужого толкования (Корана), кому бы оно ни принадлежало»[Шмидт А.Э.
Абд-ал-Ваххаб-аш-Шараний и его Книга рассыпанных жемчужин. Спб., 1914,
приложение, с. 03.]. В «обоснование» этого скептицизма аш-Шарани, сам
немало занимавшийся толкованием Корана, привел следующий хадис, явно
сфабрикованный в позднейшее время:
«Переписал было какой-то человек во времена Омара ибн аль-Хаттаба
список Корана и под каждым стихом написал толкование его. Омар велел
его призвать, ударил его кнутом, а затем ножницами разрезал его список
(Корана) и сказал ему: «Подобный тебе (человек смеет) рассуждать о
смысле слова бога всемогущего и великого?»[Там же, с. 07.]
Мусульманское богословие воспело халифа Омара и его кнут[См.: Абд
ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам. Завоевание Египта. ал-Магриба и
ал-Андалуса. с. 186 и др.]. А немецкий исследователь ислама, приводя
предания о собственноручных расправах этого «праведного» халифа,
фальсифицируя историю, писал даже, что «никогда мусульманам не жилось
так хорошо, так блестяще, как под кнутом Омара»[Sachau Е. Uber den
Zweiten Chalifen Omar. — Sitzungsberichte der Preussischen Akademie
der Wissenschaften zu Berlin. 1902, 15, S. 299.]. Другие халифы,
преемники Омара, и духовенство также не соглашались на то, чтобы
верующие самостоятельно, без тафсира, разбирались в Коране. Причину
понять нетрудно: результаты такого разбора, как мы знаем, не могли
быть угодны мусульманскому богословию, беспристрастное рассмотрение
Корана во все времена неизбежно приводило к критике этой книги. Именно

поэтому тафсир, богословское толкование Корана, несмотря на критику,
продолжал существовать при поддержке господствующих классов. Широко
распространен он в исламе и в наши дни.
Не случайно в республиканской Турции задача нового истолкования
Корана была выдвинута в числе главных целей богословского факультета
Стамбульского университета. Этот факультет был открыт в 1924 году,
после упразднения Халифата.
Приспособление обветшавших религиозных учений и догматов Корана к
требованиям буржуазного общества преследуют в конечном счете и все те
новые толкования этой книги, которые во множестве появляются до сих
пор за рубежом. Они, между прочим, касаются и вопросов понимания
красочно описанных в Коране прелестей рая и ужасов ада. Рай и ад
Корана, согласно таким истолкованиям, — иносказания, передающие
переживания «души». Но, конечно, по существу эти новые интерпретации
ничего не меняют. Они оставляют неприкосновенной веру в то, что у
человека якобы есть какой-то нематериальный двойник — «душа». Иначе
говоря, авторы подновленных версий стремятся сохранить один из
основных догматов религии.
Представление об Аллахе как едином боге, творце мира, от которого
зависит все происходящее в природе и в жизни людей, возникло у арабов
в период формирования классовых отношений. Такое представление
утвердилось в сознании людей, по словам Ф. Энгельса, как
фантастическая «копия единого восточного деспота», сохранив пережитки
верований, по которым бог имеет антропоморфные черты. Подобное
изображение Аллаха соответствовало интересам господствующих классов
Халифата и других феодальных и феодально-теократических монархий. При
помощи таких представлений обожествлялась власть халифов и султанов,
которые именовались «тенью бога на земле его».
В наше время, когда в большинстве стран распространения ислама
установились республиканские порядки, когда поднялась политическая
активность масс, их культура, национальное и общественное
самосознание, развивается наука и техника, средневековые взгляды
отходят в прошлое.
Власть монополистического капитала безлика. И как бы отражая ее,
богословы наших дней на первый план выдвигают тексты Корана,
по-видимому, содержащие следы религиозно-философских (гностических)
влияний (24:35: «Аллах есть свет небес и земли»), а большинство других
мест толкуют как аллегории, 35-й аят 24-й суры, где об Аллахе
говорится как о чем-то безличном, хотя и охватывающем все
существующее, приводится теперь как своего рода девиз многих
богословских сочинений. То же и 103-й аят 6-й суры — «взоры не
постигают его [бога], но он постигает взоры», который толкуют как
якобы доказательство недостаточности человеческих чувств для
восприятия мира в его целостности и т. п., то есть в духе ненаучных,
принижающих человека идеалистических взглядов.
Готовностью представителей буржуазной науки всячески
способствовать реформам в исламе для сохранения его в подновленном
виде в качестве выгодного неоколонизаторам орудия объясняется то, что
в исламоведении стран Запада все чаще появляются призывы к
мусульманским организациям «критически» относиться к средневековым
«ценностям» ислама. Решение такой задачи, в частности, не раз
возлагалось на богословский факультет Анкарского университета,
открытый в начале 1949 года. «Если богословский факультет в Анкаре на
основе исследования источников предоставит место историческому
критицизму, то это будет большой выгодой для ислама, и Турция смогла
бы вернуться к вновь сформулированному шариату»[Jashke G. Eine
islamische Reformation in der Turkei? — Die Welt des Islams, N.S.,
1954, vol.3, э 3-4, S. 274.], то есть создать мусульманское
законодательство, отражающее интересы буржуазии.
В целях приспособления к изменяющимся условиям перед богословским
факультетом Анкарского университета была выдвинута также задача
«устраивать очную ставку духовных ценностей ислама с современными
науками…»[Die Welt des Islams, N.S., 1953. Vol.2, э 4, S. 305.]. Эта
затея не нова, и смысл ее ясен. Попытки «примирения» религии с наукой,
то есть фальсификация науки, не раз уже предпринимались и христианской
теологией, на пример которой, кстати, ссылается автор цитируемой
статьи. Однако времена, когда считалось, что знание Корана — высшая
добродетель и признак всесторонней образованности, прошли.
В странах Ближнего и Среднего Востока развиваются
секуляризационные процессы. Все более живой интерес проявляется и к
классическому наследству вольнодумцев и атеистов, в произведениях
которых содержатся вдумчивые, аргументированные соображения и доводы
по проблемам, в той или иной мере отраженным в Коране. Даже простой
перечень имен создателей этой жизнеутверждающей мысли не может не
сказать, сколь велико ее значение. В их числе рационалист,
естествоиспытатель, врач и философ Абу Бекр ар-Рази (865-925 или 934)
из города Рея (близ современного Тегерана), получивший в Европе
латинизированное имя Разес, не раз упоминавшиеся нами поэт и мыслитель
Абуль-Аля аль-Маарри из Сирии, ученый-энциклопедист Абу Рейхан Бируни
из Хорезма, философ, врач и поэт Абу Али ибн Сина из селения Афшана
близ Бухары, известный в Европе под именем Авиценны, философ,
астроном, математик и поэт Омар Хайям из Нишапура. философ, врач и
писатель из Гранады Ибн Туфайль, в Европе названный Абубацером, его
друг философ Ибн Рушд из Кордовы, прославленный европейцами под именем
Аверроэс, историк, социолог и видный государственный деятель Ибн
Хальдун из Туниса, и в наши дни поражающий своей разносторонностью и
эрудицией. Это и замечательные мыслители Нового и новейшего времени,
среди которых просветитель, основоположник азербайджанской драматургии
Мирза Фатали Ахундов, классики турецкой поэзии Тевфик Фикрет и Назым
Хикмет.
Неоценимый вклад в историю вольнодумной и атеистической мысли
внесли и классики Советского Востока — татары Мажит Гафури, Фатих
Амирхан и Галимджан Ибрагимов, азербайджанец Абдуррагим Ахвердов,
таджик Садриддин Айни, туркмен Берды Кербабаев и многие другие.
Существен взнос в эти проблемы и писателей современных зарубежных
стран, в том числе столь видных прозаиков, как Садек Чубак из Ирана и
Меши Селимович из Югославии.
В трудах передовых ученых и литераторов Востока о Коране
говорится уже не как о чем-то вневременном, «несотворенном», а как о
сочинении, представляющем определенную эпоху арабской литературы и
письменности наряду с другими ее произведениями. Для все большего
числа людей становится ясным, что только на основе передовых научных
знаний, а не религиозных догматов и учений, изложенных в книгах,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

прошлое»[Там же.]. Здесь лишь последняя фраза вызывает возражение. Ибо
арабы почитали своих предков, воспевали их героические деяния. Даже в
Коране, например, в 105-й суре — «Слон» можно прочесть о том, что при
защите родной земли им помогали и чудесные силы природы. Но позднее,
стремясь подчинить все сферы жизни исламской идеологии, духовные круги
пытались вытравить из памяти народа страницы доисламского прошлого.
Однако, как мы увидим позднее, из этого мало что получилось. Ведь,
помимо всего прочего, это пришло в противоречие и с историей
посланников и пророков Аллаха, в цепи которых пророк Мухаммед был
последним. Среди предшествовавших ему были и такие, о которых у арабов
сохранилось много воспоминаний, занимательных рассказов.
Другое дело — и это, конечно, было хорошо известно Д. Нильсену, —
что легенду о джахилийи порой с корыстной целью использовали и
европейцы, в частности те, кто раскапывал археологические ценности и
вывозил их в музеи столиц Запада. Так произошло, например, в
Месопотамии, в Ираке, где для этой цели распространили слух о том, что
докопались якобы чуть ли не до самого ада, до джаханнам, откуда
показались какие-то белые головы, чудовища, от которых, чтобы не
случилось какого-либо несчастья, надо поскорее избавиться. Не случайно
английский археолог О.Г. Лэйярд (1817- 1894) из раскопанного им в
столице древней Ассирии «в первую очередь решил отправить два крылатых
чудовища — одного быка и одного льва, — два самых маленьких и в то же
время наиболее сохранившихся из найденных им человеко-львов и
человеко-быков… Лэйярд буквально не знал, куда деваться от забот, а
для арабов увоз «идолов» был настоящим праздником, феллахи Нильской
долины провожали останки своих царей, увозимые (другим археологом. —
Л.К.) Бругшем в Каир, с плачем и стенаниями; арабы, собравшиеся у
холма Нимруд (у Тигра, на окраине Мосула. — Л.К.), оглашали
окрестности криками радости. Под эти крики гигантскую статую и
поставили на катки»[Керам К. Боги, гробницы, ученые. М., 1960, с.
243.].
Даже из этого небольшого сообщения видно, что все дело
заключалось в том, как «подготавливали» арабов их духовные «пастыри»:
и вот случилось так, что вроде бы в одинаковой ситуации в Египте
плакали, а в Ираке — радовались…
Четверть века назад, вскоре после того, как в Ираке был уничтожен
державшийся на английских штыках королевский режим, пишущий эти строки
был в Ираке, в том числе у холма Нимруд, и не раз слышал, с какой
грустью и возмущением арабы говорили о том, что им приходится
выставлять в музеях гипсовые копии произведений своего родного
искусства, вывезенных на Запад в период хозяйничанья здесь европейцев.
Окрепшее в борьбе за независимость своих стран национальное
самосознание народов Востока способствует правильному подходу и к
оценке исторического прошлого, в том числе памятников письменности.
Корана.
Бережное отношение к памятникам прошлого, тщательный учет фактов
истории — условия, выполнение которых трудно переоценить. Не считаясь
с ними, нельзя понять своеобразия исторического развития каждого
народа, своевременно и правильно оценить пробудившееся в нем
национальное самосознание, своеобразие культуры, любой сферы его
жизнедеятельности.
Изучение древней и раннесредневековой истории Аравии, успешно
развивающееся во второй половине XX века, помогает всесторонней оценке
социальных корней происхождения ислама. Раскопки в Йеменской Арабской
Республике и Народной Демократической Республике Йемен, проводившиеся,
в частности, советско-йеменской комплексной экспедицией в Хадрамауте,
подтверждают, что процесс постепенного перехода от многобожия к
единобожию, который был характерен для северо-западной и Внутренней
Аравии, имел место и на юге Аравии, и даже в весьма раннее время. Как
пишет один из участников названной комплексной экспедиции, «с середины
IV в. йеменские надписи почти не упоминают имен божеств, но возносят
хвалы, мольбы и благодарности единому и единственному божеству,
называемому просто «богом»… «милостивым»… «господином небес»…
«господином на небе и на земле»… «владыкой неба и земли».
Интересно и то, что местный монотеизм верующие не подменяли
чужеземным, завозным. «Те тексты, которые, без сомнения, являются
иудейскими, содержат четкие формулы, определяющие их религиозную
принадлежность: в них упомянут (народ) Израиль… (такие надписи
называют бога так же. — Л.К.) «господь иудеев»… Напротив,
христианские надписи Сумайфы Ашвы и Абрахи (правителей Южной Аравии,
связанных с Эфиопией. — Л.К.) упоминают Христа и мессию. Формуляр
южноаравийских надписей всегда очень четок, и всякие изменения в нем
значимы, поэтому неопределенность религиозных формул должна означать
подчеркнутое отличие религий неопределенных монотеистических надписей
от иудаизма и христианства. Они же показывают, что обе религии были
знакомы йеменцам. Нет сомнения, что их собственные представления
складывались под влиянием этих религий, но поначалу прямо с ними не
связывались, в частности, потому, что имели и свои йеменские
корни»[Пиотровский М.Б. Южная Аравия в раннее средневековье.
Становление средневекового общества. М., 1985, с. 155.].
И, напротив, как убедительно и настойчиво отмечает исследователь,
монотеизм у йеменцев находился в связи с монотеистическими течениями
во Внутренней Аравии, в частности в Хиджазе, в Мекке, с арабским
ханифизмом, о котором нам уже довелось говорить. «Ханифским, — по
мнению М.Б. Пиотровского, — можно считать и термин илах (илан),
употреблявшийся доисламскими поэтами, а в мусульманское время легко
переделанный в аллах. Аравийские предшественники ислама часто
употребляют и различные варианты формулы «господин неба и земли» (эта
формула есть и в 17-м аяте 13-й суры Корана, а в более
распространенном виде и в сурах 43:82, 45:35 — Л.К.). Наши сведения о
воззрениях и терминологии ханифов скудны и научно мало освоены, однако
на возможные перспективы сравнения указывает сходство многих формул
Корана и йеменских надписей»[Там же, с. 156-157.].
Таким образом, конкретный исторический материал также приводит к
выводам, которые давно напрашивались при беспристрастном подходе к
изучению Корана и позволяют считать, что монотеизм Корана вырос на
местной, арабской почве, а не завезен, как утверждается в христианской

и иудаистской миссионерской литературе, извне. Этот факт с конца 20-х
годов признается едва ли не всеми советскими исламоведами.
Еще упоминавшаяся выше К.С. Кашталева, анализируя работы
бейрутского профессора иезуита Анри Ламменса (1862-1937), подчеркивала
ущербность его мысли о том, что «по существу дело Мухаммеда есть
только адаптация (то есть буквально — прилаживание, приноровление. —
Л.К.) библейского монотеизма» и что этот взгляд «не покидает его и при
подходе к коранической терминологии… Весь вопрос сводится, таким
образом, к выяснению того, как был переработан Мухаммедом язык Библии
и других священных книг»[Кашталева К.С. Терминология Корана в новом
освещении. — Доклады Академии наук СССР. Серия В. Л., 1928, э1, с.
11.].
Кавказовед и арабист академик Н.Я. Марр (1864- 1934), одним из
первых откликнувшийся на этюды К.С. Кашталевой по терминологии
Корана[См.: Марр Н.Я. Арабский термин hanif в палеонтологическом
освещении. Предварительный набросок. — Известия Академии наук СССР.
VII серия, ОГН, 1929, э 2, с. 85-95.], широко подошел к освещению этой
проблемы. В работе «Расселение языков и народов и вопрос о прародине
турецких языков», впервые напечатанной в 1927 году в журнале «Под
знаменем марксизма», обратив внимание на высоту арабской культуры и ее
«изумительно гибкий язык», Н.Я. Марр писал: «Классический арабский
язык не имел никаких оснований уступать в универсальности любому
классическому языку Европы, греческому или хотя бы латинскому,
уступать по охвату своей выразительности и способности фиксировать в
скульптурно-выпуклых выражениях все виды и ступени мышления
человечества, удовлетворять как орудие общения всем потребностям
человеческой жизни, от грубо-материальных до высшей отвлеченности, от
интимно-сокровенных и узко-племенных до широкой мировой и
международной общественности… Даже религиозное предание, сообщая
миф, что Коран не сотворен, а дан самим богом готовым для проповеди,
имеет в виду содержание священной книги и ее безукоризненную
формулировку на этом чудном и еще тогда формально высокоразвитом
языке, арабском языке. Предание не имеет в виду создание в этот момент
с Кораном и самого арабского языка. Никто всего этого не отрицает и не
может отрицать. Никто не может отрицать и того, что факт существования
до возникновения ислама высокоразвитого арабского языка
свидетельствует о большой культурной работе в самой арабской племенной
среде, о каком-то длительном и мощном процессе внутренней общественной
жизни и внутреннем созидании внутренних же культурных факторов
готовившегося великого общественного сдвига. Однако, когда заходит
вопрос о возникновении мусульманской веры… источник происхождения
ищут в чужих древних религиях, маздаянской (иначе — древнеиранской
религии, маздеизме. — Л.К.), иудейской, как это ни странно, — даже в
христианской, но никаких систематических изысканий, серьезных попыток
связать религию ислама в целом с доисламской религиею, с доисламскими
верованиями самих арабов»[Марр Н.Я. Избранные работы. Л., 1937, т. 4,
с. 128-129.].
Этот взволнованный монолог ученого о достоинствах арабского языка
и культуры и одновременно о нерадивом отношении к их исследованию, а
также к изучению ислама, как, очевидно, почувствовал читатель, был
вызван стремлением положить конец допускавшейся односторонности. Не
случайно Н.Я. Марр тут же указал и на тех, кто, по его мнению, начал
прокладывать новую дорогу. Он поддержал уже известные нам этюды по
Корану Кашталевой, а также упоминавшегося выше датского ориенталиста
Дитлефа Нильсена, вместе с двумя другими учеными в 1927 году
опубликовавшего в Копенгагене «Настольную книгу по древнеарабской
археологии» («Handbuch der altarabisohen Altertums kunde»). Понимая,
однако, что это лишь первые ласточки нового взгляда на проблему, и
приветствуя их, Марр писал: «…Одна ласточка весны не делает»[Там же,
с. 129.].
Нельзя не признать, что приход этой весны задержался. И напротив,
сторонники трактовки ислама в духе известных нам взглядов Гейгера —
Герока — Гарнака и т. д. представлены теперь десятками работ новых
авторов. Один из них, Соломон Д. Гоитейн, из Принстонского
университета, повторяет вслед за Гарнаком, что «ислам — это
преобразование еврейской религии на арабской почве, после того как
сама еврейская религия подверглась аналогичной операции в общении с
иудейско-христианским гностицизмом»[Goitein S.D. Juifes et Arabes. P.,
1957, p. 53-54, со ссылкой на «Историю догм» Гарнака и повторяющих его
выводы авторов новейшего времени.]. Появились также работы, авторы
которых пытаются сблизить выводы сторонников определяющего влияния на
ислам иудаизма или христианства. Например, книга Йохана Боумана «Слово
о кресте и исповедании Аллаха» («Das Wort vom Kreuz und das Bekenntnis
zu Allah». Франкфурт-на-Майне, 1980), с подзаголовком: «Основа Корана
как послебиблейской религии». На службу этим взглядам поставлен
структурализм, которым этот автор оперировал в своих более ранних
трудах; название одного из них ясно определяет эту установку: «Ислам
между иудаизмом и христианством» («Der Islam zwischen Judentum und
Christentum»)[Der Islam als nachchristliche Religion. Wiesbaden,
1971.]. Итак, хотя бы «между», лишь бы не признать самостоятельного
формирования ислама.
Вообще изучение терминологии Корана, продолженное в послевоенное
время, как показывает краткий обзор зарубежной литературы, почти не
поднялось над уровнем регистрации заимствований, внешних влияний или,
как правильно определил его современный исследователь, «культурного
компаративизма»[Резван Е.А. Коран и доисламская культура (проблема
методики изучения). — Ислам. Религия, общество, государство. М., 1984,
46.]. Между тем та часть терминологии Корана, которую можно считать
результатом внешних воздействий, никогда не определяла его значения в
истории арабов и других народов Востока. К тому же вся эта
терминология рассматривается через биографию одного лица, в духе уже
известного нам западноевропейского толкования Корана, в противовес
исламской доктрине и реальному историческому развитию арабского языка
и литературы. Все это, как правило, сохраняется и в самых новых этюдах
на эту важную источниковедческую тему, правильное решение которой,
естественно, связано и с задачей создания научно обоснованной
хронологии сур и аятов Корана.
Нерешенность этой научной проблемы и ее подмена слепым
следованием западноевропейской традиции подчас ставила в трудное
положение даже признанных исламоведов. Так, Е.А. Беляев (1895-1964) в
посмертно изданном труде «Арабы, ислам и Арабский халифат в раннее
средневековье» о первоисточниках, и прежде всего о Коране, писал:
«Установление точной датировки Корана и выяснение источников, из

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

время, но часто еще и теперь определяется целями миссионерства и тесно
связанного с ним колониализма и неоколониализма.
Крах колониальной системы империализма внес немало позитивного в
жизнь народов Ближнего и Среднего Востока, разбудил и поднял на
принципиально новую высоту историческое самосознание и национальные
интересы освободившихся народов, побудил их объективно оценить прошлое
и настоящее своих стран, чтобы наметить возможные пути в завтрашний
день, в будущее.
То, что достигнуто, еще только начало. Но оно вдохновляет и
диктует необходимость найти справедливый, взвешенный подход к теме,
освещаемой и в данной работе.
Немалое значение для правильного понимания этого вопроса может
представить изучение социальной роли догматов, учений и
законоустановлений Корана, как и вообще ислама, в период становления и
истории социалистического общества.

Истоки ислама и пророки в Аравии

Возник ислам в Азии на Аравийском полуострове, в его западной
части — области Хиджаз, в начале VII века. Здесь в то время в древних
городах Мекка и Йасриб (с эпохи ислама — Медина, что значит по-арабски
«город», мадина) жили арабы и сравнительно небольшие группы других
народов, исповедовавших древнеаравийские политеистические культы и
частично христианство, иудаизм и зороастризм.
В Хиджазе и в смежных с ним областях Аравии происходило
разложение патриархально-родового строя и формирование классового
общества. В отдельных местах полуострова уже длительное время
существовали рабовладельчество и работорговля, а в некоторых областях,
особенно на юге, появились зачатки раннефеодальных форм эксплуатации.
Уже более века в жизни арабов чувствовалось назревание значительных
идейных и социальных сдвигов, перемен, получивших отражение едва ли не
во всех сферах их бытия. Обострение этих процессов в немалой мере было
связано с событиями, происходившими не только в самой Аравии, но и в
смежных с нею странах. Дело в том, что народы обширного Аравийского
полуострова, расположенного на стыке Азии, Африки и Средиземноморского
бассейна, издавна были вовлечены в торговые, политические и культурные
связи с близкими и далекими странами Востока и Запада. Особое значение
для них в столетия, непосредственно предшествовавшие возникновению
ислама, имели отношения с двумя крупнейшими государствами региона —
Ираном и Византией. В свою очередь каждая из этих монархий, учитывая
экономическое и стратегическое значение Аравии, стремилась установить
над нею свое господство — прямое или косвенное, используя для этой
цели своих сателлитов как на севере, так и на юге полуострова. Задача
противодействия агрессивным намерениям соседних Ирана и Византии в
немалой мере способствовала возникновению нескольких союзов арабских
племен, действия которых порой становились весьма эффективными, но,
как правило, сами эти союзы были недолговечными, эфемерными. Вместе с
тем образование почти каждого из союзов племен, отражаясь в сфере
идеологии, по условиям времени сказывалось и на их религиозных
воззрениях, культе. Возникновению племенных объединений порой
предшествовала деятельность проповедников, выступавших в роли пророков
и прорицателей и широко использовавших религиозные мотивы.
Процесс разрушения обычаев и культов патриархально-родового строя
был весьма длительным и протекавшим не одновременно в разных областях
Аравии. Их преодоление продолжалось века и до сих пор не всюду может
считаться полностью завершенным.
Общественные перемены, находившие выражение в росте
объединительных стремлений арабских родов и племен, в области религии
проявились в усилении тенденции централизации их древних культов.
Храмы и боги наиболее сильных родов и племен стали занимать главное,
господствующее положение в обществе. Храмы и боги слабых, зависимых
родов и племен оказались в положении второстепенных святилищ и богов.
Со временем они уничтожались или сохраняли лишь ограниченное, местное
значение. Незавидная участь многих из этих святилищ и их богов позднее
была описана арабскими авторами. Немалый интерес представляет одно из
первых сочинений на эту тему — «Книга об идолах» («Китаб аль-аснам»)
Хишама ибн Мухаммеда аль-Кальби, историка конца VIII — начала IX века,
к материалам которого мы еще обратимся.
Находившийся в Мекке — крупнейшем торговом и культурном центре
Хиджаза — древний храм Кааба, названный так по внешнему виду,
напоминающему сооружение кубической формы (по-арабски «каъба» —
игральная кость, куб), стал одним из важнейших религиозных центров
Западной Аравии. Еще задолго до возникновения ислама к этому храму
совершалось религиозное паломничество арабов. Господствовавшее в Мекке
племя курейшитов (курейш, корейш), среди знати которого были крупные
торговцы, ростовщики и рабовладельцы, образовало особое
«товарищество», или союз, занимавшееся караванной торговлей. Как
отмечено в Коране, они отправляли караваны «зимой и летом» (106: 2). В
окрестностях Мекки курейшитами устраивались ярмарки, на которые
съезжались представители многих родов и племен. Время этих ярмарок,
длившихся четыре месяца в году, объявлялось священным. Любые военные
столкновения, нападения друг на друга ради мести или грабежа торговых
караванов были под строгим запретом. Нарушения этого запрета (харам)
осуждены от имени бога в Коране (29: 67).
Сосредоточив в Мекке и ее окрестностях ряд заповедных мест —
масджидов, считавшихся священными, племенная и жреческая знать
курейшитов добилась ежегодного участия обитавших поблизости арабских
родов и племен в ярмарках и паломничествах, проводившихся в Мекке и ее
окрестностях, и тем самым усилила свое экономическое, политическое и
идейное влияние на других арабов. Последнее нашло отражение в ряде
преданий, в частности в том, где рассказывается о находившихся в Каабе
ко времени возникновения ислама 360 изображениях божеств различных
арабских родов и племен, количество которых позднее стало связываться
с числом дней в году. Ключи от Каабы и руководство совершавшимися в
ней богослужениями удерживались в руках рода хашим племени курейшитов;
потомки его сохраняют эти ключи и в настоящее время.
Меры, которые курейшиты принимали для распространения «духовного»

воздействия своего храма, по-видимому, способствовали также появлению
легенды, усматривающей в культе Каабы источник почитания камней и
истуканов по всей Аравии. Так, в упомянутой «Книге об идолах»
аль-Кальби эта легенда подкреплена рассказом о доисламском пророке
Аллаха Исмаиле, сыне Ибрахима, образ которого в Коране и в
общесемитических истоках близок библейскому патриарху Аврааму.
Согласно Корану, Исмаил вместе с отцом «положил основание» Каабы,
воздвиг ее (2: 121). А затем у поселившегося в Мекке Исмаила, как
пишет аль-Кальби, появилось «многочисленное потомство», которое со
временем изгнало из Мекки жившее там племя амаликитов (амалик); но и
после этого город оказался для потомков Исмаила тесен «и начались
между ними столкновения и вражда, и одни из них изгнали других. И те
разошлись по стране в поисках пропитания». И вот-де от них и пошло
поклонение «истуканам и камням», ибо «никто не покидал Мекки, не взяв
с собой камня из Святилища (из почитаемой округи мекканской Каабы. —
Л.К.). И где бы они ни селились, они ставили этот камень и обходили
вокруг него, как обходили вокруг Каабы, желая снискать этим ее
милость. А еще они почитали Каабу и Мекку и совершали хаджж и
умру»[Хишам ибн Мухаммад ал-Калби. Книга об идолах (Китаб ал-аснам).
М., 1984. с. 14.], то есть поддерживали древние, сохраненные и в
исламе общее и малое паломничества.
Эти доводы аль-Кальби повторены и в старейшей из дошедших до нас
биографий пророка Мухаммеда — «Книге жития посланника Аллаха» («Китаб
сират расуль Аллах») басрийца Ибн Хишама (ум. в 834 г.),
переработавшего более старую, не дошедшую до нас «Книгу военных
действий и жития (пророка)» Ибн Исхака из Медины (704-767 или 768).
Культ камней и идолов существовал не только в Аравии, и его
распространенность объясняется не столь просто, как полагал
аль-Кальби. Но примечательно, что арабский историк и в то далекое
время искал естественную причину распространения фетишизма,
приписывания сверхъестественной силы камням и вытесанным из них
идолам. Отраженное в Коране, это заблуждение, порожденное отсталостью,
беспомощностью древнего человека в борьбе с природой, в пережиточных
формах дожило до последних десятилетий XX века. Достаточно вспомнить
почитаемые и в наши дни в исламе черный камень — аль-хаджар аль-асвад
— куски лавы или базальта метеоритного происхождения, теперь
вмурованные в восточную стену Каабы и скрепленные каменным барьером и
серебряным обручем на высоте полутора метров; камень «стояние
Ибрахима» — макам Ибрахим — во внутреннем дворе той же Большой
мекканской мечети, а также находящийся там же «счастливый камень» —
аль-хаджар аль-асъад, и т. д. Вера в магическую силу этих камней и
совершаемых к ним хаджжа и умры и других обрядов до сих пор
подогревается исламскими богословами, прибегающими в этих целях к
подновленным истолкованиям древних сказаний о пророке Ибрахиме и его
сыне Исмаиле, который почитается и в качестве родоначальника всех
северных арабов. А о черном камне и ныне сообщают как об окаменевшем
ангеле, спущенном из рая. Он-де в день страшного суда оживет и
предстанет в роли заступника за целовавших его верующих. Кстати, вся
видимая поверхность этого камня отполирована и почернела, по-видимому,
от бесчисленных прикосновений и поцелуев паломников.
Впрочем, очень рано среди мусульман возникло и скептическое
отношение к культу камней, проявилась его трезвая оценка. Даже то, что
черный камень ныне не целый, а состоит из трех сравнительно больших и
нескольких мелких искусственно скрепленных кусков, — следствие далеко
не одинакового отношения к этому фетишу со стороны верующих. Во всяком
случае, недоверие к чудесным возможностям черного камня, очевидно,
весьма рано приобрело влиятельных сторонников. Об этом говорит, в
частности, очень мягкое, своего рода «компромиссное» возражение
противникам его культа, с которым якобы обратился к черному камню Омар
ибн аль-Хаттаб, второй из четырех первых «праведных» халифов,
правивший в Медине в 634-644 годах. Он будто бы сказал: «Конечно, я
знаю, что ты только камень, который не может принести ни пользы, ни
вреда («так обычно характеризуются в Коране идолы», — добавил от себя
опубликовавший это изречение венгерский академик Игнац
Гольдциер, 1850-1921. — Л.К.), — и если бы я не видел, что пророк тебя
целовал, то я бы тебя больше никогда не целовал»[Goldziher I. Die
Heiligenverehrung in Islam. — Goidziher I. Muhaminedanische Studien.
Halle a. S., 1889, S. 369.].
Выдающийся арабский поэт и мыслитель Абу-ль-Аля аль-Маарри
(973-1057 или 1058) из Сирии в своем сборнике стихов «Обязательность
необязательного» («Лузум ма ля йалзам», или, короче, «Лузумийят»)
связал культ камней в Мекке с представлениями и обычаями разных
народов и с их религиями. Относясь к исламу как к одной из религий,
сменяющих в обществе с течением времени одна другую, Абу-ль-Аля был
чужд нетерпимости к другим вероисповеданиям. С завидной объективностью
он относился к заблуждениям последователей любой веры — христианства,
иудаизма, зороастризма и ислама. Он писал:

Твердят христиане: «Всесилен Христос».
Ну, как не дивиться той силе!
Какой бы всесильный безропотно снес,
Когда его смертные били!
Нам хвалят евреи свое божество,
О добром твердят Иегове.
Он добрый? Как странно! Тогда отчего
Он требует жертвенной крови?!
Обряды персидские дико смешны.
Царю удивляюсь Хосрову[Поэт имел в виду, очевидно,
древнеиранского шаха Хосрова II Парвиза, правившего в 591-628 гг.]:
Ведь, чтобы «очиститься», персы должны
Умыться… мочою коровы.
Разумностью, логикой веры своей
И ты не хвались, мусульманин!
В дороге пройдя мимо сотен камней,
Лишь в Мекке целуешь ты камень.
Религия хитрым сплетением слов
Силки для людей расставляет.
Различны силки — неизменен улов:
Глупец в них всегда попадает.

(Перевод В. Демидчика)

В культе мекканской Каабы (как, впрочем, и в культах других

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

природы, — писал В. И. Ленин, — это глупая побасенка… Никакого
золотого века позади нас не было, и первобытный человек был совершенно
подавлен трудностью существования, трудностью борьбы с природой»[Ленин
В.И. Полн. собр. соч., т: 5, с. 103.].
Позднейшее предание ислама развило учение об оставшемся позади
«золотом веке». Так, слова Корана о том, что Адам и его жена до
грехопадения не замечали наготы, послужили поводом для рассказа, будто
Адам был введен в рай в одежде. Аллах-де после сотворения и
одушевления Адама обрядил его в райские одежды, а ангелы, усадив на
трон, сто лет носили Адама на своих плечах по небесам. Затем Аллах
сотворил для Адама крылатую лошадь из белого мускуса, названную
Маймуна (счастливая); одно крыло у нее было из жемчуга, другое — из
коралла. Ангелы Джибриль, Микаиль и Исрафиль, усадив на Маймуну Адама,
вновь катали его по всем небесам. Нетрудно заметить, что в этом
предании, изложенном, например, в не раз издававшейся на арабском
языке книге «Дакакиль-ахбар ва хакаик аль-игтибар» кадия Аби Абдуллы
Кулаги, миф переплетен с элементами сказки, в жизни создателей которой
— кочевников лошадь имела большое значение. Свое желание возможно
скорее преодолевать пространство они выразили в красочном образе
крылатого коня (вспомним «тулпар» в сказках народов Средней Азии и
Казахстана).
Однако, если в народном творчестве этот сюжет, как правило,
возвеличивает творческие силы человека, его разум, благородство,
стремление к взаимной выручке, гуманность, то в Коране эти светлые
чувства затенены, принижены мыслью о том, что, сколько бы человек ни
старался, ничего хорошего он не создаст. Ибо, как гласит «слово
Аллаха», «знайте, что жизнь в здешнем мире есть обманчивая утеха,
обольщение, суетный наряд, тщеславие между вами, желание отличиться
множеством имущества и детей: она подобна тем произрастаниям при
дожде, которые собой пленяют земледельца, потом увядают, после того
видишь их пожелтевшими, напоследок делаются сухими стеблями… Жизнь в
здешнем мире есть только обманчивое наслаждение» (57:19-20).
Эти мотивы Корана отражают настроения людей, видевших, что народ
томится в нищете и голоде, тогда как захватившая власть знать чинит
насилие и самоуправство, поддерживает рабовладельцев и ростовщиков,
продажность и корыстолюбие. Но эти люди не находили выхода из тяжелого
положения. Такое случалось в истории разных стран и народов.
Обилие в «слове Аллаха» подобных настроений, связанных с
обещаниями близких перемен в жизни арабов и наступлением «конца мира»,
светопреставления, привело отдельных исследователей к выводу о том,
что Коран (за исключением тех его мест, которые имеют законодательный
характер и по времени своего происхождения являются более поздними)
есть новый «Апокалипсис», «откровение о конце мира». Этот взгляд
развит французским исламоведом Полем Казанова в его книге «Mohammed et
la fin du monde» (Paris, 1911) и затем нашел отражение в некоторых
работах упоминавшегося выше египетского ученого и писателя Таха
Хусейна. Любопытно в этом смысле и «важное примечание» А. Массэ,
сделанное им при анализе Корана периода «до хиджры» в книге «L’lslam»
(Paris, 1930, р. 82; ср. 2-е изд. русского перевода с 6-го
французского издания: Массэ А. Ислам. Очерк истории. М., 1963, с. 78):
«…прежде всего, главная идея Магомета была не провозглашением
единобожия, но объявлением приближения последнего часа…» На наш
взгляд, едва ли правильно отделять проповедь о «приближении последнего
часа», имевшую место в период возникновения ислама, от провозглашения
единобожия. К тому же мессианские и эсхатологические места Корана,
часть которых, безусловно, древнего происхождения, могли быть затем
усилены при его редактировании, расстановке в нем диактрических
знаков, оформлении как книги. Нужно иметь в виду, что ожидания
наступления «последнего часа» и связанных с ним крутых перемен не раз
были и позднее, например, вера в то, что Халифату арабов суждено
просуществовать лишь сто лет. Известно, что подобный «религиозный
психоз» наблюдался и в католических странах Западной Европы накануне
1000 года.
Как мы знаем, в Коране действительно говорится о «часе» и о том,
что он близок. «Я (Аллах. — Л.К.) готов его открыть, чтобы всякая душа
получила воздаяние за то, о чем старается!» (К., 20:15-16). Однако
история подтвердила, что не мотивы, связанные с ожиданием
светопреставления, содержавшиеся в проповедях пророков раннего ислама,
сплачивали и поднимали народ на борьбу против угрозы чужеземного ига,
за объединение арабских родов и племен, не они отражали процесс
«пробуждающегося арабского национального чувства»[Маркс К., Энгельс Ф.
Соч., т. 28, с. 222.], которое подогревалось вторжениями иноземцев на
земли арабов.
Безнадежность, отчаяние, мысли о том, что спасение и воздаяние
придут после смерти, никогда не поднимали на борьбу, не служили
надежной поддержкой людям. Если считать, что «жизнь ближайшая», то
есть единственная земная действительность, «только пользование
обманчивое», как написано в Коране (К., 57:19-20), то стоит ли за
обман бороться? Коран же эту мысль еще подогревает домыслом о том,
что, «кто желает посева для ближней (иначе говоря, земной жизни. —
Л.К.)… нет ему в последней (посмертной. — Л.К.) никакого удела!»
(К., 42:19). «О люди! — предостерегает Коран. — Бойтесь господа вашего
и страшитесь дня, когда родитель не возместит за ребенка и рожденный
(от него. — Л.К.) не возместит ничем за своего родителя! Поистине,
обетование Аллаха — истина; пусть же тебя не обольщает жизнь
ближайшая…» (К» 31:32-33), — эта единственная земная жизнь.
По Корану получается, что призвание человека не в труде, который
был бы полезен ему, его семье, роду, племени, нации, всему обществу,
не в совместной борьбе людей разных народов и стран за лучшую жизнь, а
в том, чтобы, безропотно перенося любые невзгоды, беспощадный гнет
эксплуататоров, обратить свои помыслы на личное «спасение» в загробной
жизни, которая якобы наступит после смерти. Не к такому ли идеалу
зовут те, кто, подобно, например, Абу-ль-Караму аль-Андарасбани,
богослову и мистику, составившему на арабском языке биографический
словарь аскетов и подвижников, которые «словом и делом выражали полное
равнодушие к земным благам… старались меньше и реже есть, пить,
спать, улыбаться и даже разговаривать, больше молиться, плакать и

уединяться»? Один из них даже «по 10 лет не улыбался, другой проводил
все ночи в молитвенных бдениях, третий роздал все деньги и отпустил на
волю рабов (выходит, был рабовладельцем! — Л.К.), четвертый упорно
отказывался от должности судьи, пятый не обратил внимания на
землетрясение во время молитвы и т. п.»[Халидов А.Б. Биографический
словарь ал-Андарасбани. — Письменные памятники Востока. 1971. М.,
1974, с. 147.].
Аль-Андарасбани жил в Хорезме в XII веке. Однако факты, подобные
описанным им, встречались и значительно позднее. Даже и пишущий эти
строки помнит описанный в газете случай, как в Казани в 1926 году
обворовали квартиру в присутствии хозяйки-мусульманки,
воспользовавшись тем, что она в силу своей религиозности, стараясь не
нарушить предписаний шариата, не прекратила исполнявшегося ею намаза,
молитвы[См.: Климович Л. Классовая сущность ислама. — Антирелигиозник,
1927, э11, с. 23.].
Отпускали рабов, крепостных перед смертью порой и люди, не
отличавшиеся религиозностью, по своему великодушию, из гуманных
соображений. У Андарасбани же восхваляется случай, вызванный
эгоистическими мотивами, ожиданием посмертного воздаяния, то есть та
сторона религии, которая с позиций человеколюбия неизменно осуждалась.
Вот что писал основоположник турецкой революционной поэзии Назым
Хикмет (1902-1963) в автобиографическом романе «Романтика», поясняя,
почему его главный герой Ахмед порвал с исламом.
«После окончания школы-интерната — там молитвы и соблюдение поста
были обязательными — я бросил и намаз и пост. Да и Коран-то никогда
толком не мог прочесть… Но я был набожным. Говоря точнее, я даже и
не думал о том, что бог может и не существовать. Потом однажды я
подумал, что верующие совершают благие дела лишь в надежде на награду
от господа бога, в надежде на то, что они попадут в рай, обретут
бессмертие. А грехов они избегают потому, что боятся наказания, боятся
угодить в ад. Меня, словно сам я никогда не был верующим, поразила эта
неволя, на которую обрекает себя каждый верующий, поразил их эгоизм.
С тех пор по сей день Ахмед старался делать все свои дела, не
заботясь о награде и не опасаясь наказания»[Хикмет Н. Романтика. М.,
1964, с. 11.].
Мотивы принижения земной жизни, обещаниями сладостной посмертной
пронизывают весь Коран. «Здешняя жизнь — только игра и забава; будущее
жилье лучше для тех, которые богобоязненны» (К., 6:32); «О народ мой!
Ведь эта ближняя жизнь — только пользоваиие, а ведь будущая — дом
пребывания» (К., 40:42): «…они радуются ближней жизни, но жизнь
ближайшая в отношении к будущей — только временное пользование!» (К.,
13:26).
Судя по Корану, большое внимание этим мотивам уделялось потому,
что такие утверждения проповедников ислама встречали резкие возражения
со стороны слушавших их в Мекке и Медине не только многобожников, но и
людей, которых именовали дахритами (дахрийа). Это были люди,
отрицавшие загробную жизнь, считавшие, что есть только одна земная
жизнь, ограниченная для каждого человека определенным периодом: «губит
нас только время» (К., 45:23). В 17-й суре Корана, относимой к
объявленным пророком Мухаммедом в Мекке, читаем и о том, что
«большинство людей не хотят принимать, единственно из-за неверия»,
«различные примеры», которые приводятся им проповедником. Они говорят:
«Никогда мы тебе не поверим, до тех пор, пока ты не изведешь из земли
источника, или не будет у тебя сада из пальм и виноградных лоз, и
посреди него не велишь течь ручьям, или не извергнешь на нас неба, как
ты утверждаешь, кусками[Имеются в виду метеориты, или болиды,
появление которых, как следует из Корана, считалось проявлением гнева
бога, его кары (см. 34:9 и др.).], или не приведешь Аллаха с ангелами,
или не будет у тебя дома из золота, или не поднимешься на небо. И мы
не поверим до тех пор твоему восхождению, пока не ниспошлешь к нам
оттуда книгу, которую мы сможем прочитать» (17:91-95).
Эти настойчивые возражения проповедникам новой веры перекликались
с вольнодумными традициями, возникшими задолго до ислама и отраженными
в ряде памятников Древнего Востока, таких, как клинописные таблички
Ниневийского архива, «Песнь арфиста» из Древнего Египта,
многочисленные философские сочинения Древней Индии и т. д.
Так, в Древнем Египте написаны произведения, в которых высказано
неверие в существование загробного царства и вечной жизни, люди
призываются к наслаждению всеми радостями здесь, на Земле. Умерев,
говорит поэт, «никуда ты не выйдешь, чтобы увидеть солнце». Подобная,
в основе своей вольнодумная, атеистическая мысль выражена в
стихотворении, созданном в Древней Индии:

Пока живем, да будем счастливы!
Того тут нет, кто не помрет.
Когда же он помрет
И в пепел обратится, —
Откуда вновь ему явиться?

Академик Ф.И. Щербатской (1866-1942) писал о философах Древней
Индии: «Нигде, пожалуй, дух отрицания и возмущения против оков
традиционной морали и связанной с ними религии не выразился так ярко,
как среди индийских материалистов»[Щербатской Ф.И. К истории
материализма в Индии. — Восточные записки. Л., 1927, т. 1, с. 1.]. В
подтверждение своей мысли он приводит красноречивые «стихотворные
тезисы индийского материализма». Например:

Три автора составили священное писание,
Их имена суть шут, обманщик, вор.

«Большинство индийских философов… были убеждены, что никакого
бога вообще не существует, и активно стремились доказать это», — пишет
видный современный философ-марксист Индии Д. Чаттопадхьяя. Мыслители
Индии, продолжает он, создали произведения, которые «без преувеличения
можно назвать самой богатой атеистической литературой древнего и
средневекового мира»[Чаттопадхьяя Д. Индийский атеизм. Марксистский
анализ. М., 1973 с. 23.]. Те же тенденции можно наблюдать и во многих
произведениях, созданных в странах распространения ислама. Тем более
что и здесь они опирались на опыт народа, на его повседневные
наблюдения, расширявшие кругозор, повышавшие и углублявшие
аргументацию авторов этих произведений.
Возражения в Коране могли исходить от людей, знавших легенды
проповедников зороастрийской религии, которые утверждали, будто в

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Франте Буль (1850-1932) в заключительной главе своей монографии «Das
Leben Muhammeds» («Жизнь Мухаммеда») писал о Коране как о «несомненно
подлинном и верном источнике, единственно абсолютно правильном
контроле над другими сведениями».
«К сожалению, — добавил он тут же, — ценность этого пособия
сильно ограничена рядом присущих ему своеобразий». В числе их, прежде
всего, редкость «ясных и недвусмысленных» исторических ссылок,
«собственные имена встречаются как исключение»; если они и
подразумеваются, то «в анонимной неопределенности». «Важные события и
обстоятельства» упоминаются бегло, а не представляющим исторической
ценности «пророческим легендам» отведено несоразмерно большое место.
«Откровения разбросаны в беспорядке, так что не только трудно точно
датировать отдельные разделы, но иногда трудно отличить мекканские от
мединских»[Buhl F. Das Leben Muhammeds. Leipzig, 1930, S. 366-367].
Таким образом, если Кашталева пришла к выводу, что, следуя методу
контекстового изучения терминологии и хронологии Корана, «опереться на
способы доказательства классической критики текста представляется
затруднительным»[Кашталева К.С. К вопросу о хронологии 8-й, 24-й и
47-й сур Корана, с. 106.], то и выводы представителя «классической
критики» невольно приблизились к подобному заключению. Характеризуя
состояние исследования раннего ислама, Ф. Буль считает его таким, что
при анализе Корана оно заставляет исламоведа «весьма беспомощно
стоять» перед главным источником, если не пополнять его данными
преданий. Жалоб на недостаток или неполноту преданий быть не может —
их число «огромно; но трудность заключена в том, как отделить истинные
от фальшивых, так как здесь вмещается столько лжи, сколько нет во
многих других областях литературы человечества»[Buhl F. Das Leben
Muhammeds, S. 367.].
Подобное положение в большой мере сложилось из-за формального
подхода к собиранию сборников преданий (сунна), в каждый из которых
входили порой многие сотни и даже тысячи сообщений — хадисов (у шиитов
— хабаров). Первая часть любого сообщения содержала иснад — цепь имен
передатчиков, причем следили прежде всего за тем, кто и кому передал
сообщение, оставляя в тени главное — суть сообщения, его содержание
(матн). Швейцарский арабист Адам Мец (1869-1917), обратившись к
первоисточникам, выписал оттуда немало курьезов, допущенных при
составлении таких сборников. «До каких тонкостей дошла в них
критическая техника, — писал он, — показывают сочинения аль-Хатиба
(аль-Багдади, Х в. — Л.К.): «Об отцах, которые передавали хадисы по
словам их сыновей» и «Книга сподвижников пророка, которые передавали
хадисы по словам последующего поколения»[Мец А. Мусульманский
Ренессанс, 2-е изд. М., 1973, с. 165.].
Еще исследования венгерского востоковеда И. Гольдциера и
голландца X. Снук-Хюргронье (1857-1936) выявили, сколь неправильно
игнорировать такие факты. Опыт исследования источников раннего ислама
должен быть учтен и при анализе главного из них — Корана. Без этого не
может быть и правильного подхода к задаче его полноценного
комментирования и адекватного перевода.
Слабости в изучении раннего ислама, естественно, отразились на
состоянии исследования Корана и уровне переводов «слова Аллаха». Все
чаще стали появляться переводы, особенно на европейские языки, с
оригинальной последовательностью его сур, отражающие эстетические,
«вкусовые» и т. п. пристрастия их истолкователей. Из английских
переводов к ним можно отнести перевод-интерпретацию Корана в стихах
востоковеда А. Арберри[Arberry А. J. The Koran Interpreted. I-II.
L-N.Y., 1955.], в котором традиционные обозначения глав, «мекканская»
или «мединская», вообще отсутствуют. Однако в данном случае трудно
расценить это как шаг вперед, так как автор интерпретации, выдвигая
правильную задачу понимать Коран не только в деталях, но прежде всего
в целом, решает ее, исходя из религиозной традиции, идет не столько
путем науки, сколько путем «мистического приближения»[Ibid., II, p.
16.]. Более строг и за сравнительно небольшими исключениями следует за
схемой хронологического порядка сур уже упоминавшегося нами немецкого
семитолога Т. Нельдеке перевод на английский язык Н. Давуда,
выдержавший несколько изданий в популярной серии классики «Пингвин»
(1956, 1959, 1961)[The Koran. Translated by N.J. Dawood. L. —
Tonbridge, 1961.]. Перевод предваряет «Хронологическая таблица главных
событий в жизни Мохаммеда»[Ibid., p. 13.], по-видимому, призванная
подчеркнуть независимость Н. Давуда от мусульманской догмы. Нет в этом
переводе и деления сур на аяты.
О том, сколь осложнена была к этому времени проблема выяснения
хронологической последовательности сур и аятов, можно судить и по
последнему русскому переводу Корана академика И.Ю. Крачковского,
изданному посмертно в 1963 году. В заголовках сур и здесь нет указания
«мекканская» или «мединская», но вслед за переводом дан
«Хронологический порядок сур», воспроизводящий схему Нельдеке-Швалли.
Однако лишь внимательный читатель, проштудировав следующие за этим
«Комментарии», занимающие 145 страниц петитом, сможет получить
представление, с какой долей оговорок и скептицизма приходится
относиться к приведенной хронологической таблице.
Вот несколько примеров. Из 218 примечаний к суре 2 — «Корова» 19
относятся к хронологии. В примечании 1 эта сура, в соответствии с
мусульманской традицией и схемой Нельдеке-Швалли, определена как
«старейшая мединская», а из примечания 6 к ней узнаем, что ее аяты
19-37, «может быть, мекканского происхождения». Дальше в примечании 55
сказано, что часть аята 79 один из исследователей (Барт) «считает
вставкой». Подобные замечания сделаны и в примечаниях 66, 94, 133, 146
к другим аятам. Примечание 101 гласит, что аяты «148-152 моложе
[других частей суры]…», а 103 примечание, что аят «153 не на
месте…». В примечании 106 указано, что «аяты 158-162 — мекканские;
может быть, [они -] начало суры…». В примечании 147 сказано, что аят
«199 не определяется хронологически», а аят 206 «может быть…
мекканский» (примечание 151), то же и об аяте «211, может быть,
другого времени…» (примечание 157), а в аяте 262 слово «великий» —
арабским шрифтом — «кабир, судя по смыслу, [это -] поздняя вставка…»
(примечание 162), аяты «285 и 286 могут быть и мекканскими и
мединскими…» (примечание 215).

Примечания к суре 3 — «Семейство Имрана», также считающейся
мединской, начинаются с фразы: «Когда [прочтена] первая часть, ст.
1-86, неизвестно; после сражения при Бадре». Есть тут и такие
комментарии, как к 66-му аяту: «вставка, нарушающая связь» (примечание
45); к 100-му аяту: «добавление Усмана» (примечание 63; имеется в виду
третий халиф Осман); к 125-130-му аятам: «ст. 125-130 неизвестного
происхождения…» (примечание 73); к аяту 132: «…цитата Абу Бакра
(первого халифа. — Л.К.) после смерти Мухаммада» (примечание 78) и
т.д.
Та же примерно картина и в примечаниях к «мекканским сурам». Вот
сура 96 — «Сгусток»: «По мусульманской традиции… первая [сура]
(переданная в ночь предопределения — лайлат аль-кадр. — Л.К.)…
Большинство ученых [полагают так же], некоторые колеблются между нею и
С. 74… Andrae (шведский востоковед. — Л.К.) … считает, что [эта]
сура более поздняя и представляет единое произведение…» (примечания
1-2). И дальше в примечании 12: «Ст. 15-18 [добавлены] несколько
позже…» и т. д. и т.п.
Конечно, при оценке перевода дело не сводится к примечаниям о
хронологии тех или других частей переводимого произведения. И нельзя
не отметить, что в переводе академика Крачковского немало нового, что
приближает читателя к правильному пониманию этого памятника как
наиболее раннего свидетельства эпохи возникновения и развития ислама.
Уже основная формула ислама, начинающая суры Корана, передана в
переводе Крачковского словами «Во имя Аллаха…», а не «Во имя
бога…», как ее теперь обычно воспринимают. Принципиальность такого
перевода особо оговорена переводчиком[См.: Коран. Перевод и
комментарии И.Ю. Крачковского, c. 503.]. И это понятно. Культ Аллаха
как бога ислама в период составления Корана еще только выделился из
числа богов древних арабов. Поэтому и проповедники раннего ислама, в
том числе те из них, кто работал над составлением и редактированием
Корана, были прежде всего заинтересованы не в проповеди абстрактного
бога, а в утверждении уже известного арабам Аллаха как единого бога,
новое представление о котором должно было устранить культы всех старых
богов и богинь.
Безусловным, достоинством перевода И.Ю. Крачковского является
сохранение в нем той формы произношений собственных имен, какие были
приняты у арабов, а не их иудейских или христианских соответствий
(Джибриль вместо Гавриил, Нух вместо Ной, Йусуф вместо Иосиф, Ибрахим
вместо Авраам, Марйам вместо Мария и т.д.). В этом отношении И.Ю.
Крачковский, продолжая лучшие русские академические традиции, намного
поднялся над большинством более ранних переводчиков, включая Г.С.
Саблукова. Но, к сожалению, перевод И.Ю. Крачковского остался
неоконченным. «Окончательная редакция перевода не была завершена, а
обширный подготовительный материал не был целиком реализован. Самый
текст перевода остался литературно необработанным, местами сохраняя
форму подстрочника. В окончательной редакции перевод ряда стихов,
может быть, получил бы иную формулировку, как об этом можно думать на
основании переводов коранических цитат в позднейших работах И.Ю.
Крачковского»[Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского, с. 10.].
В рукописи, над которой И.Ю. Крачковский работал с 1921 по 1930
год, неоднократно возвращаясь к ней и позднее, сохранялся и разнобой в
форме собственных имен, что также оговорено в предисловии к переводу.
«Решение вопроса о фиксации арабской формы для библейских имен (Муса
вместо Моисей, Харун вместо Аарон и т. п.) взяли на себя подготовители
и редактор (как указано в книге — В.А. Крачковская, П.А. Грязневич и
В.И. Беляев. — Л.К.), так как у автора на протяжении всего текста
встречается непоследовательная передача — то в одной, то в другой
форме»[Там же с. 11].
В комментариях академика Крачковского, имеющих форму
предварительного «краткого конспекта примечаний», ощущается порой
сильное влияние мусульманской традиции и ее модернизированных
истолкований. Впрочем, иногда это воспринимается как досадная описка,
своего рода lapsus kalami. Так, в примечании 62 к словам 91-го аята
второй суры Корана «Кто был врагом Джибрилу…» сказано: «У евреев
Гавриил — злой ангел»[Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского,
с. 508.]. На поверку Гавриил в иудаизме, как и в христианстве, — один
из главных ангелов — «сила господня», он характеризуется не злыми, а
добрыми качествами. Мнение же о том, что он считается в иудаизме
грозным, злым, как оказывается, идет от мусульман, авторов известных
тафсиров — аль-Бухари (810-870), аз-3амахшари (1074-1143), аль-Байдави
(ум. ок. 1286 г.), которые, добросовестно пересказывая Коран, создали
впечатление, что раз враги Джибриля — «враги божьи», иудеи, то и их
ангел Гавриил — злой. Таким образом, в комментарии в этом случае
оказалась описка или, вернее, некритически воспринятый взгляд
мусульманских истолкователей Корана. То, что такое мнение было среди
мусульман распространено, определило, очевидно, и детальный рассказ о
причине его возникновения еще в старых энциклопедических изданиях, в
том числе выходивших в царской России[См. ст. «Гавриил». — Еврейская
энциклопедия. Спб., б. г., т. 5, с. 931-932.].
И.Ю. Крачковский, в целом высоко оценивая значение перевода
Корана Г.С. Саблукова, вместе с тем справедливо отметил, что «его
основная установка на понимание текста согласно поздней мусульманской
традиции едва ли правильна…»[Крачковский И.Ю. Избранные сочинения,
т. 5, с. 128.]. Однако нельзя не отметить, что влияние этой традиции
порой сказывается и в переводе Крачковского, в том виде, как он издан
в 1963 году. И лишь детальные комментарии в известной мере это влияние
ослабляют.
Вот пример. Коран, как мы уже отметили, первое крупное
произведение письменно зафиксированной арабской прозы. К тому же
прозы, хотя и записанной, но чаще всего с устной передачи, а порой
воспроизведенной по памяти через годы после ее произнесения. Было бы
странно, если бы в таком тексте не встречалось тех или иных
непоследовательностей, описок, недосмотров и т. п. Те, кто считал его
сочинением, не сотворенным людьми, «священным», «божественным», и даже
создал мусульманское учение о его «неподражаемости» — иджаз
аль-Куръан, не хотели замечать этих недостатков, а если и замечали их,
то пытались всячески затушевать, шли на их искусственные истолкования.
Так случилось с чтением начала 121-го аята 16-й суры Корана — «Пчелы»:
«инна Ибрахйма кяна-уммятан», то есть: «подлинно, Ибрахим был народ
(народом)». Вопреки элементарной логике, вместо арабского слова
«уммятан» предлагали читать другие слова, особенно часто «имам» —
стоящий впереди, предстоятель, ибо в 118-м аяте 2-й суры Корана Аллах,
обращаясь к Ибрахиму, говорит, что он поставит (или — сделает) его

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

выдающихся за священные, возможно правильно оценить прошлое, настоящее
и будущее человечества.
В борьбе за мир и прогресс, против ядерной угрозы объединяют свои
силы все люди земли, независимо от их цвета кожи, национальности,
религиозных убеждений или атеистических взглядов.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

которых взяты содержащиеся в нем материалы, являются трудной задачей,
которую еще предстоит выполнить специалистам. Поскольку же никто эту
задачу пока еще не выполнил, приходится рассматривать Коран как
литературный памятник и исторический источник периода возникновения
ислама»[Беляев Е.А. Арабы, ислам и Арабский халифат в раннее
средневековье. М., 1966, с. 86.]. Серьезность этого вопроса была
подчеркнута Е.А. Беляевым и в статье-обзоре сборника «L’elaboration de
l’Islam» (Париж, 1961), включающего доклады, прочитанные в 1959 году
на коллоквиуме в Страсбурге.
На этом коллоквиуме в докладе профессора Брюссельского
университета А. Абеля «Дамаскинская полемика и ее влияние на
происхождение мусульманской теологии» на основе сопоставления
источников показана тенденциозная апокрифичность ряда мест в
произведениях Иоанна Дамаскина (ок. 675 — до 753) и других наиболее
ранних христианских «обличителей» ислама. В связи с этим Е.А. Беляев
отмечал, что «теперь уже доказано, что наиболее существенные
антиисламские положения в этих сочинениях являются интерполяциями
довольно позднего происхождения»[Краткие сообщения Института народов
Азии. Вып. 71. М., 1964, с. 129.].
Иоанн Дамаскин выступал с антиисламской полемикой в VIII веке. На
приводимые им данные о Коране и исламе как важные ранние исторические
свидетельства ссылались и некоторые советские исламоведы. «А теперь
выяснено, — писал Е.А. Беляев, — что коранические материалы не только
у первого антимусульманского полемиста (то есть у Иоанна Дамаскина. —
Л.К.), но и у его ученика (Феодора Абу Курры, епископа керийского. —
Л.К.) представляют собой интерполяцию, внесенную в сочинение более
поздними церковными писателями. Значит, Иоанн Дамаскин не пользовался
в своих полемических выступлениях против ислама главным произведением
мусульманской религиозной литературы. Почему же этот образованный
сирийский араб, для которого язык Корана был родным языком, не привлек
основной памятник той религии, с представителями которой он
полемизировал? На это мы можем дать только один ответ: составление или
редактирование Корана еще не было закончено во время деятельности
этого полемиста. Такой вывод опровергает традиционные мусульманские
представления о происхождении османовской редакции Корана»[Краткие
сообщения Института народов Азии. Вып. 71, с. 129-130.)].
При всей категоричности такого допущения вопрос о времени
завершения и характере зейдовско-османской редакции Корана не
разрешается столь просто. Его освещение, как мы уже отмечали,
нуждается в немалом числе и других изысканий.
Не случайно еще и до и после Страсбургского коллоквиума
соображения о длительности процесса составления канонизированного
списка Корана, продолжавшегося не менее двух столетий, были высказаны
и развиты несколькими западными ориенталистами, в их числе
называвшимся нами исследователем и переводчиком Корана на французский
язык Режи Блашэром[Blachere R. Histoire de la litterature arabe des
origines a la fin du XY e siecle de J.C. P., 1957, t. 11; Wansbroughs
J. Quranic Studies. Sources and Methods of Scriptural Interpretation.
L., 1977; Burton J. The Collection of the Qur’an. Cambrige — L.-N.Y.,
1977.].
Ничего существенно нового в этот вопрос с тех пор не внесено.
Можно согласиться с автором новейшей истории арабской литературы, что
«в настоящее время подавляющее большинство исследователей разделяют
«компромиссную» точку зрения, согласно которой, как пишет Р. Блашэр,
«кораническая Вульгата сложилась в результате деятельности, начатой
еще при жизни Мухаммада и продолженной после его смерти правителями, а
затем богословами и истолкователями на протяжении почти двух
последующих столетий»[Фильштинский И.М. История арабской литературы. V
— начало Х века. М., 1985, с. 124.]. Однако конкретизация этого
процесса в цитируемой книге едва ли не полностью затенена
воспроизведением все той же схемы определяющего воздействия на Коран
Библии, Талмуда и т. п. иудейско-христианских источников. Мухаммед,
как оказывается, не только «заимствует идеи у библейских пророков», но
воспринимает и такое обрядовое установление, как «пост у
иудеев»[Фильштинский И.М. История арабской литературы. V — начало Х
века, с. 142-145.]. Между тем древнеарабские корни этого установления
достаточно изучены.
Некоторое приближение к теме развития исторического сознания
арабов VI-VIII веков содержится в работе другого советского арабиста.
Однако и у него доводы порой носят умозрительный характер. То, что
«история становится не только информатором о прошлом, но и «учителем
жизни», подкреплено следующим рассуждением: «Таким прошлым стали
деяния пророка и его ближайших сподвижников. Они обладали абсолютной
ценностью для всех, ибо в них выявилась божественная воля. Поэтому
действия, слова, поступки Мухаммеда и его сподвижников были важны сами
по себе во всех мельчайших деталях.
Здесь человеческий поступок приобрел самостоятельную ценность.
Человеческое действие было возведено в ранг «деяния». В этом качестве
— как проявление воли и замысла бога — оно, естественно, стало
объектом интереса и предметом описания безотносительно к делам, жизни,
судьбе конкретного человека и общества в целом.
Сама жизнь человека обрела иной, чем прежде, смысл, оказавшись
вовлеченной в реализацию божественного замысла. Формирование
исторического сознания отныне оказалось в прямой зависимости от
развития религиозной философии ислама, от мусульманской гносеологии.
Заслугой Мухаммеда явилось то, что он открыл почти не постижимую
сознанием бедуина временную глубину прошлого. Вместо генеалогической
памяти, уходившей на сотни лет назад, он привел в действие механизмы
сознания, оперирующие представлениями о событиях тысячелетней давности
и протяженностью в тысячелетия: «Мы послали уже Нуха к его народу, и
он был среди них тысячу лет без пятидесяти годов», — говорится,
например, в суре XXIX, стихе 13″[Грязневич П.А. Развитие исторического
сознания арабов (VI-VIII вв.). — Очерки истории арабской культуры.
V-XV вв. (Культура народов Востока. Материалы и исследования). М.,
1982, с. 144-145.].
Все это своего рода заявки на темы, подлежащие исследованию. И к
тому же заявки, игнорирующие неоднородность общественных отношений в

раннем Халифате даже в той мере, как они предстают из анализа
произведений того времени (см. выше данные «Китаб аль-агани»
Абу-ль-Фараджа аль-Исфагани и др.). Во всяком случае, рисовать Халифат
как общество, где «сама жизнь человека обрела иной, чем прежде, смысл,
оказавшись вовлеченной в реализацию божественного замысла», можно,
лишь пренебрегая исторической правдой. И приводить цитату из Корана со
словами Аллаха о Нухе как доказательство происшедшего сдвига в
историческом самосознании арабов также весьма спорно. Особенно если
вспомнить те слова, которыми кончается этот аят: «И постиг их потоп, а
были они неправедными». Ибо здесь речь о потопе, наводнении, бывшем
давно, хотя, быть может, и на памяти поколений. И не более!
А то, что автор относит слова Аллаха в Коране к пророку
Мухаммеду, лишний раз напоминает, как непросто и в этом случае
преодолевается развитая в Европе традиция. Обращение к современным
работам, таким образом, подтверждает, сколь запутана история Корана.
Отсюда же ясно, сколь относительна ценность появлявшихся до сих
пор таблиц хронологического расположения сур и аятов Корана. Еще около
60 лет назад, подготавливая книгу «Содержание Корана», автор этих
строк пришел к выводу, что ни одну из почти десятка попыток построения
такой хронологии нельзя считать удавшейся[См.: Климович Л.И.
Содержание Корана. М., 1929, с. 8-9.]. Во введении к вскоре вышедшему
второму изданию названной книги данный вывод был даже усилен:
«Существующие системы хронологического расположения глав и стихов
Корана не могут удовлетворить требований современного
исламоведения»[Там же. 2-е изд., перераб. М., 1930, с. 20.]. Таким
этот вопрос в основном остается и до настоящего времени, что
подтверждают, как мы видели выше, замечания академика Крачковского к
его переводу Корана.
В настоящей книге, следуя за тем позитивным, что внесла в
понимание идеи постепенности сложения Корана научная критика, мы
вместе с тем учитываем мусульманскую традицию, которая подходит к
«слову Аллаха» как некоему внутреннему единству. Поскольку вопреки
содержащемуся в Коране утверждению, будто в нем нет противоречий
(4:84), их в нем немало, в том числе по вопросам не только
религиозного, но и законодательного характера, то для устранения этой
«неувязки» еще в средние века была создана богословская теория «насх»
(«отмены»). Она делит все аяты Корана на «отменяющиеся» («насых») и
«отмененные» («мансух») и насчитывает в нем 225 противоречий. Согласно
этой теории, 40 сур Корана (то есть более трети всех глав) содержат
отмененные аяты. Объяснение противоречий в такой несотворенной истине,
как Коран, богословы ищут в его же аятах, в одном из которых сказано:
«Когда мы отменяем какое-либо знамение (аят. — Л.К.), или повелеваем
забыть его: тогда даем другое, лучшее того, или равное ему» (2:100).
Характеризуя те или иные взгляды, содержащиеся в Коране, его
мировоззрение, мы принимаем во внимание и эту теорию.
Итак, Коран — произведение большое и сложное не только по
содержанию, но и по происхождению и истории его истолкования. И хотя
со времени, к которому относятся старейшие части Корана, прошло почти
14 столетий, его взгляды, мировоззрение являются не безразличными для
многих людей нашей эпохи, к ним обращаются представители разных стран
и народов, далеко не во всем придерживающиеся одинаковых суждений и
принципов.

Глава III. МИРОВОЗЗРЕНИЕ КОРАНА

Аллах — бог Корана

Уже начало первого из пяти «столпов» (аркан) веры в исламе —
догмат о единстве (ат-таухид) бога, Аллаха — в известной мере выражено
в 1-й суре «аль-Фатихе» — «Открывающей» Коран, относимой к мекканским.
В семи аятах этой суры читаем: «Во имя Аллаха милостивого,
милосердного! Хвала — Аллаху, господу миров милостивому, милосердному,
царю (или властелину, владыке. — Л.К.) в день суда! Тебе мы
поклоняемся и просим помочь! Веди нас по дороге прямой, по дороге тех,
кого ты облагодетельствовал,- не тех, которые находятся под гневом, и
не заблудших» (К., 1:1-7).
Сказанное довольно логично продолжено в начале 2-й суры,
считающейся мединской. Она начата с трех букв — «алм», начертанных по
правилам арабского письма, но какого-либо смыслового содержания не
заключающих. Попытки объяснить эти буквы как иносказания, имеющие
некий таинственный мистический смысл, доступный лишь пророку, ангелам
и некоторым из мусульманских святых, не увенчались успехом. На наш
взгляд, правы те исследователи, кто видит в них сохранившиеся пометки
первых составителей или редакторов Корана, делавшиеся в технических
целях. Такие сочетания букв предваряют 29 из 114 сур Корана, в 42-й
суре они разделены на два соединения — «хм аск» (или по названию букв:
«Ха мим. Айн син каф»).
Вслед за «алм» во 2-й суре читаем: «Эта книга — нет сомнения в
том — руководство для богобоязненных, тех, которые веруют в тайное и
выстаивают молитву и из того, чем мы (Аллах. — Л.К.) их наделили,
расходуют, и тех, которые веруют в то, что ниспослано тебе (посланнику
Аллаха, которому сообщен или сообщается Коран. — Л.К.) и что
ниспослано до тебя (другим посланникам и пророкам Аллаха. — Л.К.), и в
последней (то есть в существовании загробной. — Л.К.) жизни они
убеждены. Они на прямом пути от их господа, и они — достигшие успеха»
(К., 2:1-4).
Таково преддверье, как бы порог Корана, если начать постигать
его, не считаясь с составленными в позднейшее время «хронологиями».
Как видим, в нем названы еще далеко не все черты и свойства Аллаха.
Особо оговорена вера в загробную жизнь, что, по-видимому, вызвано тем,
что это представление в исламе было одним из новых, мало разработанных
в прежних верованиях арабов и, таким образом, могло вызывать с их
стороны существенные возражения.
Во всей полноте свойства Аллаха раскрываются в Коране постепенно,
почти безотносительно к тому, в каком бы порядке ни читать его
«слово».
«Господь наш — Аллах», — читаем в 41-м аяте 22-й суры и 12-м аяте
46-й суры Корана. «Разве ты знаешь ему соименного?» (К., 19:66). «Бог!
— нет божества, кроме него, у него — прекрасные имена» (К., 20:7). «Он
— Аллах, творец, создатель, образователь. У него самые прекрасные
имена. Хвалит его то, что в небесах и на земле. Он — великий, мудрый!»
(К., 59:24). «У Аллаха прекрасные имена; зовите его по ним и оставьте
тех, которые раскольничают о его именах. Будет им воздано за то, что

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

религиозных центров Аравии конца VI и первых десятилетий VII века) на
первое место выдвинулся бог Аллах, имя которого образовано от
арабского слова «илах» — божество и определенного члена «аль»
(альилах) или от арамейского «алаха». Это был древний бог племени
курейшитов, занявший господствующее положение среди богов зависевших
от них арабских родов и племен. По мнению академика В.В. Бартольда
(1869-1930), возможно, что находившийся в доисламской мекканской Каабе
самый большой идол «Хубал и мусульманский Аллах — одно и то
же»[Бартольд В.В. Сочинения. М., 1966, т. 6, с. 87.].
Отождествление не случайно. Скорее всего оно отражает обычай,
подобный древнему восточносемитскому: «Первоначально восточные семиты
называли, по-видимому, главного родового или племенного бога не
собственным именем, а словом «хозяин», «господин» («ба’ал», акк.
«бел»)…»[Дьяконов И.М. Народы древней Передней Азии. —
Переднеазнатский этнографический сборник, I (Труды института
этнографии им. Н.Н. Миклухо-Маклая. Новая серия, т. XXXIX). М., 1958,
с. 47, 55. Культ Хубала был известен еще в Набатейском царстве — одном
«из самых древних и (до возникновения Арабского халифата) значительных
арабских государств на территории Передней Азии» (в пределах
современной Иордании). Бог Хубалу назван здесь «в погребальной
надписи… из Хегры (1 г. до н. э.)». Сохранилось «также имя
собственное Бен-Хубалу — «сын Хубалу» (Шифман И.Ш. Набатейское
государство и его культура. Из истории культуры доисламской Аравии.
М., 1976, с. 5, 99).] Обращение к богу, занимавшему в Каабе
«центральное положение» со словом «Хубал» — «Ху (в) бал» могло иметь
сходное значение. Кстати, местоимение «хуа» — он со значением
«истина», «бог», «Аллах» и теперь можно видеть начертанным по-арабски
на стенах многих больших и малых старых мусульманских храмов. Отсюда
понятно, почему Коран, даже перечислив трех древнеарабских богинь, о
Хубале промолчал. Вместе с тем академик Бартольд имел все основания
отметить, что древние арабы к помощи Аллаха прибегали преимущественно
во время поездок по морю. «В Коране несколько раз говорится, что люди,
когда их настигает буря на море, призывают Аллаха и дают обет искренно
служить ему, но, когда они благополучно высаживаются на берег,
забывают о своем обете и снова начинают служить идолам»[Бартольд В.В.
Сочинения, т. 6, с. 638.].
О значении, придававшемся культу Аллаха, говорит и тот факт, что,
согласно мусульманскому преданию и наиболее ранним биографам пророка
Мухаммеда (Ибн Исхак, Ибн Хишам), его отец носил имя Абдаллах, что
буквально значит «раб Аллаха». А божества племен, зависевших от
курейшитов, выдавались за «детей Аллаха». Так, его дочерьми
назывались, например, богиня племен хавазин и сакиф аль-Лат (иначе —
Илат) и аль-Узза, о которой, как и еще об одной богине арабских
племен, сказано в 53-й суре Корана. Так, Аллах занимает место
всевышнего бога — Аллах таъала.
Но Коран — произведение, в котором отражены патриархальные устои.
Ко времени возникновения ислама в хозяйстве древнего араба-кочевника
женщина играла все более подчиненную роль. За счет принижения женщины,
занятой в основном домашним трудом, возвысилось общественное положение
мужчины. Счет родства стал вестись по мужской линии, и религиозные
сказания говорили о мужских божествах и духах как об имеющих
наибольшее влияние и силу.
Коран отвергает мысль о возможности существования у Аллаха
дочерей, в том числе богинь аль-Лат и аль-Уззы и богини
Манаты — йасрибских племен аус и хазрадж, прежде всего потому, что
допущение этого предположения было бы несправедливо по отношению к
Аллаху. Ведь люди, гордясь своим потомством, о дочерях стали
умалчивать.
«Видели ли вы, — замечает в связи с этим Коран, — ал-Лат, и
ал-‘Уззу, и Манат — третью, иную?[Комментируя это место Корана,
академик И.Ю. Крачковский (со ссылкой на: Jeffery A. The Foreign
Vocabulary of the Qur’an. Baroda, 1938, p. 27) отметил, что «Аллат,
Мануту, Хубалу — набатейские божества» (Коран. Перевод и примечаниям.
Ю. Крачковского, с. 602). Однако на Арабском Востоке получил
распространение другой взгляд на названные доисламские божества, — по
которому «Хубал, Узза и аль-Лат по своему происхождению из Вавилонии»
(Fund Safar. Mosul Museum and its Antiquities. Baghdad, 1958, p. 9)]
Неужели у вас (дети. — Л.К.) — мужчины, а у него (Аллаха. — Л.К.) —
женщины? Это тогда — разделение обидное! Они — только имена, которыми
вы сами назвали (их, этих богинь. — Л.К.), — вы и родители ваши. Аллах
не посылал с ними никакого знамения. Они (арабы, почитающие
вышеперечисленных богинь. — Л.К.) следуют только предположениям и
тому, к чему склонны души, а к ним уже пришло от господа их
руководство» (К., 53: 19-23). Последним Коран намекал на изрекаемые
пророками откровения.
В образах бога, созданных воображением верующих разных стран,
всегда отражаются особенности их жизни. Человек наделял своими чертами
и свойствами бога. Из таких антропоморфных представлений об Аллахе
исходит довод, приведенный в 101-м аяте 6-й суры Корана, гласящий, что
бог не мог иметь детей потому, что «не было у него подруги», жены.
Впрочем, возможно, это аргумент не только против почитания
древнеарабских богинь, но и против догматов христиан, живших в Мекке,
Насрибе и других местах Аравии, против их культа Марии (Марьям,
Марйам) как богородицы.
Вообще в Мекке, едва ли не важнейшем торговом,
социально-экономическом и религиозном центре Аравии, в то время
появились люди, в той или иной мере отражавшие взгляды и устремления
жителей всего аравийского региона, а частично и соседних стран.
Одновременно здесь создались весьма благоприятные условия для раннего
пробуждения вольномыслия, появления людей, скептически относящихся к
старым политеистическим верованиям с их громоздким культом и
обращавшихся к монотеизму. Вместе с тем они не принимали взглядов,
которые распространяли среди арабов полуострова христиане, иудеи и
зороастрийцы, не исключая и тех, кто бежал в Аравию от преследования
иноверцев и «еретиков» в странах, где господствовали Византия и Иран.
Эти арабы, отказавшиеся от местного политеизма и религий иноземцев,
являлись сторонниками движения ханифов — искателей истины,

выразителями идей раннего арабского монотеизма — ат-таухида.
Среди искателей и проповедников истины, выражавших идеи
политического объединения арабских племен, были лица, которые выдавали
себя за пророков — наби. По их словам, истина, которую они возвещали,
внушалась им верховным божеством. В Мекке таким пророком был курейшит
Мухаммед, выходец из древнего, но обедневшего рода хашим, в руках
которого находились ключи храма Каабы. Рано осиротев, он нанялся
пастухов, затем стал приказчиком, сопровождавшим торговые караваны;
позднее, женившись на богатой вдове Хадидже, Мухаммед вел ее торговое
дело. Он, по-видимому, с детства был воспитан в традициях мекканского
культа Каабы, а затем в той или иной степени стал разделять взгляды
ханифов. Начало его проповеднической деятельности, как уже отмечалось,
обычно относят, в соответствии с мусульманской традицией, к 610 году:
Мухаммеду к этому времени было уже около сорока лет. В эти годы
движение ханифов стало известно в ряде мест Аравии.
Одним из наиболее ранних представителей этого движения вне
Хиджаза являлся пророк Маслама, известный затем под
насмешливо-уменьшительным прозвищем Мусейлима. Он происходил из
арабского племени ханифа в богатой восточноаравийской земледельческой
области Йемама. Согласно преданию, Мусейлима прожил свыше ста лет и
был убит в 633 году во время карательной экспедиции, посланной первым
«праведным» мусульманским халифом Абу Бекром. По эпитету бога,
которого проповедовал Мусейлима, его самого называли Рахманом —
«милостивым». Вероятно, в связи с этим в Коране о проповеди пророка
среди курейшитов говорится: «Когда бывает сказано им: поклоняйтесь
Рахману, они тогда говорят: «А что такое Рахман? Станем ли поклоняться
тому, кому ты повелеваешь нам?» и еще дальше убегают» (25:61). А более
поздний мусульманский автор Ибн Хишам в упоминавшейся нами «Книге
жития посланника Аллаха» приводит предание, в котором проповедь
Мухаммеда уже ставится в прямую связь с пророком из Йемамы; лишь его
имя подменено именем проповедуемого им бога. «Нам известно, — говорят
курейшиты Мухаммеду в названной «Книге жития», — что этому обучает
тебя некий человек из Йемамы, по имени Рахман»[Полностью предание см.
в хрестоматии «Происхождение ислама» (М.-Л., 1931, с. 99-100).].
Эпитет «Рахман» позднее стал одним из девяносто девяти имен Аллаха;
слово «рахман» употребляется и в одной из повседневных основных формул
ислама, с которой начинаются все главы Корана, за исключением девятой:
«Бисми-ллахи-р-рахмани-р-рахим», то есть «Во имя бога, милостивого,
милосердного».
Этому не помешал и тот факт, что проповедником бога Рахмана был
не только Маслама (Мусейлима) в Йемаме, но и действовавший
одновременно с ним пророк Асвад в Йемене, на юго-западе Аравии. Он
также именовался «посланником Аллаха» и приобрел там, хотя и
ненадолго, немалую политическую и военную власть. Высоким положением
пользовалась и пророчица Саджах из племени темимитов на севере, в
Месопотамии (в Джезире), с которой Мусейлима вынужден был заключить
договор. По нему «Саджах получила половину урожая Йемамы; кроме того,
Мусейлима обязался выдать ей вперед часть урожая будущего года; для
сбора этого хлеба она оставила отряд, а с остальными своими
приверженцами вернулась в Месопотамию»[Бартольд В.В. Сочинения, т. 6,
с. 568.].
Как полагал академик Бартольд, пророчица Саджах явилась в Йемаму
«исключительно для опустошения богатой области»[Там же.], и явно эта
ее цель не была секретом для Мусейлимы, постаравшегося поскорее от
Саджах избавиться.
Мусейлима, как и Асвад, Тулейха (еще один пророк из Центральной
Аравии), Саджах и другие пророки и пророчицы появлялись перед
верующими с закрытыми лицами, а во время молитвы, впадая в транс,
закутывались в плащ или в более плотную одежду. Все это были хорошо
усвоенные ими ритуальные приемы, которые они, по-видимому, не раз
совмещали с трезвым расчетом… Не случайно и в Коране, в целом очень
высоко оценивающем роль пророков, упоминаются и такие из них, что
измышляли ложь, обманывали верующих, заявляя, будто им «ниспослано
откровение». Коран клеймит таких пророков как гнусных обманщиков:
«Есть ли кто нечестивее того, кто выдумывает ложь, ссылаясь на Аллаха,
или говорят: «Мне было откровение», тогда как ему никакого не было
откровения?» (6:93).
Впрочем, это категоричное заключение не касалось старого приема,
восходящего, вероятно, к шаманским культам и не раз использовавшегося
и теми, кто выступал как пророк. Речь идет о закутывании, завертывании
в одежду, что вызывалось, по-видимому, кризисным психическим
состоянием, назреванием проповеднического экстаза, понятными людям
того времени. Коран о подобном состоянии говорит в сурах 73 и 74
приподнято, но рассудительно, как о чем-то само собою разумеющемся в
пророческой практике. В начале суры 74 — «Завернувшийся», которая
мусульманскими традиционалистами и европейскими исследователями
считается одной из старейших, читаем: «О завернувшийся! Встань и
увещевай! и господа твоего возвеличивай! и одежды твои очисть! И
скверны беги!» (К., 74:1-5).
Как не вспомнить здесь слова Ф. Энгельса о том, «раз возникнув,
религия всегда сохраняет известный запас представлений, унаследованный
от прежних времен, так как во всех вообще областях идеологии традиция
является великой консервативной силой»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч.,
т. 21, с. 315-316.].
Период пророческих выступлений в Аравии, как следует из Корана и
позднейших арабских преданий — Сунны, являлся временем острой
социальной борьбы. Ее осложняли углубившиеся социальные противоречия,
когда наряду с родо-племенной знатью, ростовщиками и богатым
жречеством появились саълуки — люди, лишенные средств производства,
бедняки, обремененные долгами. А в домашнем хозяйстве, скотоводстве,
на оросительных работах и как воины, охранявшие торговые караваны,
использовались рабы, ввозившиеся из Африки. He утихали и стычки
кочевников и оседлых, раздоры между ремесленниками и торговцами,
земледельцами и скотоводами, да и неоднократные вторжения чужеземцев
со стороны Ирана, Византии и их сателлитов.
Зревший среди арабов протест против господства старых
общественных устоев, которые сковывали развитие производительных сил,
а также против угрозы нашествия чужеземцев (она с новой силой
ощутилась в начале VII века, когда полчища Ирана обрушились на
прилегающие к Аравии области Византии) был побудительной причиной
новых идейных течений у арабов. В соответствии с условиями времени они
приняли характер религиозных монотеистических учений, то есть были
связаны с уже известной нам проповедью ханифов.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

числе их жрецов уже был такой, «душа» которого побывала в загробном
мире, повидала рай и ад. «Сообщение» об этом «путешествии» содержалось
в «саримешхедской» надписи, сделанной в III веке на языке пехлеви близ
города Казеруна в Иране, где зороастризм тогда был государственным
культом. Значительная часть этой надписи теперь прочитана, найден и
наскальный рельеф, изображающий верховного зороастрийского жреца и
политического деятеля Ирана Кирдера, якобы совершившего это
«странствие»[Gignoux Р. L’inscription de Kartir a Sar Mashad. —
Journal Asiatique. P., 1968, t. 256, fasc. 3-4. p. 368-418. Имя Картир
исправлено на Кирдер в связи с его новым прочтением. См.: Народы Азии
и Африки, 1981, э3, с. 225.]. А в VI-VII веках в Иране же появилось
сочинение о другом подобном «путешественнике» — Арда-Виразе,
продиктовавшем писцу свои впечатления о загробном пребывании его
«души». Еще в прошлом и начале нашего века, когда появились первые
переводы этой «книги» («Ардай-Вираз-намак») на европейские языки, ее
начали истолковывать как один из источников «Божественной комедии»
Данте. Современный чешский исследователь пехлевийской литературы
Отакар Клима, впрочем, оговаривает, что «Книгу об Арда-Виразе» если и
допустимо сближать с «Божественной комедией», то исключительно по
сходству мотивов[Klima О. Awesta. — Rypka J. Iranische
Literaturgeschichte. Leipzig, 1959, S. 36.].
Сочинения с описанием путешествий в «потусторонний» мир и даже
принесенного из рая яблока, съев кусочек которого сорок монахов во
главе со своим настоятелем, а за ними и жители целого селения перешли
из христианства в ислам, появились еще в средневековье. Некоторые из
таких рассказов или притч затем включались даже в столь популярные
сказочные сборники, как «Книга тысячи и одной ночи» («Китаб альф лайла
ва лайла»). Таков, например, рассказ о мусульманине и христианке,
занимающий в русском переводе, сделанном с арабского оригинала, ночи с
412 по 416[См.: Книга тысячи и одной ночи. В 8-ми т. М., 1959, т. 4.].
Современная голландская исследовательница этот рассказ относит к
религиозным притчам суфийско-мистического характера. Позднее в странах
распространения ислама появились аргументированные и художественно
ценные произведения, разоблачавшие подобные «благочестивые» рассказы
мусульманских миссионеров. В числе их популярные и в наше время
сочинения разных жанров, написанные иносказательно или вполне
откровенно, в просветительских, вольнодумных и атеистических целях. Из
них назовем «Письма Хортдана из ада» («Хортданын джаханнам
мектублары») азербайджанского прозаика и драматурга Абдуррагима
Ахвердова (1870-1933) и сатирический рассказ «День страшного суда»
(«Киямат») узбекского писателя Абдуррауфа Фитрата (1886-1939)[Оба
произведения изданы и в русском переводе: Ахвердов А. Письма из ада.
Избранные произведения. М., 1960; Фитрат А. День страшного суда. М.,
1965.].
Характерной чертой многочисленных призывов Корана к вере в
посмертную участь, которая бывает двух родов — доброй и злой,
прекрасной и отвратительной, является то, что она мыслится как
воздаяние за земные дела людей; какова она будет — зависит от
поведения, поступков, убеждений, действий человека. В доисламских
культах арабов подобной веры в сколько-нибудь разработанном виде не
было. Из чужеземных религий это находим в той или иной мере в
христианстве и иудаизме и более четко — в зороастризме, которому
близки и некоторые картины потусторонней «жизни», нарисованные в
Коране. Для того чтобы арабы поверили в эти обещания, как видно из
Корана, проповедники его «истин» должны были приложить немало энергии.
Им прежде всего было необходимо убедить людей в том, что их постоянные
жизненные наблюдения, их опыт, свидетельствующие о том, что
распавшееся после смерти тело, смешавшееся с землей, рассеянное,
распыленное по песку и т. п., невозможно восстановить, неправильны.
Вот эти возражения, отраженные в Коране: «И говорят те, которые
не уверовали: «Не указать ли вам на человека, который возвещает вам,
что, когда вы разложитесь на куски, вы окажетесь в новом творении?
Измыслил он на Аллаха ложь, или в нем одержимость?» (или: «в нем
джинны», бесы, демоны. К., 34:7-8). Не случайно к таким сомнениям,
даже спустя многие столетия, вынуждены возвращаться подновители, или,
как их теперь принято называть, «реформаторы» или «модернизаторы»
ислама.
Уже шейх Мухаммед Абдо (1849-1905), бывший главным муфтием
Египта, утверждал в основанном им журнале «Аль-Манар» («Маяк»),
выходившем в Каире с 1898 года на арабском языке, что «бог не для того
создал свою книгу (Коран), чтобы в ней научным образом объяснять факты
и явления природы»[Аль-Манар. Каир, т. XII, с. 486.]. По Абдо, если в
Коране и говорится о явлениях природы, то лишь с целью указать людям
на совершенство и чудеса ее создания и на мудрость творца[Там же, с.
815.]. Поэтому, как верно отметил венгерский исламовед И. Гольдциер,
согласно шейху Абдо, «не нужно создавать себе какого-либо соблазна,
если то или иное выражение, где Коран говорит о явлениях природы, не
соответствует научным воззрениям (например, синева небес) «[Goldziher
I. Die Richtungen der islamischen Koranauslegung. Leiden, 1920, S.
351.].
Подобным образом другой мусульманский реформатор — Мухаммед Рашид
Рида (1865-1935) в том же журнале «Аль-Манар» писал, что из Корана
надо извлекать моральные и политические уроки, а не исторические
факты. Ту же мысль он повторил и в своей сводной работе —
двенадцатитомном «Толковании» Корана «Тафсир аль-Куръан аль-карим».
Если, например, в Коране сказано, что некто, «кто проходил мимо
селения», разрушенного «до основания» (2:261), высказал сомнения в
возможности воскрешения мертвого, воссоздания того, что уничтожено,
стерто с лица земли, то, по Рашиду Риде, напрасно искать, где это
произошло — в Иерусалиме, Иерихоне или где-либо еще[Cм.: Рашид Рида M.
Тафсир аль-Куръан аль-карим. Каир, т. III, с. 49.]. Важно лишь принять
как истину смысл заключенного тут поучения Корана.
Таким заявлениям авторов нового толкования Корана нельзя отказать
в известной логичности. Но они вызваны тем, что текст Корана, в
течение веков выдававшийся за непререкаемый источник сведений о
природе и обществе, не выдерживает научной критики.
Интересно вместе с тем, что новый истолкователь Корана, книги

которого и в наши дни широко используются модернистами ислама, взял в
пример стих, уже в средние века вызывавший сомнения. Еще в
«Толковании» («Тафсир аль-Куръан») историка ат-Табари (838-923)
указывалось на бесполезность попыток установить, кого имеет в виду
Коран в 261-м аяте 2-й суры. Но ат-Табари действительно не мог
пренебречь исламской традицией, по которой, как писал Бируни,
некоторые события из истории Халифата якобы ожидались с завершением
столетия, «к концу которого Аллах оживил «обладателя осла»,
упоминаемого в конце суры «Корова»[Бируни Абу Рейхам. Избранные
произведения, т.1, с. 142], то есть 2-й суры Корана.
Говорится же здесь о том, как некто «препирался с Ибрахимом» — с
мусульманским пророком, которого принято соотносить с библейским
патриархом Авраамом. Желая одержать верх в споре, Ибрахим прибег к
доказательству от противного, то есть к приведению к нелепости
допускаемого возражения противника. «Сказал Ибрахим, — читаем в
Коране: — «Вот Аллах выводит Солнце с востока, выведи же его с
запада». И смущен был тот, который не верил…»
Как видим, чтобы возвысить Аллаха и его пророка, Коран требует от
своего неназванного противника невозможного — нарушения непреложного
закона природы, по которому Солнце восходит с востока, — закона,
произвольно приписываемого тому же Аллаху!
Подобный характер носят в Коране и возражения усомнившемуся в
том, сможет ли Аллах оживить то, что давно умерло. Тогда, согласно
Корану, милосердный Аллах умертвил самого сомневавшегося «на сто лет,
потом воскресил. Он сказал: «Сколько ты пробыл?» Тот сказал: «Пробыл я
день и часть дня». Он сказал: «Нет, ты пробыл сто лет! И посмотри на
твою пищу и питье, оно не испортилось. И посмотри на своего осла…
посмотри на (оставшиеся от него. — Л.К.) кости, как мы их поднимаем, а
потом одеваем мясом…».
Таким образом, истолкование реформаторами этого места Корана не
задевает существа изложенного в нем фантастического сказания.
Напротив, под прикрытием рассуждений о том, что Коран не источник для
извлечения сведений по истории и географии, оно выводит из числа
объектов, подлежащих научной критике, именно те места в Коране,
которые прямо или косвенно не раз подвергались критическому
рассмотрению в трудах выдающихся представителей науки, в том числе в
странах распространения ислама. Еще философ и ученый-энциклопедист Абу
Наср ибн Мухаммед аль-Фараби (870-950), известный под прозвищем Второй
учитель (после Аристотеля), приведя в качестве примера рассуждения
Лукреция Кара (I век до н. э.): «Смерть не есть что-нибудь
соответствующее тому, что у нас имеется»[В тексте оригинала выражение
«то, что у нас имеется» — чрезвычайно содержательно. Оно означает:
«то, о чем мы думаем», «то, что мы представляем», «то, что мы
чувствуем».], писал: «Этот вывод не вытекает только из этого
высказывания. В действительности это выводится из следующего: «То, что
разлагается, не соответствует тому, что у нас имеется». И не только из
него. Если это высказывание правильно, то его изменяют так: «Если это
так, тогда то, что разлагается, не соответствует тому, что у нас
имеется, так как то, что разлагается, не ощущает. Если это так, тогда
то, что разлагается, не чувствует. А смерть это то, что разлагается.
Значит, смерть не чувствует»[Аль-Фараби. Логические трактаты.
Алма-Ата, 1975, с. 426.]. Так и в этом вопросе еще в средние века
ученые Востока и Запада дополняли друг друга, служили прогрессу.
О том, что критика подобных взглядов в Коране остается
небезразличной для многих, говорит и тот факт, что к ней и во второй
половине XX века обращаются видные писатели стран современного
Востока. Прогрессивный иранский прозаик Садек Чубак (род. в 1916 г.)
осветил эту тему в одном из эпизодов своего романа «Камень терпеливый»
(«Санге сабур», в русском переводе «Камень терпения»; впервые издан в
Иране в 1967 г., 2-е издание — в 1973 г.). В этом романе фантастика,
которой автор вуалирует ожидание общественных перемен теми, кто был
убежден, что нависшая над Ираном черная ночь монархии Пехлеви не может
длиться бесконечно, одновременно служит свободолюбивой критике
догматики ислама.
Прибегнув к аллегории, автор использует вероучения разных течений
ислама, опирающихся на Коран, в котором содержится осуждение
сомневавшегося в том, что можно воскресить мертвого, тело которого
превратилось в прах. Герой романа бедный учитель Ахмед-ага переезжает
и взял с собой паучиху, которую он нежно называет Асейд Молуч. Однако
по дороге стеклянная банка, в которой находилась паучиха, была разбита
полицейским. Паучиха, оставшаяся живой, промолвила: «Потерпи до тех
пор, когда Эсрафил затрубит в свою трубу (то есть когда ангел Эсрафил,
иначе Исрафиль, звуком своей трубы известит о наступлении «часа» —
конца мира и воскресения мертвых. — Л.К.)… Осталось ждать недолго.
Несправедливость полонила весь мир. Не завтра, так послезавтра ты
услышишь его трубный глас»[Чубак Садек. Камень терпения. М., 1981, с.
164.].
Как в волшебной сказке, подала голос и банка. Язык ее, как и
паучихи, вполне соответствует времени написания романа. «Все молекулы
моего существа составляли одно целое, — пожаловалась банка. — Я была
красива. Я сверкала. А теперь не найдется никого, кто бы мог собрать
нас всех и скрепить в первозданном виде. Мы только-только успели
сдружиться. Итак, все кончено…»[Там же, с. 163.] Однако речь банки
встречает ядовитую критику паучихи. «Нет, — сказала она, — конец еще
не наступил. Теперь надо терпеливо ждать, когда затрубит Эсрафил, и
тогда все молекулы твои со всех концов вселенной поднимутся в воздух и
воссоединятся друг с другом, как с магнитом. И снова ты станешь такой,
какой была в первый день. Бестолочь! Оказывается, ты не мусульманка и
в загробном мире ничего не понимаешь…»[Там же, с. 163-164.]
Говоря так, паучиха причудливо соединяет мысли, близкие
исмаилизму — крупнейшей и старейшей шиитской секте, сохраняющей веру в
метемпсихоз — посмертное переселение человеческих душ, в том числе в
животных, растения, камни и т.п., с заключенной в Коране (2:262;
75:3-4) попыткой посрамления того, кто не верил в возможность
воскрешения истлевшего, распавшегося, разбросанного в разных местах.
Не только неверный, препиравшийся с пророком Ибрахимом, сомневался в
возможности такого «воскрешения», но и сам Ибрахим для «успокоения»
своего сердца попросил господа продемонстрировать ему подобное. И
тогда Аллах сказал ему: «Возьми же четырех птиц, собери их к себе,
потом помести на каждой горе по части их, а потом позови их: они
явятся к тебе стремительно…» (К., 2:262). Демонстрируя
«несостоятельность» этого сомнения, Коран прибегает и к излюбленному
его составителями штампу восхваления Аллаха, для которого ничто не

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45