Рубрики: РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

книги про религию

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

В этой суре Аллах говорит: «Мы взяли договор с сынов Исраила и
послали к ним пророков. Всякий раз, как приходил к ним посол с тем,
что не любили их души, — одних они сочли лжецами, а других избивают. И
они думали, что не будет напасти, и были слепы и глухи. Потом
обратился к ним Аллах, потом (вновь. — Л.К.) были слепы и глухи многие
из них; а Аллах видит то, что они делают!» (К., 5:74-75).
Знание, видение Аллахом того, что делается людьми на земле,
важно, как оказывается, и для подведения своего рода социального
баланса, сохранения, если прибегнуть к современной терминологии,
классового мира. Ибо, согласно Корану, «если бы уширил Аллах удел
своим рабам, они возмутились бы на земле, но он низводит (свои блага
не щедро. — Л.К.) по мере, как пожелает: ведь он о своих рабах
сведущий, видящий!» (К., 42:26).
О зрении и слухе Аллаха Коран напоминает и в чисто
конфессиональных целях, с точки зрения ревностного соблюдения молитв —
салата, намаза. Так, читаем: «И полагайся на славного, милосердного,
который видит тебя, когда ты встаешь (на молитву. — Л.К.), и как
обращаешься среди поклоняющихся. Ведь он -слышащий, знающий!» (К.,
26:217-220). В 12-й суре Корана, где изложен арабский вариант
известного сказания об Йусуфе, Аллах, услышав обращенные к нему слова
юноши, что «темница мне милее того, к чему меня призывают», дал ему
силы противостоять соблазну прелюбодеяния. Он «отвратил от него их
козни (попытки влюбившейся в Йусуфа жены его египетского хозяина,
которому он был продан братьями, совратить его. — Л.К.). Поистине, он
— слышащий, знающий!» (К., 12:33-34). Кстати, кораническая версия
этого рассказа легла в основу сюжета многих художественных
произведений о Йусуфе, созданных в последующие века классиками Востока
(одно из них — поэма «Юсуф и Зулейха» до недавнего времени
приписывалась гению персидской и мировой поэзии Фирдоуси (ок.
934-1030), другая одноименная поэма, написанная в 1409 году в городе
Балхе на староузбекском языке, принадлежит поэту Дурбеку.
Антропоморфные свойства Аллаха в Коране предстают и как доводы
против козней шайтана, сатаны. Так, читаем: «А если постигает тебя от
сатаны какое-нибудь наваждение, то ищи убежища у Аллаха: ведь он —
слышащий, ведающий!» (К., 7:199). Слух бога — гарантия правильности
его суда: «Аллах решает во истине, а те, которых они (многобожники. —
Л.К.) призывают вместо него, не решают ничего. Поистине, Аллах —
слушающий, видящий!» (К., 40:21).
Исключительное место среди свойств Аллаха отведено его слову,
«речи господней». «Он — зиждитель небес и земли, и когда определит
быть чему, только скажет тому: «Будь!» — и оно получает бытие»
(2:111). Такова и история Земли и всей Вселенной: «Он тот, кто
сотворил небеса и землю, истинно, в то время, когда он сказал: «Будь!»
и они получили бытие» (6:72).
Еще анализировавшая терминологию Корана К.С. Кашталева отметила,
что «религиозные свидетели понимаются Кораном прежде всего как
очевидцы откровения, или данного непосредственно богом (пророку), или
через пророка (верующим). Их слова рассматриваются как показания
очевидцев и, следовательно, имеют всю силу свидетельского
показания»[Кашталева К. О термине «шахида» в Коране. — Доклады
Академии наук СССР, серия В. Л., 1927, с. 120.]. И в числе отличий
некоторых из них — то, что с ними говорил Аллах. Об этом в Коране
читаем: «Вот — посланники! Одним мы дали преимущество перед другими.
Из них были такие, с которыми говорил Аллах и вознес некоторых из них
степенями» (К., 2:254). Так, Аллах говорил с Мусой, своим посланником.
«И обещали мы (Аллах. — Л.К.) Мусе тридцать ночей и завершили их
десятью. И свершился срок господа твоего в сорок ночей… И когда
пришел Муса к назначенному нами сроку и беседовал с ним господь, он
сказал: «Господи! Дай мне посмотреть на тебя». Он сказал: «Ты меня не
увидишь, но посмотри на гору; если она удержится на своем месте, то ты
меня увидишь». А когда открылся его господь горе, он обратил ее в
прах, и пал Муса пораженным» (К., 7:138- 139). Столь грозен был лик
бога, о котором пишут как о нежнейшем и всемилостивейшем. В Коране же
об этой беседе еще сказано, что «Аллах говорил с Мусой разговором»
(К., 4:162), то есть, очевидно, так, как говорят между собой люди!
Разговор Аллаха со своим посланником происходил без свидетелей и
рисуется в Коране как исключение. Были, однако, и недовольные этим. О
них сказано: «Говорят те, которые не знают: «Если бы заговорил с нами
Аллах или пришло бы к нам знамение!» Так говорили и те, которые были
до них…» (К., 2:112). И Коран разъясняет: «С человеком Аллах говорит
не иначе, как только чрез откровение, или из-за завесы; или посылает
посланника и, по своему изволению, открывает ему, что хочет…»
(42:50-51). О «разговоре» с Мусой здесь не упомянуто, но не потому,
что это было «впоследствии», как следует из комментария к этому
аяту[См.: Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского, с. 593.].
Ибо сура 42 считается в основном мекканской (3-го периода), а не
данной до Мусы. А из обстоятельств разговора Аллаха с Мусой следует,
что хотя она велась один на один, но не с глазу на глаз, а из-за
укрытия, когда Аллах находился «позади завесы»!
Хотя письменность у арабов существовала уже давно, тем не менее
большой объем их первой прозаической книги, составлявшейся как «слово
Аллаха», не мог не изумлять их своими размерами, а также
словоохотливостью всевышнего. Так, очевидно, в Коране появилось
объяснение и этой его особенности. «Скажи: «Если бы море было
чернилами для слов господа моего, то иссякло бы море раньше, чем
иссякли слова господа моего, даже если бы добавили еще подобное этому»
(К., 18:109). То же образно передано и в 26-м аяте 31-й суры, где
гиперболизация более внушительна: «Если бы все дерева, какие есть на
земле, сделались бы письменными тростями, и после того это море
(по-видимому, Красное. — Л.К.) обратилось бы в семь морей чернил: то и
тогда (все. — Л.К.) слова божьи не переписаны будут».
Грозной, разрушительной силой обладает не только лицо Аллаха, сам
его вид, но и его слово — Коран. Об этом в Коране же от имени Аллаха
написано: «Если бы мы ниспослали этот Коран на какую-нибудь гору, то
ты увидел бы, как она понизилась бы и распалась бы на части от страха
божия» (59:21).
В спорах, которые в свое время вели мутазилиты, особенно часто

упоминался 17-й аят 69-й суры, где сказано, как восемь ангелов, вместо
обычных четырех, в день, когда «падет падающее, и небо расколется, и
будет оно в тот день слабым… понесут трон господа твоего над
ними…» (К., 69:15-17). И хотя, как мы знаем, в Коране есть аят,
гласящий об Аллахе, как «свете небес и земли», проникающем повсюду, и
еще в нем можно прочитать, что, «куда бы вы ни обратились, там лик
Аллаха» (К., 2:109), но там же содержатся аяты, в которых бог
предупреждает, что оказаться перед его лицом опасно не только
человеку, но и горе. В нем же читаем, что необходимости «стояния
перед» Аллахом или хотя бы нахождения около его «места» боятся (14:17;
79:40-41 и др.). Есть, впрочем, в Коране и аяты, где обещание увидеть
«лик Аллаха» выдано за награду верующим за их доброхотные подношения и
т.п., а их «стремления к лику господа» названы столь существенными,
что должны быть «вознаграждены» (92:19-21). В таких местах Коран порой
поднимается до освещения широких социальных мотивов.
Интересна с этой стороны сура 13, обычно относимая к последнему
мекканскому периоду и частично к мединским «знамениям». Коран говорит
о верующих, которые «выполняют завет Аллаха и не нарушают обещания…
которые терпели, стремясь к лику своего господа, и простаивали
молитву, и давали из того, чем мы их наделили, и тайно и явно, и
отгоняют добром зло. Для этих — воздаяние жилища — сады вечности.
Войдут в них те, кто был праведен из их отцов, и супруг, и их
потомства. И ангелы входят к ним через все двери: «Мир вам за то, что
вы терпели!» И прекрасно воздаяние жилища!» (К., 13:20-24).
Итак, тут стремящиеся увидеть лицо (ваджх) Аллаха, особенно те из
них, кто терпел невзгоды, приглашаются в рай, где им обещается не
только доброе жилище со многими дверями, но и сохранение семейных
привязанностей, если родственники — их отцы, супруги, дети — также
добрые мусульмане.
Эти мотивы, связанные с осуждением ростовщичества, взимания
чрезмерного процента, лихвы, прибыли, есть и в других аятах. Так,
читаем: «Давай же близкому его право, и бедняку, и путнику. Это —
лучше для тех, которые желают лика Аллаха… То, что вы даете с
прибылью, чтобы оно прибавлялось в имуществе людей, — не прибавится
оно у Аллаха. А то, что вы даете из очищения (по-арабски «заката» —
своего рода подоходного налога с мусульман. — Л.К.), желая лика
Аллаха, — это те, которые удваивают» (К., 30:37-38) (свою посмертную
«долю». — Л.К.).
Коран не раз упоминает о руке или руках Аллаха. Так, уже в суре 2
можно прочитать, что в его «руке — благо» и «милость» или «щедрость».
В суре 48, где говорится о тех, кто присягает в верности мусульманской
общине, их клятва изображается с помощью образа: «Рука Аллаха — над их
руками» (К., 48:10). И в суре 5, считающейся последней мединской
главой Корана, передающей весьма острые отношения руководства
мусульманской общины с иудеями, вновь возникает образ рук Аллаха:
«Чтобы их раввинам и книжникам удержать их от их греховных речей и
пожирания ими незаконного… Дурно то, что они делают! И сказали
иудеи: «Рука Аллаха привязана!» (в смысле «Аллах скуп». — Л.К.). У них
руки связаны (по разъяснению И.Ю. Крачковского: это они «явятся на суд
с привязанными к затылку руками». — Л.К.), и прокляты они зато, что
говорили. Нет! Руки у него распростерты: расходует он, как желает…
Мы бросили между ними вражду и ненависть до дня воскресения. Как
только они зажгут огонь для войны, тушит его Аллах. И стремятся они по
земле с нечестием, а Аллах не любит распространяющих нечестие!» (К.,
5:68-69).
О руках Аллаха упоминает Коран и в рассказе о том, как он создал
человека «своими руками» (38:75).
В числе не внешних, но внутренних антропоморфных черт, которыми
Коран характеризует Аллаха, следует назвать хитрость.
«Хитрость во всей своей полноте у Аллаха», — читаем в Коране
(13:42). Аллаха никто не перехитрил. Так, иудеи хитрили против Исы: «И
хитрили они, и хитрил Аллах, а Аллах — лучший из хитрецов» (К., 3:47),
и за ним остался верх. И вот мекканцы, не верящие посланнику Аллаха,
«ухищряются против тебя… чтобы задержать тебя или умертвить, или
изгнать. Они ухищряются, и ухищряется Аллах. А ведь Аллах — лучший из
ухищряющихся!» (К., 8:30).
Один из секретов действенности хитрости Аллаха, по Корану, в том,
что он имеет активных посланников, которым знакомы приемы сведущих
лазутчиков, опережающие ухищрения врагов. «Скажи: «Аллах быстрее
хитростью», — ведь наши посланники записывают ваши хитрости» (К.,
10:22). И эти ухищрения порой крайне жестоки. Вот, например, краткий
рассказ в суре 27 о самудянах и их пророке Салихе. Из них «было в
городе девять человек, которые… распространяли нечестие… Они
замышляли хитрость (против семьи присланного к ним пророка. — Л.К.), и
мы замышляли хитрость, а они и не знали. Посмотри же, каков был конец
их хитрости! Мы погубили их и их народ — всех. И вот — это дома их,
разрушенные за то, что они были несправедливы» (К., 27:49, 51-53).
Итак, девять замыслили зло, а тот, кто знал, погубил «их и их народ —
всех». И погубил, судя по описанию Корана, с помощью разрушительного
землетрясения. Это находит подтверждение и в других аятах о гибели
самудян (см. 7:76, 41:12-16). Похоже, что и в соответствии с моралью
того времени, когда записана эта легенда, она выглядела совсем не
гуманно, чем и вызвана была «компромиссная» фраза: «И спасли мы тех,
которые уверовали и были богобоязненными» (К., 27:54). Однако это
«дополнение» лишь подчеркнуло жестокость «любвеобильного», тут же
продиктовавшего: «Поистине, в этом — знамение для людей, которые
знают!» (К., 27:53).
В одном из подобных рассказов некоторые исследователи хотят
видеть отголосок сказания о Вавилонской башне[Так, Саблуков усматривал
в этом аяте «намек на вавилонское столпотворение» — Коран,
законодательная книга мухаммеданского вероучения. Перевод и приложения
к переводу Саблукова Г. Казань, 1898, с. 45 (приложения). Крачковский
ограничился более нейтральным примечанием: «Общий характер:
Вавилонская башня». — Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского,
с. 555.], но в Коране нет речи о «смешении языков». Это уже знакомая
нам тема — «ухищрение на ухищрявшихся». Читаем: «Ухищрялись те,
которые были до них, и Аллах погубил их здание от оснований. И упала
на них сверху крыша, и постигло их наказание оттуда, откуда они и не
знали» (К., 16:28). И назидание тут очевидное; чужие хитрости для
Аллаха — ничто, ведь их ухищрения для него — «всезнающего» — известны,
и он заранее осведомлен, как и когда с ними покончить!
Таков образ Аллаха в Коране. Это, с одной стороны, милостивый
бог, с другой — суровый судья, жестоко карающий за малейшее ослушание

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Нарушение почти любого возникшего в древности обычая, к которому
привыкли, естественно, вызывало замешательство, смущало, что и
отражено в 214-м аяте той же 2-й суры Корана: «Спрашивают они тебя о
запретном месяце — сражении в нем. Скажи: «Сражение в нем велико, а
отвращение от пути Аллаха, неверие в него и в запретную мечеть (то
есть Каабу Мекки. — Л.К.) и изгнание оттуда ее обитателей (посещавших
этот храм. — Л.К.) — еще больше (греховно. — Л.К.) пред Аллахом: ведь
соблазн — больше, чем убиение!..» Словом, «искушение губительнее
войны», как перевел последнюю фразу Г.С. Саблуков.
Объективную картину этих стычек, сражений получить на основе
Корана и исходящих из него позднейших источников весьма трудно из-за
почти постоянного смешения в них реального и фантастического.
Например, в 8-й суре Корана читаем: «И вот, взывали вы за помощью к
вашему господу, и он ответил вам: «Я поддержу вас тысячью ангелов,
следующих друг за другом!»… Вот он покрыл вас дремотой в знак
безопасности от него и низвел вам с неба воду (дождь. — Л.К.), чтобы
очистить вас ею и удалить от вас мерзость сатаны и чтобы укрепить ваши
сердца и утвердить этим ваши стопы. Вот внушил господь твой ангелам:
«Я — с вами, укрепите тех, которые уверовали! Я брошу в сердца тех,
которые не веровали, страх; бейте же их по шеям, бейте их по всем
пальцам!».. А кто обратит к ним в тот день тыл, если не для поворота к
битве или для присоединения к отряду, тот навлечет на себя гнев
Аллаха. Убежище для него — геенна, и скверно это возвращение! Не вы их
убивали, но Аллах убивал их, и не ты бросил, когда бросил (в врага
копье, стрелу, спекшийся кусок песка. — Л.К.), но Аллах бросил, чтобы
испытать верующих хорошим испытанием от него» (К., 8:9, 11-12, 16-17).
Здесь не только смешение реальных событий и фантазии. Описание
средневековой стычки в аравийской полупустыне переплетено, с одной
стороны, со своего рода тактическими наставлениями, а с другой — с
нагнетанием чувства предопределенности, фатализма, причудливо
соединенного с эгоизмом. Убивая, воин-де выполняет волю высшего
существа, Аллаха, заранее все предусмотревшего и предопределившего,
позаботившегося о нем и на тот случай, если он падет на поле брани.
Тогда, по Корану, убитому не придется ожидать ни воскресения мертвых,
ни страшного суда: он сразу окажется в раю. Это представление, как
вскоре узнаем, использовалось очень часто, во всяком случае оно
высказано не только в Коране, но и развито, расцвечено в последующей
мусульманской литературе.
В Коране читаем: «И никак не считай тех, которые убиты на пути
Аллаха, мертвыми. Нет, живые! Они у своего господа получают удел,
радуясь тому, что даровал им Аллах из своей милости, и ликуют они о
тех (продолжающих сражаться на их стороне. — Л.К.), которые еще не
присоединились к ним, следуя за ними, что над ними нет страха и не
будут они опечалены! Они ликуют о милости от Аллаха, и щедрости, и о
том, что Аллах не губит (что он не прибирает к рукам. — Л.К.) награды
верующих» (К., 3: 163-165).
А вот и своего рода зарисовка того, как подобное поучение
использовалось теми, кто стоял во главе мухаджиров. В «Книге жития
посланника Аллаха» Ибн Исхака — Ибн Хишама из описания битвы при Бедре
узнаем, как после воодушевляющих слов пророка: «Клянусь тем, в чьей
руке душа Мухаммеда, сегодня каждый, кто выступит против врага и из
любви к Аллаху будет убит в сражении, войдет в рай», — один из воинов,
Омейр ибн Алхумам, который в это время ел финики, воскликнул: «Так,
так! значит, между мною и раем находится только смерть от руки этих
людей?» Он бросил прочь финики, схватил свой меч и сражался, пока не
был убит»[Происхождение ислама, с. 107.]. Не раз встречается в
средневековой исламской литературе и образ курейшита Джафара ибн Абу
Талиба, наделенного прозвищем ат-Тайяра, то есть «летающего»: он, мол,
взамен отрубленных рук в сражении в 629 году при Муте получил от
Аллаха крылья, с помощью которых вместе с ангелами летает по раю…
Подобные легенды и в наши дни используются, например, шиитским
духовенством в Иране для «подбадривания» мобилизованных на
истребительную ирако-иранскую войну, подрывающую и истощающую силы
обоих государств. Однако было бы наивно полагать, что не только в
предпоследнем десятилетии XX века, но и в третьем десятилетии VII века
все были готовы к ревностному восприятию веры о немедленном
потустороннем воздаянии, согласны с прославлением войны как дела,
которому Аллах помогает своими ангелами, даже сам направляет руку
воина, бросающего во врага калечащее или несущее смерть оружие. Такое
отношение к войне никогда не выражало и не выражает подлинно народных
убеждений. Не случайно в приведенных выше отрывках из касыды Зухайра,
поэта, современника сражений между мухаджирами Медины и курейшитами
Мекки, война сравнивалась с лютым зверем и с жерновом, перемалывающим
людей. Отсюда становятся понятными нападки на поэтов, содержащиеся в
Коране.
Нет ничего общего, например, между доводами Корана, воспевающего
войну как выполнение божественной воли, желания Аллаха и его
посланника, и словами арабской поэтессы аль-Хансы (Тумадир бинт Амр из
племени сулайм; конец VI века — 664 г.), еще в доисламское время
оплакавшей гибель своих братьев в глубоко гуманных элегиях, стяжавших
бессмертие. В одной из ее элегий читаем:

Вы не скупитесь, глаза, пролейте слезы о нем,
Пусть белые жемчуга текут на платье дождем…
Как щедро ты угощал голодных лютой зимой,
Как часто с бездомным ты своим делился жильем,
Как часто пленных врагов на волю ты отпускал,
Болели раны у них и кровь лилася ручьем.
А сколько мудрых речей народу ты говорил —
Тебя и недруг за них не обвинил бы ни в чем.

(Перевод А. Долининой)

Эти лиричные строки, приоткрывающие горе сестры, лишившейся
брата, принадлежат к числу тех произведений древней арабской
литературы, которые реалистично передают отношение к войне народа —
людей стойких и мужественных, не раз проявлявших подлинный героизм, не

останавливавшихся перед необходимостью преодоления любой трудности.
Знакомясь с народным творчеством, понимаешь, почему в Коране
постоянно встречаются жалобы на то, что его «духовные» наставления не
доходят до людей. А в силу этого, не ограничиваясь религиозными
поучениями, Коран приводит доводы о необходимости соблюдения военной
дисциплины, сплоченности, недопущения расхлябанности, обязательности
четких совместных действий вступивших в битву отрядов. Только при этом
условии исход дела будет решать не численность, а дисциплина,
сноровка, быстрота и воодушевление, стойкость и ярость воинов. Слова,
точно обозначающие эту задачу, вложены в Коране в уста Аллаха: «О
пророк! Побуждай верующих к сражению. Если будет среди вас двадцать
терпеливых (стойких. — Л.К.), то они победят две сотни; а если будет
среди вас сотня, то они победят тысячу тех, которые не веруют, за то,
что они народ не понимающий… Ведь Аллах — с терпеливыми!» (К., 8:
66-67).
Не следует забывать, что мухаджиры во главе с Мухаммедом, как и
вся мединская община, познали в стычках, сражениях с мекканцами не
только победы, но и поражения, в том числе тяжелые. Так было, судя по
преданию и старейшей «Книге жития посланника Аллаха» Ибн Исхака — Ибн
Хишама, когда Абу Суфйан (ок. 625 г.) возглавил выступивший против
Медины большой отряд курейшитов. Тогда из войска мединской общины,
имевшей едва ли не в три раза меньше воинов, чем у нападавших,
дезертировало около одной трети. Ушедшие состояли из так называемых
мунафикун — «лицемеров», колеблющихся, сомневающихся, которым в Коране
в особой суре «Лицемеры» («аль-Мунафикун») обещаны лютые наказания.
Они, сказано в этой суре, «лжецы», «уверовали, потом стали неверными»,
«все равно им, будешь ты просить им прощения или не будешь; никогда не
простит им Аллах: ведь Аллах не руководит народом распутным!» (К., 63:
1, 3, 6).
Естественно, что мухаджиры и ансары, оставшиеся в явном
меньшинстве и, по-видимому, не сумевшие проявить достаточной
сплоченности, стойкости, оказались разбитыми у горы Оход (Ухуд).
Мухаммед в перестрелке был ранен камнем в голову. А через год Абу
Суфйан привел втрое больший отряд, в котором, по преданию,
насчитывалось до 10 тысяч ополченцев, и в их числе обученные наемники
из Эфиопии, так называемые ахабиш. Мединцы, очевидно, трезво оценив
соотношение сил, не вышли из пределов города, применив новый для
арабов тактический прием: вырыли вокруг города ров, в котором засели
лучники. Предание сообщает, что этот прием предложил перс Сальман
аль-Фариси, захваченный в плен раб, принявший ислам; он почитается
мусульманами[Позднее он отличился и как военачальник, действовавший на
стороне арабских войск Халифата. Поэтому его называют «чистым» —
Сальман-пак; его гробница и мечеть в Ираке посещаются
мусульманами-суннитами. Храм находится близ Мадаина (древнего
Ктезифона), невдалеке от развалин дворца шахов древнеиранской династии
Сасанидов (III-VII вв. н. э.), павшей под ударами Халифата.].
Войско Абу Суфйана оказалось бессильным перед лучниками,
стрелявшими из рва, и вынуждено было перейти к многодневной осаде.
Осаждавшие, не подготовленные к подобной войне, недели через три
оказались без продовольствия; в их стане начались раздоры, не помогло
им, по-видимому, и весьма зажиточное иудейское племя бану курейза.
Вскоре это племя, обвиненное в измене, было мухаджирами разгромлено —
мужчины обезглавлены, женщины и дети проданы бедуинам области Неджд за
верблюдов и оружие. Хладнокровная расправа описана в «Книге жития
посланника Аллаха» Ибн Исхака — Ибн Хишама и у более поздних
мусульманских историков. Земли и имущество племени курейза были
распределены между мухаджирами, принявшими ислам. Это последнее из
племен, исповедовавших иудаизм, разгромленных мухаджирами и выселенных
из мединского оазиса.
Не наша задача описывать все действия мединской общины мухаджиров
и ансаров. Отметим лишь, что они включали не только нападения на
караваны мекканцев, но и хлебную блокаду Мекки. Из Иемамы,
земледельческой области, где пророком был Мусейлима, в Мекку, по
просьбе Мухаммеда, перестали доставлять хлеб, в котором нуждались
курейшиты.
Кроме того, уступчивость курейшитов мединцам, проявившаяся в
конце 20-х годов VII в, могла быть побуждена и известием об убийстве
иранского шаха Хосрова II Парвиза (628 г.), в котором они видели оплот
«язычества» на Востоке. С его падением правящие круги Мекки уже едва
ли могли рассчитывать на сколько-нибудь скорую и активную помощь
извне.
Курейшиты Мекки, очевидно, учитывали также, что мединская община
добивалась политического подчинения себе все большего числа арабских
родов и племен. Это также отражено в Коране, где и название новой
религии — ислам (что значит по-арабски покорность, предание себя
единому богу) истолковывалось в ряде аятов как политическое требование
общины мухаджиров и ансаров, установивших свою власть в Медине. Отсюда
в Коране о «посланнике Аллаха» говорится: «Покорно чтимый» (81:21) —
то есть так, как обращались к вождю арабского племени в доисламский
период. Поэтому же в Коране слово «ислам» не всегда отождествляется с
верой. Например, читаем: «Пустынные арабы говорят: «Мы веруем!» Скажи:
вы не уверовали; а говорите: «Мы приняли ислам»; вера еще не вошла в
сердца ваши» (49:14). Отсюда понятно и то, почему до настоящего
времени в ряде восточных языков понятие «ислам» передается через
«ислам дини» или «дин аль-ислам», то есть «вероустав покорности». В
Коране не раз подчеркивается, что «благочестие пред богом есть
покорность» (ислам) (3:17), что бог «благоизволил поставить
вероуставом для вас покорность» (ислам) (5:5) и т. д. И принявшие эту
покорность, или преданность, стали именоваться покорными, преданными —
«муслимами», мусульманами. Вплоть до первой половины XI века
сохранялось и первоначальное название мусульман — ханифы[С IX в. арабы
также употребляли слово «ханиф» в смысле сирийского «ханфа» («эллин,
язычник»). Бартольд В.В. Сочинения, т. 6, с. 543. Однако ближе к
нашему времени комментаторами Корана вновь «ханиф» отождествляется со
словом «мусульманин». Например, в Коране, изданном в Казани в середине
прошлого столетия, на с. 47, в примечании к 89-му аяту 3-й суры,
написано: «Ханиф теперь то же, что муслим», то есть мусульманин.].
В Медине, где среди арабов-ансаров было немало христиан, а также
до их выселения или истребления — много иудеев, в том числе, очевидно,
и книжников, вступавших с мухаджирами в беседы и споры о вере, в
первые годы после хиджры создалась обстановка, благоприятствовавшая
разработке вероучения и культа. К вопросам вероисповедания и ритуала
Мухаммеду и его соратникам приходилось обращаться также, разбирая

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

вершинами вместе со звездами», о которых также упоминается в Коране.
Для каждого человека, бывавшего в арабских странах, понятно,
например, бережное, почти любовное отношение арабов к финиковой
пальме. Это передано и в поэтичных сказаниях, мифах, образах того
времени, когда миф воспринимался как реальность, или времени более
позднего, но когда еще сохранялись многие пережитки такого мышления.
Существует предание, будто пророк Мухаммед сказал: «чтите тетку вашу —
пальму»; она-де и сотворена из остатка той глины, из которой Аллах
сотворил человека. Стройного, ладного мужчину и сейчас, если хотят
похвалить, сравнивают с пальмой. И как не вспомнить, что финиковая
пальма не только красива, но и дает благоухающую тень, прекрасные
питательные плоды, из которых делают десятки разнообразных вкусных и
высокополезных блюд и напитков; листья пальмы идут на изготовление
циновок, домашней утвари, из волокон и тонких стеблей плетут веревки,
неводы, делают мешки, туфли, различные ткани и т. д.
Природа нашей планеты разнообразна, и в некоторых странах Востока
стройного мужчину сравнивают не с пальмой, а с кипарисом («сегисерв»),
с сосной («санаубар»), тополем, что также напоминает о благородном,
вдохновенном, поэтическом отношении человека к окружающей природе, для
сохранения и приумножения богатств которой делается немало полезного,
хотя все еще недостаточно. Известно, что и основы такой области
знания, как отбор, селекция в агрономии и зоотехнике, уходят в далекое
прошлое. Упорным трудом человек приобрел необходимые сведения и опыт,
с помощью которых создал немало новых сортов сельскохозяйственных и
декоративных растений, пород животных, даже птиц и рыб с нужными ему
признаками. Эта созидательная работа человека обогащает и разнообразит
окружающую нас природу. И как же не насторожиться современному
человеку, когда оказывается, что все это многоцветье природы, все, что
человека окружает, да и сам он имеют лишь некоторое прикладное
значение.
Между тем уже из приведенных аятов видно, что именно подобный
тезис является одним из лейтмотивов Корана. Так, в суре «Лукман» можно
прочитать, что не кто иной, как Аллах, — «творец небес и земли», «он
творит человека», «он творит скот», «творит коней, мулов, ослов», «он
творит и то, чего вы и не знаете», «он посылает с неба воду… ею
возращает он для вас хлебные посевы, маслины, пальмы, виноградные лозы
и всякие плоды», «на службу вам устроил день и ночь, солнце и луну;
звезды служат вам по его велению», «во власть вашу он отдал море…
Видишь, как корабли с шумом рассекают его, чтобы вам доставить
благотворения его и возбудить вас к благодарности» (16:3-5, 8, 10-12,
14), побудить к уже известному нам действию — хвале Аллаху, ради чего
и созданы им ангелы, джинны, люди и все, что так или иначе способно
возносить к нему молитвы, хвалить!
Выходит, что люди получают все блага природы как некий подарок
Аллаха, да еще проявляют черную неблагодарность, забывая о своей
обязанности непрерывно его восхвалять и даже вынуждая его напоминать
им об этом.
Такая цель жизни, возможно, и соответствует идее «малодушия»,
«слабости», «робости», «боязливости» человека, как он изображен в ряде
сур и аятов Корана (4:32; 17:12 и др.), но она нереалистична,
противоречит действительности, всей истории человечества. И не
случайно в странах распространения ислама еще в темную ночь
средневековья не раз рождался призыв к людям не падать духом, «знать
цену себе», своему мужеству, стойкости, созидательному и ратному
труду, разуму, призыв, звавший не отворачиваться от жизни, вопреки
«другим словам», что произносятся по этому поводу.
Гений персидской и мировой поэзии Абулькасим Фирдоуси (ок.
934-1030) в своей бессмертной стихотворной эпопее «Шах-намэ» («Книга
царей»), славя человека, писал:

В цепи человек стал последним звеном,
И лучшее все воплощается в нем.
Как тополь вознесся он гордой главой,
Умом одаренный и речью благой.
Вместилище духа и разума он,
И мир бессловесных ему подчинен.
Ты разумом вникни поглубже, пойми,
Что значит для нас называться людьми.
Ужель человек столь ничтожен и мал,
Что высших ты в нем не приметил начал?
Земное с небесным в тебе сплетено;
Два мира связать не тебе ли дано?

(Перевод Ц. Бану-Лахути)

Фирдоуси на себе испытал трудности жизни и звал человека к
активности, созидательному труду, к тому, чтобы жизнь была прожита не
напрасно:

О том поразмысли, что ждет впереди;
Цель выбрав благую, к ней прямо иди.
Себя приучи не страшиться труда:
Труд с разумом, с честью в согласьи всегда.

Помимо имен пророков в Коране упоминаются немногие исторические
деятели, порой, правда, без имени, с одним прозвищем. Авторы тафсиров
и европейские исследователи в числе их называют царя Македонии,
создавшего крупнейшую монархию древности, Александра Македонского
(356-323 гг. до н. э.), выведенного здесь под прозвищем
Зу-ль-Карнайна, то есть «Двурогого», «Владетеля двух рогов», иначе
говоря, обладателя символа божественного могущества.
Стремительный военный успех Александра Македонского, его дальние
походы, естественно, уже при жизни завоевателя поражали воображение
современников. По подсчетам исследователей, на огромном пространстве
от Англии до Малайи возникло на 24 языках более 80 версий сказания о
нем, из которых большинство восходит к сборнику, составленному около
200 года до н. э. в Египте на греческом языке и приписываемому

Псевдо-Каллисфену, или к его латинским переводам, а также переложениям
на сирийский, армянский, коптский и, по ряду данных, на
среднеперсидский (пехлевийский) язык. В сирийском сказании, относимом
к VI-VII векам, то есть к эпохе, близкой ко времени составления
Корана, Александр заявляет, что «бог… дал мне рога на моей голове,
чтобы я сломал ими государства мира»[Пигулевская Н. Сирийская легенда
об Александре Македонском. — Палестинский сборник. Вып. 3 (66). М.-Л.,
1958, с. 86.].
Александр, сын македонского царя Филиппа II (ок. 382-336 до н.
э.), после убийства его заговорщиками продолжил начатую отцом
захватническую войну против Ирана. В Египте и Вавилонии, странах,
тяжело переносивших гнет иранцев, население встречало Александра как
избавителя от ярма чужеземцев. Египетскими жрецами Александр был
назван царем Египта, что было равносильно признанию его сыном бога
Солнца. Как политик Александр это тотчас использовал; помогли ему в
этом придворные и состоявшие при нем летописцы, в их числе врач
Каллисфен. В позднейшем сборнике Псевдо-Каллисфена версия
обожествления Александра развернута еще подробнее. Александр изображен
сыном македонской царицы Олимпиады и египетского фараона Нектанеба II,
проникшего к ней ночью, в отсутствие Филиппа II, под видом
прорицателя, принявшего внешность египетского бога Амона (Амона-Ра),
которого изображали с двумя бараньими рогами. Эта эмблема получила
известность и через упомянутую сирийскую версию; по-видимому, она же
определила и прозвище Александра — Зу-ль-Карнайн — в Коране. А
поскольку в Коране о Зу-ль-Карнайне сказано от имени бога: «Мы
укрепили его на земле и дали ему ко всему путь» (К., 18:83), то и в
исламском вероучении он представлен как достигший пророческого сана.
Широкому распространению этого, очевидно, способствовала также
возникшая в жреческой и аристократической среде шахиншахского Ирана
версия, по которой Александр, названный Искандаром (Искандером), сын
не Филиппа II, а иранского шаха Дария III Кодомана (правил в 336-330
гг. до н. э.). Иначе говоря, и в Иране Искандар-Александр был объявлен
законным обладателем передающегося по наследству «фарра» —
божественной благодати. Только в литературе зороастрийцев, храмы и
книги которых исторический Александр Македонский предавал разграблению
и уничтожению, а жрецов изгонял, имя Искандара-Александра стало
синонимом зла и тирании.
Коран достаточно определенно сообщает о том, что именно Аллах
открыл перед Зу-ль-Карнайном путь, которым он и воспользовался прежде
всего для похода на запад. «А когда он дошел до заката солнца, то
увидел, что оно закатывается в источник зловонный, и нашел около него
людей. Мы (Аллах. — Л.К.) сказали: «О Зу-л-карнайн, либо ты накажешь,
либо устроишь для них милость». Он сказал: «Того, кто несправедлив, мы
накажем, а потом он будет возвращен к своему господу, и накажет он его
наказанием тяжелым. А кто уверовал и творил благое, для него в награду
— милость, и скажем мы ему из нашего повеления легкое». Потом он
следовал по пути» (К., 18:84-88).
Сколь ни туманно здесь упомянуто о «западном» походе, тем не
менее это совпадает с историческим фактом, согласно которому Александр
начал свою военную и государственную карьеру с решительного пресечения
попытки греческих государств освободиться от тяжелой для них власти
Македонии. Начал он это еще при жизни отца в сражении при Херонее в
338 году до н. э., затем последовал разгром Фив в 335 году. А в 334
году он уже предпринял поход на Восток, прежде всего против Ирана.
В Коране нет никаких исторических дат, нет и названий стран и
государств, куда «следовал» Зу-ль-Карнайн. Здесь все в дымке
мифологии. Сказано лишь: «А когда дошел он до восхода солнца, то
нашел, что оно восходит над людьми, для которых мы (бог. — Л.К.) не
сделали от него никакой завесы» (К., 18:89). По-видимому, так в Коране
передаются трудности пути Зу-ль-Карнайна, македонцев, для которых
пустыни и полупустыни Азии со слепящим солнцем, когда оно стоит в
зените, были неизвестны.
И вновь Зу-ль-Карнайн «следовал по пути. А когда достиг до места
между двумя преградами (или стенами, горами. — Л.К.), то нашел
передними народ, который едва мог понимать (обращенную к ним. — Л.К.)
речь. Они сказали: «О Зу-л-карнайн, ведь Йаджудж и Маджудж (живущие за
этими преградами. — Л.К.) распространяют нечестие по земле; не
установить ли нам для тебя подать (не собрать ли для тебя денег. —
Л.К.), чтобы ты устроил между нами и ними плотину (вал, преграду. —
Л.К.)?» (К., 18:91-93).
Зу-ль-Карнайн, сославшись на то, «в чем укрепил меня мой
господь», попросил их помочь ему «силой, я, — обещал он, — устрою
между вами и ними преграду. Принесите мне (необходимое количество. —
Л.К.) кусков железа». А когда он сравнял (пространство. — Л.К.) между
двумя склонами, сказал: «Раздувайте!» А когда он превратил его
(принесенный ему металл. — Л.К.) в огонь, сказал: «Принесите мне
(расплавленный металл к месту преграды, вала. — Л.К.), я вылью на это
расплавленный металл» (К., 18:94-95).
Так, Зу-ль-Карнайн сделал вал, закрыв ход йаджуджам и маджуджам.
«И не могли они взобраться на это и не могли там продырявить. Он
сказал: «Это — по милости от моего господа. А когда придет обещание
господа моего, он сделает это (этот скрепленный металлом вал. — Л.К.)
порошком; обещание господа моего бывает истиной» (К., 18:96-98).
Вот и все, что можно прочитать в Коране об Александре
Македонском, выведенном под прозвищем Зу-ль-Карнайн. Сведений о нем,
как видим, весьма и весьма немного. Однако поскольку интерес к
личности и походам Александра Македонского был велик, то и это
немногое послужило поводом к созданию об Искандаре Зу-ль-Карнайне (как
его стали называть в странах распространения ислама) значительного
числа религиозных, исторических и художественных сочинений. Секрет тут
еще в том, что раз Искандар был признан пророком Аллаха, то, хотя его
жизнь и деятельность относятся к доисламской эпохе — джахилийи, о нем
разрешалось писать, это даже приветствовалось.
Привлекая многоязычную литературу и устные сказания об Александре
Македонском, писавшие о нем авторы-мусульмане значительно расширили те
узкие рамки, в пределах которых Коран рассказывает о Зу-ль-Карнайне.
Некоторые из их сочинений, особенно принадлежащие перу выдающихся
поэтов, и поныне сохранили познавательный и художественный интерес. Не
случайно наиболее крупные сочинения о нем переведены полностью или
частично на многие языки мира, в том числе на русский. Среди них поэмы
Фирдоуси, Низами Гянджеви, Амира Хосрова Дехлеви, Абдуррахмана Джами,
Ахмеди, Абая.
Находились и среди мусульман историки, которые даже в раннем

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

захваченных арабами и берберами, позднее ставшими известными под
именем мавров, а также после образования, в результате первого
Крестового похода, Иерусалимского королевства (1099-1291). Позднее, с
развитием в Европе книгопечатания, в XV и особенно в XVI и XVII веках
эта традиция утвердилась.
Конечно, и в мусульманской среде, как мы могли заметить в
приведенном выше отрывке из «Сиасет-намэ» Низам аль-мулька, близкие
этому мысли уже в XI веке смущали не одного мусульманина. Немало
вольнодумных замечаний в отношении тех или иных сур и аятов Корана
содержится и у его мусульманских истолкователей. Именно эти исламские
авторитеты во многом влияли на переводчиков и европейских
комментаторов Корана в решении вопроса о происхождении тех или иных
его аятов и сур. Некоторые из таких мест нами были перечислены при
ознакомлении с примечаниями академика Крачковского (см. выше), где,
например, в отношении одного аята замечено, что он — «добавление
Усмана», а другого, что это — «цитата Абу Бакра после смерти
Мухаммеда». В последнем случае речь идет о 138-м аяте 3-й суры Корана,
где в третьем лице сказано о возможной смерти Мухаммеда. Еще
знаменитый историк и комментатор Корана ат-Табари (838-923) написал об
этом аяте как неизвестном при жизни «посланника Аллаха»; его-де
сообщил мусульманам ставший первым халифом Абу Бекр. Это место из
ат-Табари переводилось и на русский язык[См.: Крымский А. История
мусульманства. Самостоятельные очерки, обработки и дополненные
переводы из Дози и Гольдциэра. 2-е изд. Ч. 2. — Труды по
востоковедению, издаваемые Лазаревским институтом восточных языков.
Вып. XVIII. М., 1904, с. XI.].
У комментаторов Корана встречаются и другие любопытные замечания.
Так, в известном, неоднократно издававшемся тафсире кади[Кади (кази,
казый) — шариатский судья.] XIII века Абдаллаха Байдави «Анвар
ат-танзиль» («Светочи наития»)[Beidawii commentarius in Coranum.
Lipsiae, 1846-1848, vol. 1-2.] в толковании 93-го аята 6-й суры Корана
есть такая запись: «Абдулла, сын Сагада, сына Абу Сархова, был писцом
у посланника Аллаха. Когда были открыты (Мухаммеду. — Л.К.) аяты: мы
сотворили человека из самого чистого вещества, из глины (23:12 [В
изданном переводе Корана Саблукова уточнено: «Мы сотворили человека из
сущности глины». То же, по сути, в переводе Крачковского: «Мы уже
создали человека из эссенции глины».]. — Л.К.) и далее сказаны были
слова: и потом произвели его на свет другим творением (23:14 [В
изданном переводе Саблукова: «Потом из этого производим другое
творение». У Крачковского: «Потом мы вырастили его в другом
творении».]. — Л.К.), Абдулла, удивляясь этим словам о создании
человека, сказал: благословен бог наилучший из творцов (23:14 [В
изданном переводе Саблукова: «Благословен бог, искуснейший из
творцов!» У Крачковского: «…благословен же Аллах, лучший из
творцов».]. — Л.К.), тогда Мухаммед сказал: напиши и эти слова (твои),
потому что они слова откровения. Тогда Абдулла пришел в недоумение и
говорил: если Мухаммед истинный пророк, то и мне дается откровение так
же, как дается откровение ему; а если он ложный пророк, то и я могу
говорить так же, как говорит он»[Цитирую по арабскому тексту и
русскому переводу тафсира Байдави, написанному на отдельном листке,
вложенном в рукопись неопубликованного 2-го Приложения к переводу
Корана Г.С. Саблукова. Цитаты из Корана даны без кавычек, но в
рукописи подчеркнуты. Мои исправления минимальны: вместо «пророка
божия» в соответствии с арабским текстом пишу: «посланника Аллаха».
Байдави у Саблукова транскрибируется в соответствии с принятым у татар
и других тюркоязычных народов произношением — Бейзавий.].
Нетрудно понять, что за этой живой зарисовкой — слегка
завуалированный суровый повседневный труд писцов, требовавший
усидчивости и постоянного внимания, напряжения внутренних сил, но не
убивавший в лучших из них вольномыслия, желания вникнуть в то, что им
диктовали, стремления приподнять завесу над тем, как рождается
«несотворенное», «боговдохновенное». Факт этот, как видим, не стал
скрывать от своих читателей и столь авторитетный комментатор Корана,
как Абдаллах Байдави.
Нелишне также напомнить данные современной науки — психологии и
экспериментальной фольклористики, установивших, что человеческая
память не гарантирует сколько-нибудь длительного сохранения
незафиксированных текстов. Даже у профессиональных сказителей, в
течение долгих лет исполняющих эпические произведения, обычно
сохраняются лишь фабульная основа воспринятого и передаваемого ими, а
также связанный с этой основой эмоциональный фон. Отсюда смутность и
ограниченность представлений о времени и месте происходящего,
композиционные, хронологические и т. п. смещения в текстах, дошедших
через устные пересказы, или представляющие их позднейшую запись,
доработку. Само собой разумеется, что возведение таких текстов к
определенному реальному лицу часто носит весьма условный характер, а
тем более, если это лицо, этот источник иллюзорный — «высшая неземная
сила».
Однако когда такая запись, даже прошедшая несколько редакций,
канонизирована и более тысячелетия как принята миллионами верующих за
произведение «безавторское», боговдохновенное, несотворенный оригинал
которого находится на седьмом небе, у вседержителя, то странно, не
назвав определенной причины и не приведя соответствующей аргументации,
выдавать ее за сочинение определенного лица, хотя бы оно одновременно
считалось посланником (ар-расуль) этой высшей инстанции. Между тем
именно так поступили с Кораном при его переводе на западноевропейские
языки.
Вспомним также, как трудно давалось составление Корана,
подготовка первого, а затем и второго его списка, как теперь пишут,
«редакций», рассчитанных на то, чтобы удовлетворить ими всех
мусульман, приверженцев разных течений, имевшихся в раннем Халифате.
Несмотря на многие усилия, это достигнуто не было.
В чем же заключалась сложность?
По-видимому, прежде всего в необычности задачи, поставленной
халифом: создать книгу, которая бы имитировала «слово Аллаха»,
хранимое на седьмом небе, а отнюдь не жизнеописание реального
человека, проповедника, пророка, занятого вместе со своими соратниками

и единомышленниками разработкой и распространением нового вероучения и
даже войной с инакомыслящими. То, что материал, над которым работали
люди, трудившиеся над составлением этого сочинения, как мы знаем,
вскоре был уничтожен, сожжен, мешает восстановить картину этой работы
с достаточной ясностью, и все же можно предположить, что получаемые
ими записи во многом не подходили составителям «боговдохновенной»
книги из-за своей заземленности.
Жители Мекки, Медины и других мест Аравии первых десятилетий VII
века были людьми, в большинстве своем отдававшими большую часть своего
времени тяжкому труду кочевника, земледельца, садовода, скотовода,
пастуха, каравановожатого, ремесленника, торговца, а отнюдь не
отвлеченному созерцанию, отшельничеству или мистицизму. Еще К. Маркс и
Ф. Энгельс предостерегали от увлечения экзотикой, от изображения людей
Востока как неких безудержных фанатиков. Критикуя немецкого идеолога
буржуазного индивидуализма и анархизма Макса Штирнера (1806-1856),
основоположники марксизма писали в «Немецкой идеологии»: «Упорной
борьбой монгольской расы люди построили небо» — так полагает
«Штирнер»… позабыв, что действительные монголы нанимаются гораздо
больше баранами, чем небесами…»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с.
155. В оригинале игра слов: «Hammel» — «баран», «Himmel» — «небо».]
Естественно предположить, что большинство арабов, слушавших
«посланника Аллаха» или его соратников и даже что-либо записывавших из
их речей, проповедей, поучений, наставлений, приговоров, обращали
внимание, как правило, не на изрекавшиеся ими отвлеченные постулаты,
не на теологию и космогонию, а на беспокоившую их конкретность, сердца
их откликались прежде всего на злободневность, на то, о чем их
спрашивали дома и в общине, знание чего могло помочь им в жизни.
Именно это запоминалось лучше всего. Но как раз эта историческая
конкретность, заземленность, казавшаяся наиболее убедительной тем, кто
слушал пророка, не помогала, а мешала составителям и редакторам
«божественного откровения».
И очевидно, что едва ли не главным при выполнении задачи,
стоявшей перед составителями Корана, было нарушить заземленность
поступавших к ним и ими делавшихся записей, искусственно разорвав и
перетасовав их по разным сурам. Не случайно то и дело нарушается
повествовательность содержащихся в Коране сказаний, хронологическая и
смысловая последовательность не только сур, но и аятов. По той же
причине в этой книге много имен разного рода мифологических,
легендарных персонажей, а иногда конкретных деятелей древнего мира, но
нет или почти нет имен тех, кто возглавлял пророческое движение в
Аравии, в частности в Хиджазе, в Мекке и Медине (Йасрибе) периода
возникновения ислама. Имя Мухаммеда упомянуто всего четыре раза и
пятый раз в форме «Ахмед», и все эти упоминания содержатся в разных
сурах, в контексте, который, как правило, создает впечатление, что
речь идет не о современнике записи, а персонаже уже сложившейся
легенды. Неудивительно, что в Коране не оказалось имен первых четырех
халифов, хотя это вскоре вызвало недовольство, например, сторонников
Али ибн Абу Талиба, затем ставшего четвертым халифом. Естественно, что
составлявшие Коран вскоре нажили немало противников. В числе их,
вероятно, были и те, кто давал им записи с именами своих соратников,
быть может, и со своим именем, а затем в тексте Корана, ставшем
каноническим, этих имен, в том числе своего, не обнаружили.
Все это происходило в условиях классового общества, в первые
десятилетия Халифата в Медине, при весьма напряженной внутренней и
внешней обстановке. Именно в этой обстановке Халифат нуждался не
только в книге, которая бы освящала и утверждала его идеологию — ислам
как высшую истину — аль-хакк (2:85; 11:20; 22:53 и др.), но
одновременно служила бы основой правовых установлений, провозгласив
себя верным ориентиром, по которому следует «судить среди людей» (К.,
4:106), быть «арабским судебником» (13:37). И Халифат такую книгу
получил при непосредственном участии и под наблюдением первых халифов.
В материалах, аккумулированных в аятах и сурах Корана,
воспроизведен большой и весьма неоднородный материал за длительное
время. Здесь имеются как свидетельства первого пробуждения сторонников
монотеизма в условиях еще не сломленного политеизма, так и отражение
торжества над ним, даже начала открытой войны со всеми иными культами,
в том числе монотеистическими.
Нельзя не признать, что сам факт составления в возникшем в VII
веке в Халифате этой большой и сложной по содержанию книги, да еще
частью ритмизованной и даже рифмованной, был в целом позитивным,
свидетельствовал о происходивших в жизни арабов значительных
переменах. К тому же это было первое обширное по объему и охвату
освещаемого в нем разнообразного материала произведение, написанное на
арабском языке и всячески этот язык прославляющее, пропагандирующее. И
даже в этом проявился новый пропагандистский характер ислама по
сравнению со старыми политеистическими культами арабов. Он сохранился
и углублялся позднее и в преданиях ислама, опиравшихся на Коран.
Например, согласно хадису, возводимому к Ибн Аббасу (ум. в 687 или 689
г.), пророк однажды сказал: «Любите арабов по трем [причинам]: Я араб,
и Коран арабский, и язык живущих в раю тоже арабский»[Kahle P. The
Qur’an and the Arabiy. — Ignace Goidziher Memorial Volume. Part 1.
Budapest, 1948, p. 174.].
В этом старом хадисе, как и в самом Коране, действительность
уравнивалась с фантастикой, происходящее на земле — с представлением о
кораническом рае, но при этом не забывалось о пропаганде ислама.
Конечно, первоначально Коран был обращен к арабам, по-видимому,
Медины, отношения между родами и племенами которой часто нарушались
кровавыми усобицами. Коран звал этих арабов к примирению, видя
средством этого новое вероучение: «Держитесь за вервь Аллаха все, и не
разделяйтесь, и помните милость Аллаха вам, когда вы были врагами, а
он сблизил ваши сердца, и вы стали по его милости братьями!» (К.,
3:98).
Конечно, в период установления классового общества такая
проповедь затушевывала сословные и классовые противоречия,
способствовала их приглушению. Но она призывала к межродовому и
межплеменному объединению арабов и в этом смысле была позитивной.
Однако с распространением ислама и власти Халифата в завоеванных им
странах, народы которых не только говорили на различных языках, но и
создали на них в течение веков немало выдающихся произведений науки и
культуры, такое возвеличение одного народа, языка, веры да еще
завоевателей, как мы уже отмечали, являлось односторонним и не служило
прогрессу. К тому же, как мы убедимся позже, это не ограничивалось
сферой языка, идеологии, этноса, вероучения.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

непокорных. Он — властитель Земли и Вселенной и всех ее обитателей,
требующий беспрекословного подчинения и преклонения перед ним, своего
рода восточный деспот, в страхе и зависимости держащий свое «творение»
— человека. Единственный, кто пытается ему прекословить, — это его
первое создание — Иблис, дьявол ислама.
Внешние и внутренние свойства и черты Аллаха многообразны и порой
противоречивы, хотя в большинстве своем антропоморфны. Их разнообразие
порождало несхожие характеристики Аллаха даже у теологов ислама разных
направлений и сект еще в первые века ислама, в период формирования его
учения, представлений и обрядов, их идейного обоснования.
Вот отдельные из таких характеристик, собранные в известном труде
мусульманского теолога XII века аш-Шахрастани «Книга о религиях и
сектах» («Китаб альмилаль ва-н-нихаль»).
Один из создателей мусульманского богословия, ранее близкий к
мутазилитам, Абу-ль-Хасан Али аль-Аш’ари (873-935) добавил к
рассмотренным выше качествам Аллаха еще следующее уточнение,
считавшееся им наиболее существенным. Он говорил: «Если творец в
действительности есть создатель всевышний, с которым никто не
участвует в сотворении, то самым отличительным качеством всевышнего
является способность на изобретение»[Аш-Шахрастани. Книга о религиях и
сектах, с. 95.].
Как видим, добавление аль-Аш’ари, которому нельзя отказать в
определенной проницательности, также исходит из сравнения бога с
человеком, то есть и оно антропоморфно.
Аль-Аш’ари излагал также взгляды богослова Дауда аль-Джавариби,
имевшего более детальные представления об образе Аллаха. Так,
аль-Джавариби «говорил, что его божество есть тело, плоть и кровь, у
него есть органы и [члены] тела, как-то: рука, нога, голова, язык, два
глаза, два уха. Вместе с тем это тело не похоже на [другие] тела,
плоть не похожа ни на какую другую плоть, кровь не похожа ни на какую
другую кровь. Так же [обстоит дело] со всеми божественными атрибутами.
Он не похож ни на что из созданий, и ничто не похоже на него. Он полый
с самого верха до груди, плотный в остальной части. Он изобильно
черный, с вьющимися волосами»[Там же, с. 100.].
По основателю же каррамитского течения в исламе Мухаммеду ибн
Карраму (ум. в 869 г.), «бог пребывает на троне и… в верхней части
он является субстанцией, он называл это сущностью (джаухар). В своей
книге, названной «Могильные наказания», он говорил, что
богединственный [в своей] субстанции, единственный [в своей] сущности
и что он касается верхней стороны трона. Он допускал [его]
перемещение, превращение, сошествие. Одни из них (сторонников
каррамизма. — Л.К.) говорили, что он занимает некоторые части трона,
другие говорили, что [весь] трон полон им… Большинство из них
применяло к нему слово «тело» (джисм. — Л.К.). Приближающиеся из них
(к суннитам) говорили: «Он является телом в том смысле, что существует
в своей субстанции». И это, по их мнению, есть определение тела… У
них [было] разногласие относительно понятия величие [Аллаха]. Одни из
них говорили: «Его величие означает, что он, несмотря на свое единство
[пребывает], на всех частях трона. Трон [находится] под ним, а он —
над всем троном, также как над частью его». Другие говорили: «Его
величие означает, что он, несмотря на свое единство, касается с одной
стороны больше, чем кто-либо, он касается всех частей трона, он —
всевышний, великий»[Аш-Шахрастани. Книга о религиях и сектах, с. 103,
104.].
Знакомясь с этими краткими выписками, современный читатель может
хотя бы в небольшой мере почувствовать, что представляют собой
средневековые религиозно-философские схоластические рассуждения,
занимающие порой объемистые фолианты. Вместе с тем и в таких на первый
взгляд лишенных всякого рационального зерна мудрствованиях порой
ощущается неудовлетворенность тем, что люди средневековья находили в
«правоверных» сочинениях и проповедях, в том числе в «слове Аллаха» —
Коране. Нельзя не учитывать также, что в таких произведениях иногда
содержатся элементы, которые могут помочь правильному пониманию и
преодолению пережитков, кое-где существующих и в настоящее время.
Так, упомянутые «могильные наказания» — пережиток, который
сохранился как у мусульман-суннитов, так и у шиитов. Он связан с верой
в двух ангелов — опрашивателей и истязателей, которые являются к
погребенному мусульманину. Для того чтобы помочь опрашиваемому, на
кладбище, после ухода провожавших, у свежей могилы остается мулла,
подсказывающий усопшему, что тому отвечать этим ангелам — Мункиру и
Накиру. В нашей стране реформистские представители духовенства не раз
осуждали этот обычай. В одном из их решений, принятом в 1925 году,
записано: «Признать доводы старого духовенства о загробной жизни,
существовании ангельских душ, судов в могиле над умершим
мусульманином, оживлении умершего в гробу (в могиле, саване. — Л.К.)
после похорон и чтение молитв ни на чем не
обоснованными…»[Дискуссионный съезд мусульманского духовенства и
верующих в Адыгейско-Черкесской автономной области. Б. м., 1925, с.
27.]. Однако записать подобное, как показывает практика, бывает
значительно проще, чем провести в жизнь. Во всяком случае, с IX века,
когда родился этот обычай (хотя он не описан в Коране и нет там имен
Мункира и Накира), ему в ряде мест следуют и до наших дней. А о
Мункире и Накире не раз писалось и в богословской литературе,
например, в популярной книге «Сорок вопросов» («Кырк сюаль») мевляны
Фурати, жившего, как предполагают, в XVII веке. Вопрос тринадцатый в
этой книге, обосновывающий благостность названного обычая, начинается
с обращения к пророку Мухаммеду: «Скажи о Мункире и Накире, какая цель
их существования?» — и затем дается подробный ответ на него. Здесь же,
в ответе на четвертый вопрос, пророк Мухаммед говорит и о «троне»
Аллаха. Он якобы создан «из света. Величина трона такова, что пред ним
семь небес и семь земель составляют как бы одну доску, или скатерть, а
величина свода небесного такова, что трон божий в нем занимает такое
же место, какое заняла бы одна полоска нивы в пустыне Сахаре»[«Кырк
сюаль» издавалась в Константинополе в 1840 и 1848 гг., в Вене в 1851
г., в Казани в 1887 г. Русский перевод приложен к книге А.
Архангельского «Мухаммеданская космогония» (Казань. 1889).].
Едва ли необходимы другие примеры, тем более, что фантазия

представителей самых различных направлений и сект сдерживалась опытом
предшественников и тем, что не согласных с догмами, считавшимися при
том или ином правителе, скажем Аббасидском халифе, правоверными и
ортодоксальными, жестоко наказывали. Известен случай, описанный
историком ат-Табари, когда при обмене пленниками с Византией в 845
году халифские представители принимали обратно лишь тех мусульман,
которые соглашались признать мутазилитскую доктрину о сотворенности
Корана и о том, что Аллаха в будущей жизни нельзя видеть. Не
соглашавшихся оставляли в плену у византийцев, неверных. Между тем
отражение вражды к византийцам также содержится в Коране; есть
основания полагать, что именно об этом говорит аят, обещающий, что на
страшный суд грешники будут собраны «голубоглазыми» (20:102).
О том, что религиозный фанатизм порождал вражду между людьми,
читаем и у аш-Шахрастани: «Кто крайне усердно, слепо пристрастен к
своему учению, тот обвиняет в неверии и заблуждении своего противника,
а кто терпим, дружелюбен, тот не обвинит в неверии»[Аш-Шахрастани.
Книга о религиях и сектах, с. 177-178.]. Все это не потеряло своего
значения в наши дни.

Коран о Вселенной, Земле, флоре и фауне

Анализируя то или иное произведение, книгу, содержащиеся в ней
факты и мысли, необходимо исходить из того, когда, где и кем эта
работа написана, в каких конкретных исторических условиях она
появилась. Только учитывая все это, можно надлежащим образом
разобраться в существе рассматриваемого произведения, правильно понять
и оценить его как в целом, так и в деталях. Подобный же подход
необходим и к Корану, вопреки мусульманской догме о том, что Коран
существует предвечно, есть произведение, совечное Аллаху, не имеющее
времени своего создания.
Если отвлечься от этого религиозного догмата, а также от
утверждений мусульманских богословов, толкующих Коран как абсолютную
истину, то нельзя не заметить, что многое из изложенного в этой книге
не выдерживает проверки временем. Напрасно искать в Коране сведений о
тех значительных достижениях науки и культуры, которые имелись еще до
его составления не только в Китае и Индии, Египте, Вавилоне, Ассирии,
Греции, но и в древних южно- и североарабских государствах.
Подтверждением этому, в частности, может явиться ознакомление с тем,
что Коран говорит о Вселенной, Земле, флоре и фауне.
Величайший мыслитель древности Аристотель (384-322 до н. э.) в
астрономическом трактате «О небе» писал: «Небо не создано и не может
погибнуть… Оно вечно, без начала и конца, кроме того, оно не знает
усталости, ибо вне его нет силы, которая принуждала бы его двигаться в
несвойственном ему направлении». Аристотель нашел доказательство и
тому, что Земля не плоская, а шарообразная, — предположению,
высказанному в школе древнегреческого философа и математика Пифагора
(ум. в 500 г. до н. э.). Примерно в одно время с Аристотелем ученые
Китая постигали периодичность солнечных затмений, астроном Ши Шэнь
составил первый звездный каталог, где перечислены 800 светил. А
Аристарх Самосский в первой половине III века до н. э. учил, что
Земля, Луна и планеты обращаются вокруг Солнца, и Земля, кроме того,
вращается вокруг своей оси.
Однако те, кто имел отношение к собиранию и составлению Корана,
несмотря на то, что они жили более чем на 900 лет позднее этих
открытий, явно не утруждали себя подобными философскими размышлениями
или астрономическими расчетами. В Коране даже об Аравии и арабах
содержится очень мало нового по сравнению, например, с произведениями
древнеарабской поэзии. Религия всегда консервативна. И ислам
унаследовал от древнего мира не столько обогащающие человека знания,
сколько религиозные мифы.
История Вселенной, как мы уже отметили, сведена в Коране к
творческим действиям разумного божества, Аллаха. Он-де сказал: «Будь!»
— и появились «небеса и земля» (6:72). В шесть дней мастерски, без
изъянов, бог создал мир, «сотворил семь небес, одно над другим
сводами» или рядами (67:3; 71:14), устроил небо так, что «нет в нем ни
одной щели» (50:6). Из семи небес «низшее небо» Аллах украсил
светилами и поставил их для отражения дьяволов (67:5). Он «велел ему
[небу] производить темноту ночи, заставил его изводить утреннюю
светозарность» (79:29). Бог опустил также с «горних небес» на землю
лестницу, «по которой ангелы и дух восходят к нему в течение дня,
которого продолжение пятьдесят тысяч лет» (70:3-4). Эта лестница
только для небожителей: люди и черти, если б и хотели влезть на небо,
не были бы туда допущены (52:38: 6:35). Никому из них не дано
подсмотреть и подслушать жизнь небожителей: «как скоро кто начинал
прислушиваться, тотчас подвергался охранительному пламеннику» (72:9),
их «преследует яркий зубчатомелькающий пламень» (15: 18). Если Аллах
«захочет», то он, указывается в Коране, может «низвергнуть» на людей
«какой-либо обломок» (34:9).
В последнем допущении можно видеть попытку составителей Корана
«объяснить» явление так называемых «падающих звезд» — падение
метеоритов, или болидов, большая часть которых, попадая в земную
атмосферу, сгорает в ней, не долетая до поверхности нашей планеты. Это
естественное явление могло казаться людям того времени чудесным
«знамением», и Коран выдал его за признак кары господней. Утверждение
же Корана, будто ведущая на небо лестница людям недоступна, принижает
человека, не дает простора его творческому гению, древней мечте о
проникновении в небесные просторы, в космос.
Превосходство Аллаха над человеком подчеркнуто и в утверждении
Корана, что, сколь бы трудную работу Аллах ни выполнил, он не устает.
Читаем: «И сотворили мы небеса, и землю, и то, что между ними, в шесть
дней, и не коснулась нас усталость» (К., 50:37).
Взглядам Корана на происхождение и устройство Вселенной,
свидетельствующим об ограниченности кругозора его составителей,
соответствуют изложенные в нем представления о Земле как неподвижной
плоскости, удерживаемой в равновесии воздвигнутыми на ней горами.
«Землю… — говорится от лица Аллаха в Коране, — мы разостлали»
(51:48), поставили на ней горные твердыни, «дабы она с вами [людьми]
не колебалась, [устроили на ней] реки и дороги, чтобы вам ходить
прямыми путями…» (16:15).
Такие представления имеют немало общего с религиозными сказаниями
Вавилона и некоторых других стран древнего мира. Но в неловкое
положение ставят себя те современные истолкователи подобных легенд,
кто, не считаясь с исторической ограниченностью этих представлений,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

взаимоотношения родов и племен Медины, решая вопросы судопроизводства
и права, торговли и финансов, семьи и брака.
В Медине, как можно судить даже по сравнительно немногим
источникам, стали принимать более или менее четкую форму отдельные
стороны вероучения, а также обряды и обычаи позднейшего ислама. Это
прежде всего вера в рок, судьбу, учение о предопределенности всего
сущего, роль которого в исламе столь велика, что, К. Маркс писал:
«…стержень мусульманства составляет фатализм»[Маркс К., Энгельс Ф.
Соч., т. 9, с. 427.]. Разработка культа в Медине в большой мере была
подчинена задаче обоснования того, сколь важны Кааба и другие святыни
Мекки для нового вероисповедания. Именно в Медине определяется, в
какую сторону должно быть направлено лицо молящегося, то есть кыблой
мусульман становится Мекка, Кааба. Подчеркивается необходимость
ежегодно соблюдать пост (саум, ураза, орудж) в месяц рамадан, отмечать
праздник жертвоприношения (ид аль-адха, курбан-байрам, курбан-хаит) и
совершать паломничество — хаджж в месяц зу-ль-хиджжа.
Тех, кто сомневался, обязательно ли для мухаджиров посещение
Мекки, совершение в ней обрядов хаджжа, соблюдение поста в месяц
рамадан и признание наряду с ними всех четырех запретных месяцев, эти
культовые установления успокаивали, примиряя старые привязанности и
традиции с новыми поучениями. Это благоприятно воздействовало и на
настроение оставшихся в Мекке. Едва ли они сочувствовали нападениям на
караваны курейшитов, помехам, вносимым в отношения с другими племенами
и государствами, но им не могло не импонировать, что мухаджиры не
рвали полностью с Меккой и ее древними святынями.
Словом, все это подготавливало капитуляцию Мекки, которая и
произошла в 630 году или около этого времени. Через два года мухаджиры
и ансары Медины вместе с Мухаммедом смогли совершить
паломничество — хаджж — в Мекку.

Халифат и завоевания арабов

После капитуляции Мекки и смерти Мухаммеда (632) возглавлявшаяся
им община мухаджиров и ансаров в Медине и связанное с нею объединение
арабских племен, действовавшие в контакте с влиятельными мекканскими
кругами, стали центром нового, еще более крупного объединения арабских
родов и племен. Это объединение с центром в Медине приступило к
укреплению своего внутреннего и внешнего положения и вскоре оформилось
как арабское теократическое государство раннефеодального типа —
Халифат (Калифат). Во главе его встали былые соратники посланника
Аллаха, его преемники, или, иначе, заместители, халифы. Из них у
мусульман наиболее распространенного суннитского направления ислама
особо почитаются первые четыре халифа — Абу Бекр (632-634), Омар
(Умар, 634-644), Осман (Усман, 644-656) и Али (656-661). А
мусульмане-шииты признают из них правомочным лишь последнего — Али;
первых трех они отвергают, считая их узурпаторами, незаконно
захватившими верховную власть.
Идеологией Халифата стал ислам, вероучение и культ которого с
каждым годом разрабатывались все более детально. Халифы представляли
как высшую духовную власть — имамат, так и светскую, в том числе
политическую и военную — эмират. При их правлении в Медине стал
собираться и составляться Коран.
Закрепляя и узаконивая свое положение, верхушка нового
объединения племен использовала общеарабское движение, породившее
пророков и ислам, и приняла суровые меры для устранения препятствий к
своему безраздельному господству в Аравии. В частности, ею было
потоплено в крови пророческое движение в Йемаме, во главе которого
стоял Мусейлима; до капитуляции Мекки представители этого движения
поддерживали мединских ханифов-мусульман. Традиционное оправдание
расправы с йемамцами как меры, направленной против возрождения
«язычества», исторически несостоятельно.
На это, в частности, обратил внимание академик В. Бартольд в
исследовании «Мусейлима»[См.: Бартольд В.В. Сочинения, т. 6, с.
549-574.] и в неопубликованном письме к востоковеду Н.П. Остроумову
(1846-1930) от 21 мая 1924 года. «Уже давно было отмечено, — писал он
в письме, — что восстание арабов после смерти Мухаммеда нигде не имело
целью возвращение к языческому культу; руководители восстания хотели
быть такими же пророками, каким называл себя Мухаммед. Для меня, кроме
того, ясно, что по крайней мере один из них, Мусейлима, стоял ближе к
христианству и к первоначальному исламу, чем сам Мухаммед в конце
своей жизни, после примирения с курейшитами»[Центральный
государственный архив УзССР. Ташкент, ф. 1009, оп. 1, д. 27, л. 409
об.; Климович Л.И. Ислам, 2-е изд. М., 1965, с. 38.].
Мединская власть одновременно с расправой с племенами и
пророками, не желавшими ей подчиняться, принимала решительные меры по
привлечению на свою сторону кочевых арабских племен. Само принятие
ислама, как мы уже отметили, в этих целях истолковывалось ранее всего
как признание своего политического подчинения. Правда, это подчинение,
как правило, на первых порах не задевало старых родо-племенных устоев
подчинившихся племен. Другое дело, что вхождение в государство
раннефеодального типа в перспективе, очевидно, должно было
способствовать подрыву и разрушению древних традиций и норм. На наш
взгляд, правилен вывод о том, что, как бы ни складывались отношения
мединского Халифата с арабскими «племенами, осуществлялось ли их
присоединение на добровольных началах или силой, в одном и самом
важном положении государство отступало от своих принципов, а именно от
непринятия родо-племенной организации. Социальная структура племен не
нарушалась государством при условии принятия их членами ислама, что
означало, по сути дела, признание государственного суверенитета…
Союз с Мединой не грозил племенной аристократии утратой ее
главенствующего положения в племенах. Не могла она также не сознавать
экономической выгоды слияния с мусульманскими отрядами в военных
предприятиях, особенно после успешно начатого осенью 633 г. вторжения
через Сирийскую пустыню в Палестину и Сирию»[Негря Л.В. Общественный
строй Северной и Центральной Аравии в V-VII вв. М., 1981, с. 116,
117.].
И действительно, в предпринятых почти одновременно военных

действиях за пределами Аравийского полуострова Халифат вскоре стал
широко использовать арабские кочевые и полукочевые племена, их военную
силу. При этом сохранялись давние родо-племенные обычаи, когда, к
примеру, вместе с воинами двигались их жены и дети. Так, в Месопотамии
это имело место и в период весьма крупных операций Халифата, например
при Кадисии, после выигрыша которых «жены и дети воинов, не
принимавшие участия в сражении, оказывали помощь тяжелораненым
бедуинам и добивали оставшихся в живых иранцев»[Колесников А.И.
Завоевание Ирана арабами (Иран при «праведных» халифах), М., 1982, с.
95.]. Лишь иногда верховное арабское командование вмешивалось в
родо-племенные устои, исходя из стратегических соображений. Это имело
место, в частности, после сражений при Кадисии, когда халиф Омар
потребовал, чтобы войско Халифата продолжало наступление на столицу
Ирана Ктезифон (Мадаин), оставив женщин и детей в районе Атика.
Сообщение об этом сохранилось у арабского историка и богослова
ат-Табари (838 или 839-923). Комментируя это событие, А.И. Колесников
связывает его с тем, что «перспектива ведения военных действий на
Востоке ставила арабов перед необходимостью преодолевать могучие
водные преграды — реки Евфрат и Тигр, — пересекать множество каналов и
вести боевые действия на незнакомой местности и в условиях, когда
отступление было равносильно смерти, так как отступать было некуда. В
такой ситуации присутствие в войске жен и детей ограничивало его
мобильность и увеличивало риск гибели семей арабских воинов»[Там же,
с. 96.].
Как бы то ни было, но Халифат в Медине, начав военные действия за
пределами Аравии в 30-х годах VII века, в том же столетии завладел
Сирией, Палестиной, Египтом и другими восточными провинциями
Византийской империи, подчинил себе Иран, вторгся в Северную Африку,
Закавказье и Среднюю Азию. В течение одного века он завоевал огромную
территорию, номинально простиравшуюся от Атлантического океана и
границ Южной Франции на западе до Индии и Западного Китая — на
востоке.
Побудительной причиной этих войн, по-видимому, сначала было
стремление объединить и подчинить Медине и Мекке все арабские племена
полуострова, а также обеспечить себе свободное пользование торговыми
путями в соседние государства. Исходя из этого, арабы Хиджаза,
устремившись на север, прежде всего обратились к местам, где в течение
длительного времени обитали два значительных объединения родственных
им арабских племен, имевшие характер полувоенных раннефеодальных
государств. Одно, возглавляемое Гассанидами, находилось у
северо-западных границ Аравии, и, как правило, служило Византии,
другое, во главе с Лахмидами, занимало северо-восточные области,
граничившие с Ираном, и являлось его вассалом. И те и другие племена
угнетались иноземцами, и между ними, так же как и между их
«сюзеренами», шла непрерывная борьба. Вместе с тем Гассаниды и Лахмиды
не порывали связей с племенами Центральной Аравии. Названия главнейших
родов и племен Месопотамии, Северной и Центральной Аравии встречаются
и на юге полуострова, что при наличии и других данных позволяет
предполагать их общее происхождение. Центром племен, возглавлявшихся
Лахмидами, был город Хира (или Хирта), расположенный невдалеке от
развалин древнего Вавилона. Их религия была политеистична, и еще в
40-х годах VI века они совершали человеческие жертвоприношения богине
аль-Уззе (культ ее существовал и в Мекке). Однако в том же VI веке
среди Лахмидов начало распространяться христианство, и их царь Нуман
III, несмотря на вассальную зависимость от Ирана, официально принял
несторианство[Несторианство — течение в христианстве, возникшее в V в.
в Византии в противовес официальной вере в Христа как «богочеловека»,
учившее о его «самостоятельно существующей» человеческой природе. В
несторианстве нашли выражение настроения, оппозиционные правительству
Византии. Несториан было много и в Иране, где идеология старой
государственной религии, зороастризма, уже изживала себя.].
Власть Лахмидов продержалась до начала VII века. За этот период
их отношения с Сасанидским Ираном не раз обострялись. Еще в сирийской
хронике Иешу Стилита, написанной не позднее 518 года, отмечается, что
во времена иранского шаха Кавада (правил с перерывом в 488-531 гг.)
«арабы, которые находились под его властью, когда увидали беспорядок в
его государстве, стали разбойничать, насколько хватало сил, по всей
персидской земле»[Пигулевская Н. Месопотамия на рубеже V-VI вв. н. э.
Сирийская хроника Иешу Стилита как исторический источник. М. — Л.,
1940, с. 136.]. В начале VII века царь из династии Лахмидов был
низложен и заменен иранским ставленником. Однако Лахмиды вскоре
отомстили Сасанидам, выступив против них в битве при Зу-Каре, и
одержали победу. А взгляды арабов-несториан, в частности их учение о
деве Марии (Марйам) как «человекородице», а не «богородице», получили
отражение в Коране (5:76-79; 19:16-36; 43:57-59 и др.).
Среди Гассанидов было распространено христианство монофизитского
толка[Монофизитство — течение в христианстве, возникшее в Византийской
империи почти одновременно с несторианством. По утверждению
монофизитов, Христос обладал одной божественной природой, а не
человеческой и божественной, как гласит официальная церковная догма. В
монофизитстве отразились взгляды, направленные против травящих
духовных и светских кругов Византии. Монофизиты были и среди Лахмидов;
последователи этого течения есть и сейчас в Египте и Сирии
(яковиты).]. Их отношения с Византией к VII веку также начинают все
более обостряться. Историки Византии сообщают о росте неприязни
Гассанидов к своему некогда богатому покровителю — Византии. Это
происходило в немалой мере из-за того, что истощенная войнами с Ираном
Византия перестала выплачивать арабам деньги, причитавшиеся им за
охрану ее границ.
Вообще успех военных действий Арабского халифата был обусловлен
не «религиозным рвением», как это часто внушалось и внушается
исламской пропагандой, а более всего внутренним истощением Византии и
Ирана, хозяйство и военные силы которых находились в упадке. Обе эти
империи только что закончили войну, тянувшуюся между ними долгие годы
(602-628). В результате, по словам современника, армянского историка
Себеоса, «царство персидское находилось в то время в упадке», в
Византии же «царь греческий не был уже в состоянии собрать
войска»[Себеос. История императора Ираклия. Спб., 1862, с. 118, 119.].
Население Византии и Ирана, особенно в смежных с Аравией
областях, почти не оказывало сопротивления арабам, так как, страдая от
возросших податей и произвола правителей, не хотело их защищать.
Армия, состоявшая из наемников, тоже была ненадежна, хотя и составляла
десятки тысяч воинов. Во время боевых операций многих из них сковывали

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

средневековье стремились трезво подойти к оценке походов и
деятельности Александра Македонского. Таков иранский историк
Абу-ль-Фазл Бейхаки (995-1077), на основании преданий осуждавший
Александра за хитрость и коварство, «преступление весьма мерзкое и
большое», по его утверждению, проявленное для достижения победы над
шахиншахом Дарием и Фором (Пором), «царем Хиндустана»[Бейхаки
Абу-ль-Фазл. История Мас’уда. 1030-1041. Ташкент. 1962, с. 112-113.].
Впрочем, указание Бейхаки, что «для убийства» Фора Александр
«применил» хитрость («в стороне войска Фора (вдруг) раздался сильный
крик. Фор забеспокоился и оглянулся»), содержится уже в поэме его
старшего современника Фирдоуси, хотя и без истолкования названного
крика как «хитрости», давшей возможность убить врага[Фирдоуси.
Шахнаме. М., 1984, т. 5, с. 32.]. К тому же исторический Пор
(по-видимому, Парватака) — царь небольшого индийского государства — не
был убит в кровопролитной битве с Александром, случившейся в 326 году
до н. э. на реке Гидасп (Джелам), а взят в плен. Став вассалом
Александра, он правил в Пенджабе до 317 года, когда был убит
остававшимся там греческим наместником.
Как пророк ислама Александр-Искандер в поэме Фирдоуси посещает
Мекку и совершает обряд обхода Каабы и другие установления хаджжа. В
поэме уделено внимание также раздорам, существовавшим между племенами
арабов аравийского севера и юга, причем показано, что Искандер занял
сторону северных племен.

Величье вернул Исмаила сынам
И пеший вступает он в Бейт аль-харам[Бейт аль-харам — заповедный,
запретный для иноверцев храм. Кааба в Мекке.]

Куда б ни пришел повелитель царей,
Всем золото сыплет его казначей.

(Перевод Ц. Бану-Лахути и В. Берзнева)

Случалось, что от казначея Искандера перепадало даже и простым,
бедным арабам:

Нежданно увидел себя богачом
И нищий, и хлеб добывавший трудом.

Так постепенно фантастика, легенды стали настолько заслонять
историческую основу биографии Александра Македонского-Искандера, что
даже поэты, начиная с Амира Хосрова Дехлеви (1253-1325), пытаются
отделить его от пророка Зу-ль-Карнайна Корана. Турецкий поэт Таджеддин
Ахмеди (ум. в 1412 г.), автор старейшей из тюркоязычных
«Искандер-намэ», поместил в ней особый рассказ о том, как на пути к
источнику «живой воды» «Искандер видел хижину Искандера,
предшествовавшего ему», — Зу-ль-Карнайна[См. описание рукописи,
опубликованное Аслановым В. И.: Ахмеди и его «Искандер-намэ». — Народы
Азии и Африки, 1966, э 4. с. 165.].
Как поэт и мыслитель, исповедовавший ислам, Фирдоуси знал, что,
согласно Корану, мусульманскому преданию и учению о пророках, все
пророки и посланники Аллаха, начиная с Адама, исповедовали ислам и
были проповедниками этой религии. Все они, согласно преданиям ислама,
испытали на себе «благотворность света» посланника Мухаммеда,
созданного Аллахом еще до того, как он сотворил Землю и небесные
светила и намного раньше того, как Мухаммед появился в Мекке, на
Земле. И писания, книги, которые до Корана передавались якобы
посланникам Аллаха — Тора, Инджиль, Забур, — были священными,
правильно излагающими вероучение ислама. Однако затем людей, которым
эта истина проповедовалась, Иблис сбивал с «прямого пути», они уходили
в многобожие, ширк. Искажались и данные им книги, писания. Чтобы
восстановить истину, Аллах посылал все новых и новых пророков, не
забывая о необходимости просветить своим учением каждый народ или, в
случае греховного упорства, истребить его.
Подобное представление об истории пророков формально логично, но
оно не всегда согласуется с расширенным толкованием доисламского
прошлого как времен джахилийи — язычества, варварства. Во всяком
случае, эта особенность понимания древней истории в исламе не
нуждается в допущении некоего «анахронизма», как это делается в
последнее время при объяснении поэм, например, Низами, посвященных
образу Искандера. Другое дело, что тот же Низами, обсуждая со своими
персонажами вопрос о сотворении мира, сводит вместе мыслителей разных
времен и народов. В его поэме оказываются вместе и Сократ, умерший за
43 года до исторического Искандера — Александра Македонского, и
Платон, живший в 427-347 годах до н. э., и Архимед, родившийся 37 лет
спустя после смерти Александра, и т. д. Вместе с тем это показывает,
сколь широко было мировоззрение поэта Низами, как решительно он
противостоял нетерпимости к иноверцам. Любопытна, в частности, у
Низами беседа Искандера с индийским мудрецом, излагающим взгляды,
близкие к учению материалистов Древней Индии, чарваков.
Возвышая пророков, священные книги, богослужебная литература
ислама и других религий называют многие десятилетия и даже сотни лет,
якобы прожитых ими. Однако Низами измеряет ценность жизни человека не
числом прожитых им лет и не тем, какую религию он исповедовал, а тем,
что он успел совершить, что сделал полезного, сколь весомым оказался
его труд. Когда поэту исполнилось 60 лет, он в своей крупнейшей поэме
«Искандер-намэ» написал:

Так о годах промолвлю, хоть это старо:
Время жизни — колодец, веревка, ведро.
Коль ведро из колодца выходит пустое,
Размышлять, сколь протяжна веревка, не стоит.
Я сказал — и ушел, и оставил тетрадь,
Не годится мой сказ мимоходом читать[Отрывки из «Искандер-намэ»
Низами здесь и дальше привожу по изданию: Низами. Искандер-намэ. М.,
1953.].

И хотя мусульманину полагалось хвалить пророков Аллаха, Низами
нашел для изображения Искандера не только светлые, но и теневые
краски. Он не видит разницы между государями, исповедующими разные
веры, но ведущими истребительные войны. Какими бы благовидными
предлогами они ни прикрывались, их действия не оправданы, если они
несут народам ущерб, нищету. Ибо

Хоть стремленье владык благотворно, — но все же
Не всегда ли оно с разорением схоже?

И хотя Коран не выступает против неравенства и даже рабства, в
«Искандер-намэ» недвусмысленно осуждено положение, когда

Над халвой у печи гнутся многие люди,
Но халву — одному преподносят на блюде.

Обширность территории, на которой вел войны Искандер, дала
возможность Низами сказать о всех известных ему частях света. И едва
ли не повсеместно его главному герою — полководцу, царю, пророку
Аллаха, проповеднику и «искателю истины» — Искандеру Зу-ль-Карнайну
открывалась безотрадная картина. Так, на южном просторе он встретил
крестьян, любящих свой земледельческий труд, но подавленных
непосильными податями и беззаконием правителей — владетельных
феодалов, за взятки выдающих бераты — документы на получение сборов,
причитающихся казне с того или другого селения. Размер податей,
взимавшихся по таким бератам с помощью вооруженных воинов, во много
раз превышал установленные нормы и вконец разорял тружеников. Не
выдерживая гнета, крестьяне бежали из родных селений, оставляя
невозделанными пашни.
Низами критикует эти порядки, продолжавшие существовать и в его
время, в феодальном обществе XII века, в том числе у него на родине, в
Азербайджане. Своего Искандера он прославляет не как захватчика, так
как считает, что тот способен упразднить беззаконие и произвол,
покончить с царящей на земле несправедливостью; далеко не на первом
месте у Низами и пророческие прерогативы его главного героя. Напротив,
Низами подчеркивает, что войны, которые ведет Искандер, ничем не лучше
агрессии любых других захватчиков, царей, какой бы веры они ни
держались.
Исторический Александр Македонский не был в Китае. Однако он был
в Средней Азии и Северо-Западной Индии. И здесь, как и в других
странах, он не столько строил и украшал города, сколько разрушал их,
превращая в руины и истребляя население. В Средней Азии, где Александр
Македонский едва ли не впервые встретил ожесточенное сопротивление
народа, завоеватель проявлял крайнюю жестокость. В одном Согде и его
городах, главным из которых являлся Самарканд, было истреблено не
менее 120 тысяч человек. Недобрая память об этих бесчинствах
сохранялась века.
То, что эта поэма Низами написана всего лишь за 15-20 лет до
того, как в Закавказье вторглись полчища Чингис-хана, говорит о силе
антивоенных настроений, существовавших на его родине, как и в других
странах Ближнего и Среднего Востока. Ведь жители этих районов после
походов Александра Македонского пережили немало и других
истребительных войн, и в их числе завоевания Арабского халифата, 17
разорительных походов в Северную Индию султана Махмуда Газневида (ок.
969-1030), сельджукские завоевательные походы XI-XII веков да еще
большое число «местных» усобиц между феодалами, большинство которых
также выдавалось за «войну за веру» — джихад, газават. Их «опыт»,
естественно, тоже не мог не быть учтенным тем, кто, подобно Низами,
писал об Александре-Искандере.
Итак, если те или иные страницы истории народов и раскрываются
через персонажей, упомянутых в Коране, то в произведениях писателей
стран распространения ислама они включают немало дополнительного
материала, отражающего элементы фантастического и реалистического,
возникшего в последующие века. Требования, которые стояли перед
составителями Корана, как ни парадоксально, привели также к тому, что
оставленные в нем без конкретизации имена и прозвища, относящиеся к
деятелям периода возникновения ислама, смогли быть конкретизированы и
поняты тоже лишь при условии привлечения литературных и изустных
источников, особенно хадисов, ахбаров, Сунны и других, многие из
которых относятся к более позднему времени.
Пример пояснит сказанное.
Одной из выразительных, динамичных сур Корана, насчитывающей
всего пять аятов, является 111-я, перевод которой, на наш взгляд,
весьма удался Г.С. Саблукову: «Да погибнут руки у Абу-лагаба, да
погибнет он! Ему не принесет пользы имущество его и что приобрел он.
Непременно будет гореть он в пламенеющем огне, а его жена будет носить
дрова для него: на шее у ней будет вервь из пальмовых волокон». Вот и
весь ее текст. К русскому переводу Саблуков счел необходимым дать
примечание: «Произносится угроза Абд-уль-уззе, названному здесь
Абу-лагаб — «отец пламени», то есть заслужившим муку в пламени геенны,
и жене его, Уммуджамиле, дочери Абу-Суфиана»[Коран. Перевод с
арабского языка Г.С. Саблукова. 3-е изд. Казань, 1907, с. 1167.].
Пояснение уместное, следующее за традиционным жизнеописанием пророка
Мухаммеда, составленным на основе мусульманских преданий. Без этого
примечания адрес произносимой угрозы остался бы темным.
Позднейшие переводы 111-й суры с арабского оригинала на русский
язык можно расценить как своего рода новые редакции перевода, в
которых несколько сглажен тяжеловатый язык времени переводчика.
Интересны замечания, сделанные новыми переводчиками этой суры. Из них
наиболее ранние принадлежат А.Е. Крымскому. Еще в 1902 году он издал в
Москве свои «Лекции по Корану. Суры старейшего периода» (2-е изд.
Москва, 1905), в которых дал перевод и 111-й суры. Литературные
достоинства Корана Крымский оценивал весьма сдержанно даже тогда,
когда писал: «Незаметно для себя я Коран прямо полюбил: когда читаю
его, то испытываю удовольствие, с каким, например, читаешь
произведение симпатичного и близко знакомого человека, хотя бы это был
талант довольно дюжинный»[Крымский А. История арабов и арабской
литературы, светской и духовной (Корана, фыкха, сунны и пр.), с.
177.].
«Находились, впрочем, арабские мудрствующие филологи, — отмечал
Крымский, стараясь объективно подойти к литературным данным Корана, —
которые утверждали, что стоит порыться — найдутся правильные по метру
стихи и в Коране, например начало суры 111: «Да погибнут руки у

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

В силу этого, несмотря на значительное распространение арабского
языка, разговорного и особенно литературного, противопоставление его
всем другим языкам долго не удержалось. Происходили существенные
изменения в политическом значении арабских халифов. Например, в
Багдаде халифы-аббасиды с 945 года, когда власть оказалась в руках
иранцев-бундов, и в 1055 году, когда их сменили тюрки-сельджукиды (до
распада государства Сельджукидов в 1118 г.), были лишены светской
власти. Поэтому и в таких произведениях, как известное нам
«Сиасет-намэ», написанное в XI веке на персидском языке и
приписываемое везиру двух сельджукских султанов Низам аль-мульку, о
языках стали писать более осторожно. Вот, например, изречение видного
мусульманского традиционалиста Хасана Басри (ум. в 728 г.): «Не тот
мудрый, кто больше знает по-арабски и владеет большим числом изящных
выражений и слов арабского языка; мудрец тот, кто сведущ в каждом
знании». Автор «Сиасет-намэ» счел уместным и сам добавить к этому
изречению: «Для сего годится всякий язык, который знаком. Если
кто-либо будет знать все предписания шариата и толкование к Корану на
языке тюркском, персидском или румийском (греческом или сирийском. —
Л.К.), а арабского не знает, все равно он является человеком
возвышенного знания. Конечно, лучше, если он знает арабский. Всевышний
ниспослал Коран на арабском, и Мухаммед Мустафа (то есть пророк,
избранник Аллаха. — Л.К.)… был арабоязычен»[Сиасет-намэ, с. 62.].
Так жизнь брала свое, воздействуя на сферу идеологии,
литературного языка, права, культа, вероучения. Даже такое
предписание, как пятикратность исполнения мусульманами ежедневной
молитвы (салат, намаз), которого нет в Коране, введено в ислам под
воздействием культов, распространенных в Иране. Далее мы увидим, что
влияние существовавших в древнем Иране представлений сказалось и на
картинах загробной жизни в Коране.
И все же наибольшее воздействие на ислам оказали древнеарабские
культы. Влияли на ислам и распространенные в Аравии чужеземные
религии, в том числе и зороастризм. Однако ни один из этих источников
не определил того нового, что проявилось в исламе, и прежде всего его
пропагандистского характера. В этом смысле исламу ближе всего было
христианство, последователи некоторых направлений и сект которого еще
задолго до возникновения ислама, как мы уже знаем, жили в Аравии.
Эту новую существеннейшую сторону ислама очень точно определил Ф.
Энгельс, подчеркнув непосредственную зависимость происхождения ислама
(как и других мировых религий) от изменений, совершавшихся в истории
народов, среди которых они возникли и развивались. «Великие
исторические повороты, — писал Ф. Энгельс, — сопровождались переменами
в религии лишь поскольку речь идет о трех доныне существовавших
мировых религиях: буддизме, христианстве, исламе. Старые стихийно
возникшие племенные и национальные религии не имели пропагандистского
характера и лишались всякой силы сопротивления, как только бывала
сломлена независимость данных племен или народов… Только по поводу
этих, более или менее искусственно возникших мировых религий, особенно
по поводу христианства и ислама, можно, сказать, что общие
исторические движения принимают религиозную окраску»[Маркс К., Энгельс
Ф. Соч., т. 21, с. 294.].
Изменения в общественных отношениях в Аравии, связанное с ними
образование нового политического объединения арабских племен, а затем
обширного раннефеодального государства — Халифата, начавшего широкие
завоевательные войны в странах Азии и Африки и спустя уже 30 лет
переместившего свой политический и частью религиозный центр в Дамаск,
а позднее в Багдад и другие важные средоточия экономической и
культурной жизни, — все это являлось теми «общими историческими
движениями», которые «приняли религиозную окраску» и привели к
развитию и оформлению идеологии ислама, начальные зерна которой
заложены в Коране.
Представлением, в значительной мере связывающим Коран с
христианством и частично, через влияние Ветхого завета, с иудаизмом,
является упоминавшееся нами учение о посланниках и пророках Аллаха.
Сказания о них занимают около четверти Корана, обычно сопровождаясь
обещаниями жестокой расправы с теми, кто не будет слушаться «вестников
Аллаха». Исходя из имен пророков и посланников и отдельных черт их
«жизнеописаний», обычно полагают, что едва ли не большинство сказаний
Корана — всего лишь слегка измененные «биографии», заимствованные из
более древних, чем ислам, чужеземных религий и их «священных книг».
Действительно, в Коране содержатся рассказы о посланниках или пророках
Аллаха, имена которых в большей или меньшей мере соответствуют именам
библейских пророков, патриархов и иных персонажей. В их числе: Нух
(Ной), Ибрахим (Авраам), Лут (Лот), Исхак (Исаак), Исмаил (Измаил),
Иакуб (Иаков), Йусуф, Юсуф (Иосиф Прекрасный), Муса (Моисей), Харун
(Аарон), Айюб (Иов), Дауд (Давид), Сулейман (Соломон), Илйас (Илия),
Иса ибн Марйам (Иисус Христос, Иисус, сын Марии), и без имени: Ибн
Марйам — Сын Марии. К ним в значительной мере искусственно притягивают
и таких пророков, как Идрис, Зу-ль-Кифль, Худ (Гуд), Салих, Шухайб
(Шохайб).
На самом деле едва ли не большинство пророков и посланников
Аллаха имеют в Коране и у его мусульманских комментаторов
«жизнеописания», во многом отличающиеся от соответствующих
«жизнеописаний» в Ветхом или Новом заветах. К тому же разница между
этими персонажами заключается далеко не в одних «жизнеописаниях».
Примером может служить Иса, Иса ибн Марйам Корана, в котором нередко
видят Иисуса Христа.
Мы еще остановимся на этом. Здесь же в отношении Исы — Иисуса
достаточно напомнить, что Коран отрицает христианское учение об его
«единосущности» с богом, как и вообще представление о «троице»
(4:169). По Корану, «богу несвойственно иметь детей» (19:36). И
«откуда у него будут дети», раз у него «нет подруги» (6:101;
72:3)[Впрочем, в шиитском направлении ислама, также опирающемся на
Коран, получило развитие сказание о непорочности, девственности Марии,
Марйам. «Равной Марии» и девственной (аль-батуль) шиитские авторы
называют Фатиму, дочь пророка Мухаммеда, жену халифа Али, мать
шиитских имамов Хасана и Хусейна.]. Утверждая, что «мессия — сын
божий», христиане, по Корану, «уподобляют себя неверным, бывшим

прежде». Ибн Марйам, как говорит Аллах в Коране, «он — только раб,
которому мы даровали милость и сделали его примером для сынов Исраила»
(К., 43:57, 59). Этот же Иса ибн Марйам — пророк и посланник (расуль)
Аллаха, предсказавший пришествие вслед за ним последнего посланника
Ахмеда, под именем которого, согласно, мусульманским комментаторам,
следует понимать Мухаммеда. «И вот сказал Иса, сын Марйам, — читаем в
Коране: — «О сыны Исраила! Я — посланник Аллаха к вам, подтверждающий
истинность того, что ниспослано до меня в Торе (в Пятикнижии, в Ветхом
завете. — Л. К.), и благовествующий о посланнике, который придет после
меня, имя которому Ахмад» (Ax-мед; К., 61:6).
Выступая против почитания Иисуса Христа как «сына божия»,
дословно «сына Аллаха», Коран неосновательно приписывает подобное
почитание также иудаизму. Читаем: «Иудеи говорят: Узайр
(предположительно Ездра, автор ветхозаветной «Книги Ездры» и
кодификатор Пятикнижия. — Л.К.) — сын божий», сын Аллаха (9:30). Но
Коран все же выделяет христиан (как и иудеев), из общей среды
многобожников. Желая оправдать положение, согласно которому Иса ибн
Марйам учит «правильно» — он даже якобы был послан богом для
«благовестия» о том, что после него придет пророк Мухаммед (Ахмед) и
лишь его последователи извратили истинный смысл этой проповеди, Коран
приписывает ему, мессии, следующие слова: «О сыны Исраила!
Поклоняйтесь Аллаху, господу моему и господу вашему!» Ведь кто придает
Аллаху сотоварищей, тому Аллах запретил рай. Убежищем для него —
огонь, и нет для неправедных помощников (заступников. — Л.К.)!» (К.,
5:76). Считая христиан, как и иудеев, «людьми писания» («ахль
аль-китаб»), надлежащим образом изложенного пророками и только позднее
искаженного их последователями, Коран принимает на себя миссию
исправления и этих извращений.
Наличие в Коране многих в той или иной мере подновленных старых
легенд и сказаний, как мы уже знаем, подчас вызывало нарекания и
возражения уже при его составлении. Это отражено в Коране, хотя его
авторы и расценивают такие возражения, как слова «неверных»: «Когда
читаются им наши знамения (аяты, стихи Корана. — Л.К.), они говорят:
«Мы уже слышали их! Если бы мы захотели, сказали бы такие же, как и
сии; это только истории о старине» (8:31). Хариджиты — последователи
одного из старейших направлений ислама — отбрасывают 12-ю главу Корана
(суру «Йусуф»), как имеющую характер любовного сказания. Между тем в
Коране этот сюжет назван «лучшим из рассказов», открытым в книге
Аллаха (12:3), и одновременно некой тайной или рассказом «про скрытое»
(К., 12:103).
Нет спору, что основной сюжет этой главы изложен на редкость
цельно. Но и в этой суре есть нарушения, следы «перетасовывания»
аятов, о котором мы уже упоминали. Так, довольно сторонним здесь
оказался 103-й аят со словами «про скрытое», по которому выходит, что
история о Йусуфе — Иосифе Прекрасном — была для тех, кто составлял
Коран, «одной из неизвестных повестей». В этой же суре есть аят 49,
судя по которому писавший его не знал и о зависимости урожая в Египте
от разливов Нила: он сводил все к отсутствию дождя. В переводе
Крачковского здесь лишь некая калька: «Потом наступит после этого год,
когда людям будет послан дождь и когда они будут выжимать». А у
Саблукова, которого порой обвиняют в буквализме, — более живая
картина: «После того наступит год, в продолжение которого жители этой
страны будут иметь много дождей и соберут виноград».
Наличие в Коране тех или иных старых сказаний не вызывает
сомнения, и у нас еще будет возможность на этом остановиться. Здесь же
коснемся вопроса, почему многие из этих сказаний находятся в тех или
иных версиях или вариантах в Библии и как это истолковывалось и
толкуется, как связано с искусственно выпячиваемым вопросом об авторе
(или авторах) Корана?
Прежде всего, немного истории.
Арабы и евреи — семиты. В племенах тех и других еще в далекой
древности возникло немало близких сказаний, мифов, легенд, имевших,
однако, у каждого из них свои неповторимые черты. С этими общими и в
не меньшей мере специфическими чертами двух самобытных народов,
отраженными во всех сферах жизни, в том числе в их литературах и
вероучениях, нельзя не считаться, обращаясь как к Библии, так и к
Корану. Очень важны в этом отношении соображения, высказанные в
переписке основоположников марксизма, относящейся к 1853 году. «Теперь
мне совершенно ясно, — писал Ф. Энгельс К. Марксу около 26 мая 1853
года, — что еврейское так называемое священное писание есть не что
иное, как запись древнеарабских религиозных и племенных традиций,
видоизмененных благодаря раннему отделению евреев от своих соседей —
родственных им, но оставшихся кочевыми племен. То обстоятельство, что
Палестина с арабской стороны окружена пустыней, страной бедуинов,
объясняет самостоятельность изложения. Но древнеарабские надписи,
традиции и коран, а также и та легкость, с которой распутываются все
родословные и т. д., — все это доказывает, что основное содержание
было арабским или, вернее, общесемитическим, так же, как у нас с
«Эддой»[«Эдда» — собрание мифологических и героических сказаний и
песен скандинавских народов; сохранилась в двух вариантах, относящихся
к XIII веку. Песни «Эдды» отразили состояние скандинавского общества в
период разложения родового строя и переселения народов. В них
встречаются образы и сюжеты из народного творчества древних германцев
(Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 28. Примечания, с. 607).] и германским
героическим эпосом»[Там же, с. 210.].
Естественно, что сказания об одних и тех же или близких по имени
и «жизнеописанию» персонажах, безотносительно к тому, имеют они
исторических прототипов или нет, сложившиеся у народов, родственных по
происхождению, но затем разошедшихся и проложивших каждый
самостоятельный путь развития, могут быть во многом несхожими. И если
у одного из них то или другое сказание записано раньше, а у другого —
позднее, то несправедливо, сравнивая их, отдавать первенство тому, у
которого оно зафиксировано в более раннее время. Объективное изучение,
казалось бы, должно исходить из равноценности любой версии, каждого
варианта и выявлять, какой из них и чем обогащает это сказание или,
напротив, обедняет его, что за национальный или племенной колорит в
нем отразился, а не из того, какой из вариантов раньше записан.
Последнее вместе с тем не означает, что время, обстоятельства и
характер любой записи, как и родственной ей версии или варианта, не
имеют значения. Однако, как это ни странно, при сравнении сходных
эпизодов из книг, признанных в различных религиях священными, эти,
казалось бы, логичные и гуманные требования, как правило, не
принимались и не принимаются во внимание. При сравнении коранических

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

пытается примирить их с новейшими данными науки. Учение о семи
«небесных сводах» или о Земле как плоскости, а не шарообразном
(эллипсоидном) небесном теле соответствует представлениям древнего
человека.
Наука давно распростилась с наивными взглядами, по которым Земля
и вся окружающая нас природа, Вселенная, имела своего «творца».
Материя и энергия, все то, из чего состоят земные и небесные тела,
весь мир, вечны и неуничтожимы, никем и никогда не были созданы.
Вселенная вечна и бесконечна, она непрерывно развивается по своим
естественным законам.
Мало чем могли дополнить представления Корана и данные
средневекового мусульманского предания, Сунны, хадисов и ахбаров, а
также тафсира. В одном из изречений (хадисов), приписываемых пророку
Мухаммеду (содержится у Ибн аль-Факыха, IX в.), приведены, например,
такие сведения о «мироздании»: «Земля (держится) на роге быка, а бык
на рыбе, а рыба на воде, а вода на воздухе, а воздух на влажности, а
на влажности обрывается знание знающих»[Полностью хадис см. у И.Ю.
Крачковского (Избранные сочинения. М., 1957, т. 4, с. 50). Этот хадис
повторяли в разных вариантах и авторы позднейших сочинений, например
Таджуддин (Рисоля-и азиза. Казань, 1850, с. 12). Кстати, рыба, на
которой якобы держится Земля, названа была в хадисе Яудя, Ягудя, то
есть именем, совпадающим с русским сказочным «чудо-юдо рыба кит».].
В действительности, уже в средние века «знание знающих» на таких
сказках не «обрывалось». Им и в то время была понятна легендарность
рассказов о сотворении неба и Земли в шесть дней, о быке и рыбе, на
которых якобы покоится Земля, и т.п., и они настойчиво искали ответы
на вопросы о том, как устроен и откуда возник мир, в котором жили
люди.
Как на Востоке, так и на Западе пытливые люди спрашивали: если
бог создал небо и Землю в шесть дней, то что же он делал до того
времени? Основоположник одного из направлений христианства —
протестантизма — Мартин Лютер в XVI веке будто бы ответил на такое
сомнение: бог сидел в лесу и резал прутья для наказания интересующихся
этим вопросом. В исламе на это откликается легенда, по которой некая
Мануса из Тарсуса, которой явились изъявившие покорность Мухаммеду
духи — джинны, на вопрос: «Где господь был до того, как он сотворил
небо?» — отвечала: «На светозарной рыбе, которая плавала в
свете»[Sprenger A. Das Leben und die Lehre des Mohammad. Berlin. 1862,
Bd. II. S. 247. Anm. 2.]. Но откуда взялся тогда свет и плавающая в
нем рыба, да и сам господь? Судя по произведениям средневековой
литературы, такие вопросы вставали перед людьми уже в те времена.
Известный таджикский писатель и путешественник Насир Хосров (1004
— после 1072) вспоминал в «Книге путешествия» («Сафар-намэ») о
следующей беседе, бывшей у него в городе Каин в 1052 г. с Абу Мансур
Мухаммед ибн Дустом — человеком, который, как говорили, обладал
познаниями «во всех науках».
«Он задал мне такой вопрос: «Что ты скажешь, есть ли какая-нибудь
материя за пределами небесного свода и звезд?»
«Материей, — ответил я, — условились называть только то, что
находится под этим небесным сводом, все остальное же нет…»
«А как ты скажешь, — спросил он, — есть ли за пределами этих
сводов что-нибудь нематериальное?»
«Неизбежно, — ответил я, — ибо, поскольку наблюдаемый мир
ограничен, пределом его условились считать свод сводов. Пределом же
называют то, что отделяет одно от другого. Следовательно, приходится
сделать вывод, что нечто, находящееся за пределом небесного свода,
должно как-то отличаться от того, что находится в его пределах».
«Так, — продолжал он, — если разум заставляет признать, что
существует это нечто нематериальное, то есть ли у него, в свою
очередь, предел? Если есть, то до каких пор оно простирается? Если же
нет, то каким образом безграничное может быть преходящим?»
О таких вещах мы толковали некоторое время между собой.
«Все это чрезвычайно смущает меня», — молвил он.
Я заметил: «Кого это не смущало?..»[Насир-и Хусрау. Сафар-намэ.
Книга путешествия. М.-Л., 1933]
Характерно также то, что герои поэмы «Искандер-намэ» всемирно
известного поэта и мыслителя Низами (ок. 1141 — ок. 1209), обсуждая
вопрос о происхождении мира, ищут на него ответ в соображениях ученых
и мыслителей стран Востока и Запада, а не в религиозных книгах.
Абу Али ибн Сина (Авиценна) считал, что в мире царит естественная
закономерность, не нуждающаяся в участии «божественного провидения».
Мир, по Ибн Сине, материален, вечен и существует в силу непреложной
необходимости. Исследуя вопросы происхождения гор и окаменелостей, Ибн
Сина, приняв во внимание то, что было высказано по этому поводу рядом
ученых древности, в своем энциклопедическом труде «Книга исцеления»
(«Китаб аш-шифа») приходит к выводу, что горы произошли естественным
путем.
Начиная со среднеазиатского астронома и географа Ахмеда Фергани
(IX в.), передовые ученые стран распространения ислама все с большей
определенностью говорили о сферичности или шаровидности Земли и ее
месте среди других небесных тел. Так, арабский математик и астроном
аль-Баттани (852-929) писал: «Земля кругла, ее центр (марказуха) среди
небесной сферы, а воздух окружает ее со всех сторон, сравнительно с
орбитой знаков зодиака, она вроде точки по своей малости»[Цит. по:
Крачковский И.Ю. Избранные сочинения. М.-Л., 1957, т. 4, с. 101.].
Эти выводы завоевывались в борьбе против схоластики, одной из
опор которой являлся Коран. Именно поэтому гениальный ученый хорезмиец
Абу Рейхан Бируни (973 — ок. 1050), указывая, что «шарообразная форма
для Земли есть естественная необходимость»[Бируни Абу Рейхан.
Избранные произведения. Ташкент, 1963. т. 2, с. 249.], критиковал тех,
кто отвергал этот научный взгляд. «Если бы Земля не была круглой… —
цитировал он труд индийского ученого, — день и ночь не были бы
различными летом и зимой, и положения (небесных. — Л.К.) светил и
линии их вращения не были бы такими, какими их находят»[Там же, с.
247.].
Рассказывая о преданиях древних индийцев, по которым «прежде всех
вещей была вода», начавшая «пениться, и из нее появилось что-то

белое», из чего «создатель сотворил яйцо Брахмы» (причем, по одной
версии, когда «яйцо раскололось», то «одна из двух его половин стала
небом, а другая — землей», из обломков их образовались дожди), Бируни
критиковал Коран. Имея в виду 9-й аят 11-й суры Корана, где сказано об
Аллахе: «И он тот, который создал небеса и землю в шесть дней, и был
его трон на воде…», ученый писал: «А теория индийцев о существовании
воды раньше всего сотворенного основана на том, что именно благодаря
воде сцепляются все мельчайшие частицы, растет все растущее и держится
жизнь во всяком одушевленном существе. Следовательно, она есть орудие
и инструмент творца, когда он хочет творить [что-либо] из материи. И
подобное этому сказано в откровении (в Коране. — Л.К.) в словах
Аллаха…» «И был его трон на воде». Все равно, относить ли это,
исходя из прямого значения, к определенному телу, которое Аллах назвал
таким именем и повелел почитать, относить ли его к истолкованию
[скрытого значения] через «царство» или что-либо подобное, смысл
[получается] один: в то время, помимо Аллаха, не было ничего, кроме
воды и его трона. Если бы наша книга не ограничивалась учениями одной
религиозной общины, мы привели бы [примеры] из учений религиозных
общин, существовавших в древности в Вавилоне и вокруг него, которые
походят на рассказы об этом яйце, но еще более нелепы»[Бируни Абу
Рейхан. Избранные произведения, т. 2, с. 215.].
Бируни был глубоко прав, сравнивая взгляды разных народов, находя
между ними общие черты и высказывая свое к ним отношение. Да, уже к
его времени такие представления о Вселенной и Земле не выдерживали
испытания временем.
Наивно было бы, однако, полагать, что столь несхожие взгляды на
мир могли мирно уживаться. Этого не было как на Востоке, так и на
Западе. Не случайно в средние века возникло учение о двойственности
истины, согласно которому истинное в философии может быть ложным в
теологии и наоборот. Конечно, этот тезис не был выражен в столь
категоричной форме. Однако важно уже то, что допускалась возможность
сосуществования по тому или другому вопросу двух «истин». К этой мысли
ученые и философы подходили исподволь, и едва ли не главное, что их
приблизило к ней, — это разногласия, которые они обнаруживали, трудясь
над той или иной проблемой науки, уже в самом подходе и толковании ее
в сочинениях науки и религии и, применительно к исламу, в Коране.
Еще основоположник арабской философии Абу Йусуф Йакуб аль-Кинди,
живший в IX веке, не случайно противопоставлял «истины», выдававшиеся
богословием за высшее знание, тому, что получено в результате
кропотливого анализа, научного познания. В «Трактате о количестве книг
Аристотеля и о том, что необходимо для усвоения философии» аль-Кинди
отделяет науку от того, что называется «божественным знанием», но «не
требует ни исканий, ни трудов, ни человеческой сообразительности, ни
времени»[Цит. по: Избранные произведения мыслителей стран Ближнего и
Среднего Востока IX-XIV вв. М., 1961, с. 46.].
Одновременно мыслители того времени искали легальную возможность
спокойного исследовательского труда, желали избавиться от подозрений и
преследований со стороны духовных ретроградов и поддерживавшей их
феодальной администрации.
В условиях господства духовного сыска ученые ищут «легальные»
формы ухода от преследований за вольнодумство, от упреков в том, что
они, например Абу Рейхан Бируни, считают возможным не ссылаться в
своих трудах на аяты Корана как непререкаемый авторитет, научный
довод. Богословы не могли не видеть, что великий хорезмиец хотя и не
был атеистом, но стремился отделить науку от религии. В своей «Индии»,
исследуя взгляды индийцев на созвездие Большой Медведицы и то
значение, какое придается ему при составлении долговременного
календаря, он отмечал, что допускаемые при этом разнобой и ошибки
«проистекают из недостаточного применения математики… и смешения
научных вопросов с религиозными преданиями»[Бируни Абу Рейхан.
Избранные произведения, т. 2, с. 343.].
В XII веке арабский философ Ибн Рушд (Аверроэс) пишет особое
«Рассуждение, выносящее решение относительно связи между религией и
философией» — своего рода исповедь наболевшего сердца, охваченного
желанием обеспечить себе и другим ученым условия для объективного
исследования духовной жизни. Он предлагает даже своего рода
«компромисс»: «Всякий раз, когда выводы доказательства приходят в
противоречие с буквальным смыслом вероучения (считать, что. — Л.К.),
этот буквальный смысл допускает аллегорическое толкование…»[Первый
русский перевод с арабского языка этого «Рассуждения…» приложен к
книге переводчика: Сагадеев А.В. Ибн-Рушд (Аверроэс). М., 1973, с.
169-199.] Однако и такое предложение философа не изменило отношения
духовных цензоров к его выдающимся трудам. Вскоре после написания
«Рассуждения…» кордовский халиф Абу Йусуф Йакуб повелел по настоянию
духовенства выслать Ибн Рушда из Кордовы, а его произведения предать
сожжению.
Преследование Ибн Рушда не являлось чем-то исключительным при
власти халифов. Его старший современник выдающийся арабский философ,
врач и естествоиспытатель Ибн Баджа в 1138 году был отравлен в тюрьме
в Фесе (Марокко) как вольнодумец, «еретик», учивший о вечности
Вселенной, «не нуждающейся ни в чем постороннем», то есть и во
вмешательстве всевышнего. Преследования и казни ученых, конечно,
вредили прогрессу, но не могли остановить поступательного движения
знания, науки.
Если богословы выдавали Коран за произведение, кроме которого, за
исключением преданий о пророке, лучше ничего не читать, то ученые
понимали, что такое истолкование священных книг — помеха развитию
науки. Для дальнейшего подъема экономической и культурной жизни
Халифата как на Востоке, так и на Западе — от Машрика до Магриба —
было необходимо развитие естественных наук, философии, медицины,
техники, городского строительства, мореплавания и т. п. Знаменитый
арабский мыслитель, историк и социолог Ибн Хальдун (1332-1406), желая
помочь прогрессу стран распространения ислама, писал, что «ограничение
обучения одним Кораном приводит к недостаточному владению языком
вообще, так как овладение языком Корана недостаточно для владения
языком наук и книг, написанных в настоящее время». Он отмечал, что
лица, занимающиеся кораническими науками, оказываются наименее
подготовленными к решению вопросов государственного управления.
«Причина этого в том, что они привыкают к умозрительному мышлению,
погружены в свои науки и оторваны от действительного мира и чувственно
воспринимаемых вещей. Все их законы и правила не перестают быть
книжными и существуют только в уме, но не соответствуют жизни». Совеем
иное положение, продолжал Ибн Хальдун, в действительном знании,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

цепью, «чтобы пресечь всякую возможность к отступлению»[Колесников
А.И. Завоевание Ирана арабами, с. 90.]. В этих же целях сковывались
цепями по пять-шесть воинов и в иранской пехоте.
Византийские императоры восстанавливали против себя подвластное
население и своим нетерпимым отношением к иноверцам. Император Ираклий
усугубил это положение, издав в 30-х годах VII века указ о
насильственном крещении живших на территории империи иудеев, который
проводился в жизнь с крайней жестокостью. В результате, как писал
сирийский историограф Михаил Сириец (1126-1199), часть иудеев, не
соглашавшаяся принять христианство, «бежала из земель римлян; они
пришли сначала в Эдессу, но, испытав новые насилия и в этом месте,
бежали в Персию»[Цит. по: Кулаковский Ю. История Византии. Киев, 1915,
т. 3, с. 349.]. Эти гонимые люди, как отметил в VIII веке армянский
писатель Гевонд, могли и сами подстрекать арабов к дальнейшим
действиям против Византии. «Восстаньте с нами, — говорили они,
явившись в лагерь арабов, — и избавьте нас от подданства царю
греческому, и будем царствовать вместе»[Гевонд. История халифов. Спб.,
1862, с. 1-2.]. И так же как арабы из бывших племенных союзов
Гассанидов и Лахмидов, терпевших немало унижений от правителей
Византии и Ирана, преследуемые иудеи стали служить Халифату. Арабский
историк аль-Балазури (820-892) в «Книге завоевания стран» («Китаб
футух аль-бульдан») сообщает, что полководец Халифата «Абу Убейда ибн
аль-Джаррах заключил с самаритянами[Самаритяне (самаряне) — древняя
народность, жившая в центральной части Палестины и на территории
современной Иордании, в Наблусе (Набулусе). Их потомки составляют
особую религиозную общину, признающую Пятикнижие и книгу Иисуса
Навина, но отвергающие другие части Библии и Талмуда; сохраняют свою
обрядность.] урдуннскими и палестинскими, которые служили мусульманам
шпионами и проводниками, мир…»[Цит. по: Медников Н.А. Палестина от
завоевания ее арабами до крестовых походов по арабским источникам. —
Православный Палестинский сборник. Вып. 50. Спб., 1897, т. XVII, 2(2),
с. 88.]. Себеос же, описывая битву при Джабия, указывает, что
«собрались и присоединились к ним (к арабам. — Л.К.) все остальные
сыны Израиля; вместе с ними они составили огромное войско»[Себеос.
История императора Ираклия, с. 117.].
Такая же примерно картина наблюдалась и в Египте, где
господствовала Византия. Когда войска Халифата вторглись сюда в
639-641 годах, копты-христиане монофизитского толка — «встретили
арабов как избавителей от религиозного, экономического и политического
ига Византии»[Бойко К.А. Арабская историческая литература в Египте
(VII-IX вв.). М., 1983 с. 22.].
Утверждаясь в новых областях, арабы облагали население
поземельной (харадж) и подушной (джизья, джизйа) податями, а также
другими поборами и натуральными повинностями.
Войска Халифата весьма скоро осознали свои преимущества по
сравнению с противниками в условиях пустыни или полупустыни, например
в Месопотамии и в южном Иране. Переняв опыт иранцев в использовании
осадных орудий, в том числе катапульт, арабы сумели добиться победы и
в ходе крупных операций. У их войск была налажена мобильная связь с
центром Халифата в Медине и с его военными отрядами, действовавшими в
то же время в Сирии и других странах, что обеспечивало возможность
широкого маневрирования.
В действиях против сасанидского Ирана для арабов весьма
выигрышным оказалось овладение уже в первые годы завоеваний столицей
шахиншахов — Ктезифоном, где незадолго до этого, в конце 632 или
начале 633 года, трон занял шестнадцатилетний Йездигерд III.
Через несколько лет арабы проникли в глубь Ирана, выиграли ряд
сражений, в том числе битву при Нехавенде в 642 году. Серьезные
последствия этой победы заключались не только в захвате арабами
значительных материальных ценностей, но и в нанесении немалого
морального ущерба противнику. «Разгромленные арабами и разрозненные
части иранского ополчения и местные правители не могли более
договориться между собой об организации совместного сопротивления, и,
по меткому замечанию Табари, «с того дня у них, то есть у персов, не
было больше объединения, и население каждой провинции воевало со
своими врагами у себя в провинции»[Колесников А.И. Завоевание Ирана
арабами, с. 112.].
Стремясь укрепиться в завоеванных областях, из которых многие в
хозяйственном и культурном отношении были более развиты, чем Аравия,
халифы на первых порах принимали меры, чтобы не озлоблять местного
населения. В относительном покое они оставляли, в частности, крестьян
и ремесленников, рассчитывая, что их хозяйства станут главными
источниками доходов. Не было тогда у Халифата и государственного
аппарата, способного систематически выколачивать из населения подати и
натуральные повинности. Администрация Халифата создавалась постепенно,
при широком использовании перешедшего на его сторону старого
византийского и иранского чиновничества.
В области религиозной политики у правителей Халифата в первый
период завоеваний, видимо, в наибольшем ходу были положения,
совпадающие с теми, что провозглашались как «откровения» Аллаха в
Медине: «В религии нет принуждения», и т. п. Они нашли отражение в
некоторых аятах Корана, которые отдельные исследователи относят к
мекканским, получившим затем новое осмысление. Вот два таких аята:
«Призывай на путь господа твоего мудрыми, добрыми наставлениями, и
веди с ними споры о том, что добро… Если наказываете, то наказывайте
соразмерно тому, что считается у вас заслуживающим наказания; но если
вы будете снисходительны, то это будет лучше для снисходительных»
(16:126-127). Допускалось даже расходование части установленной
Кораном подати, получаемой в качестве милостыни — садака (9: 60) на
нужды тех, кто склонил свои сердца на сторону мусульман и Халифата.
Придерживаясь такой умеренной политики, «снисходительные» правители,
не успев еще создать свой административный аппарат для регулярного
взимания податей, натуральных повинностей и иных обложений, получали
возможность оставлять у себя в тылу сравнительно небольшие отряды,
бросая основные силы на завоевание земель. Огромные же средства,
которые требовались для новых и новых походов, они получали главным
образом как военную добычу.

Последнее, очевидно, определило и то, что одна из сур Корана
(8-я) была названа «Добыча». Рвение, усердие в битве с иноверцами —
по-арабски «джихад» — понимались как «война за веру». В этом смысле
наряду со словом «джихад» война называлась и «путем божиим» (сабиль
Аллах: 2:149, 186, 215), а о захватах писалось как о добре (33:19).
Освящены Кораном и те обременительные подати (в частности, подушная —
джизья: 9:29), которыми облагалось население в новых областях
Халифата. Джизья обоснована в Коране следующим образом: «Воюйте… с
теми из получивших писание, которые не принимают истинного вероустава,
до тех пор, пока они не будут давать выкупа за свою жизнь,
обессиленные, уничиженные» (9:29). «Людьми писания» (ахль аль-китаб),
или зиммиями, считались иудеи и христиане, почитавшие Библию. К людям
остальных вер применялись другие положения, требовавшие принятия
ислама под угрозой смерти.
Впрочем, с зороастрийцев — «огнепоклонников» в Иране обычно также
брали подати (харадж, джизью, которые в первый век Халифата не всегда
различались), а позднее их же взимали и с самаритян, сабейцев — членов
религиозной общины поклонников Луны, звезд, небесных светил в Харране
и с «идолопоклонников» в Африке. Известны, однако, и другие факты.
Так, в 712 году в Дебале, в Синде арабы, захватив огромные богатства,
умертвили всех мужчин старше 17 лет, отказавшихся принять ислам. Но и
требуя, принятия ислама, завоеватели более всего заботились о своем
обогащении. Индийские историки пишут, что «в Индии арабов скорее
привлекали сказочные богатства, чем желание распространять
ислам»[Синха Н.К., Банерджи А.Ч. История Индии. М., 1954, с. 115.]. Об
этом же свидетельствуют наиболее объективные средневековые арабские
историки, например Ибн Хальдун (1332-1406), который сравнивал вторую
волну арабов, хлынувшую в Северную Африку в XI веке, с «тучей
саранчи».
Суждения, расходящиеся с официальными взглядами исламских
богословов по этому вопросу, высказывали и некоторые мусульманские
авторы в нашей стране. Так, Исмаил Гаспринский (1851-1914), публицист
и педагог, издатель и редактор первой тюркоязычной газеты «Терджиман»
(«Переводчик»), писал: «Все говорят и пишут, что арабы двинулись на
завоевания ради распространения ислама и Корана. Я не могу так думать,
ибо хорошо вижу, что арабы… бросились завоевывать богатые доходные
земли Сирии, Ирака и Египта…»[Гаспринский И. Русско-восточное
соглашение. Мысли, заметки и пожелания. Бахчисарай, 1896, с. 9-10.]
Надежды населения окраинных областей Византии и Ирана
освободиться с помощью арабов от преследований и разорения очень скоро
рухнули. Крестьян и ремесленников арабские правители задавили тяжелыми
податями, закрепостили, принижали духовно, вербовали в войска
завоевателей, иногда заставляли воевать против их же братьев.
Возникавшие на этой почве у евреев Сирии и Палестины настроения,
связанные, в частности, с крушением их мессианистских чаяний, нашли
отражение в ряде источников. Например, «Doctrina Jacobi nuper
baptizati»[Учение новокрещеного Иакова. Греческий текст издан в 1910
г. (Abh. der Gesellschaft der Wiss. Gottingen, N.F., Bd. 12, N 3). До
этого публиковались эфиопский и славянский переводы. Сохранились также
сирийская и арабская версии.] сообщает о том, как некоторые евреи
старались побольше разузнать «о пророке, который появился среди
сарацин», то есть арабов, и о том, как их разочаровали ответы
спрошенных: «это — обманщик, потому что пророки не приходят с мечом и
в колеснице»; или говорили: «ничего правдивого не найти в этом так
называемом пророке, а есть только пролитие крови человеческой. Ибо он
говорит, что у него ключи рая, чему невозможно верить…» Из этого
сообщения видно, сколь случайны или, напротив, нарочиты были
информаторы евреев, слова которых приведены в цитируемом документе, а
также какую странную доверчивость проявляли те, кто их слушал. Более
оправдан вывод, сделанный исследователем этого документа, написавшим,
что если «зарождающаяся звезда ислама дала надежду евреям», то им же в
ней сравнительно скоро «пришлось горько разочароваться»[Блэйк Р.П. Об
отношениях евреев к правительству Восточной Римской империи в 602-634
гг. по р. х. — Христианский Восток. Вып. 2. Пг., 1914, т. 3, с. 193,
194.].
Девизом завоевателей стало следующее положение, приписываемое
«праведному» халифу Омару I: «Подлинно, мусульмане будут питаться за
счет этих (зиммиев, платящих подать. — Л.К.), пока будут в живых; а
когда мы умрем, и они умрут, то сыновья наши будут питаться за счет их
сыновей вечно, пока будут существовать, так что они будут рабами
последователей мусульманской веры, пока мусульманская вера будет
оставаться преобладающей». Этот текст содержится в докладной записке
«Китаб аль-харадж» («Книга хараджа») верховного судьи Абу Йусуфа
(731-798)-произведении, составленном по поручению халифа Харун
ар-Рашйда и получившем значение юридического руководства[Об этом
мусульманском руководстве см.: Керимов Г. М. Шариат и его социальная
сущность. М» 1978, с. 188-189, и др.].
Приведенный девиз не был случаен, и он многое объясняет в истории
Халифата.
Из завоеванного арабами Ирана бежало немалое число зороастрийцев.
Так, Балазури, сообщая в «Книге завоевания стран» о захвате Халифатом
Кермана в первой половине VII века, пишет: «Бежало много обитателей
Кермана; одни отплыли на кораблях в море, другие направились в Мекран,
третьи — в Седжестан». По словам исследователя этого процесса,
«отплывшие на кораблях могли отправиться только в Индию, так как
Аравия, несомненно, не представляла в это время надежного убежища.
Мекран был уже полуиндийской областью… Наконец, Седжестан был
пограничной областью на Востоке; с ним в ближайшем соседстве находился
Хорасанский Кухистан»[Иностранцев К. Переселение парсов в Индию и
мусульманский мир в половине VIII века. — Записки Восточного отделения
имп. русского археологического общества. Вып. 1-2. Пг., 1915, т. 23,
с. 138-139.]. Как следует из работы современного японского автора,
волна этой эмиграции была столь обильной, что дошла до японских
островов[lto Gikyo. Zoroastrians Arrival in Japan (Pahlavica I.). —
Orient Tokyo, 1979, vol. 15, p. 55-63.]. Прав и советский
исследователь, связывающий направление этой волны с наличием
зороастрийских общин не только в Индии, но и в Средней Азии и
Китае[Cм.: Колесников А.И. Завоевание Ирана арабами, с. 127-147,
245-247.].
Следует, однако, сказать и о переходах в ислам, о его
распространении. Условия его принятия в то время были несложными:
требовалось признание и произнесение при свидетелях главной формулы
исповедания веры — шахада — «свидетельства»: «Нет божества, кроме

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45