Рубрики: РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

книги про религию

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Абу-Ляhаба и да погибнет он!» («Таббат йада Аби-Ляhабин wa табба!»).
Но на такие мудрствования верно отвечал басрийский энциклопедист
Джахиз (ум. 869), что в таком случае надо стихотворством признавать и
выкрик торговца: «Эй, кто купит баклажаны!» («Ман йаштари
базинджан!»), или что-нибудь в этом же роде»[Там же, с. 180; Джахиз.
Китаб аль-байан ва-т-табаййун (Книга изложения и ясности). Каир, 1311
(1894), т. 1, с. 113.].
А академик Крачковский, анализируя арабскую и европейскую
исламоведческую литературу о 111-й суре, обратил внимание на признание
едва ли не большинством авторов позднего характера значительной ее
части. В связи с этим исследователи считают сомнительной возможность
ее отнесения к старейшим сурам Корана, ранее датировавшимся первым
мекканским периодом[См.: Коран. Перевод и комментарии И.Ю.
Крачковского, с. 500, 643.]. Такое же мнение высказано в новых
европейских изданиях Корана, например, в уже приводившемся нами заново
пересмотренном немецком переводе и в примечаниях к нему[Der Koran. Aus
dem arabischen Ubersetzung von M. Henning. Einleitung von E. Werner
und K. Rudolph. Textdurchsicht. Leipzig, 1968, S. 574.], а также в
недавней работе советского автора, пытающегося вслед за К. Кашталевой
и европейскими арабистами найти новый подход к анализу терминологии
Корана[Резвая E.А. Коран и доисламская культура (проблема методики
изучения). — Ислам. Религия, общество, государство, с. 51.].
Естественно, что без установления исторических условий, к которым
относятся описанные в Коране эпизоды, а также связанные с ними
прозвища, имена, затруднительна, а то и совершенно невозможна
конкретизация широкой исторической перспективы, в том числе
определение узловых моментов периода возникновения ислама. Ведь
материалов, которые не требуют дополнительных изысканий для
определения времени их создания, в Коране немного. Даже имя пророка
Мухаммеда, по происхождению южноаравийское, доисламское, значащее
«прославленный», «достойный восхваления», в Коране названо всего
четыре раза (3:138; 33:40; 47:2; 48:29). В пятом случае (61:6),
согласно традиции, Мухаммед назван «Ахмедом», арабским именем,
происходящим от того же корня и буквально означающим «славный».
Прежде всего это в 6-м аяте 61-й суры, где речь идет об Ахмеде:
«И вот сказал Иса, сын Марйам: «О сыны Исраила! Я — посланник Аллаха к
вам, подтверждающий истинность того, что ниспослано до меня в Торе, и
благовествующий о посланнике, который придет после меня, имя которому
Ахмад». Когда же он пришел с ясными знамениями, то они сказали: «Это —
явное колдовство!»
Этот текст интересен прежде всего ясно проведенной идеей
преемственности посланников Аллаха и жалобами на непослушание тех, к
кому они посылаются. Так-де случилось и на этот раз с теми, кого, как
сказано в следующем аяте, «зовут к исламу» (К., 61:7). Впрочем, их
неповиновение грудно согласовать с тем, что сказано через три аята:
«Вы веруете в Аллаха и его посланника, боретесь на пути Аллаха своим
имуществом и своими душами. Это лучше для вас, если вы знаете!» (К.,
61:11). Однако в этих аятах можно усмотреть и своего рода переход к
новой мысли, выраженной в 10-м аяте, гласящем: «О вы, которые
уверовали! Не указать ли мне вам на торговлю, которая спасет вас от
мучительного наказания?»
Не больше исторической конкретности и в суре, обычно называемой
«Мухаммад», где сказано, что следующий за ниспосланным ему Аллахом
будет избавлен от неприятностей, ожидающих заблудших: «А у тех,
которые уверовали и творили благие деяния, и уверовали в то, что было
ниспослано Мухаммаду, — а это-истина от их господа, — он (Аллах. —
Л.К.) загладит дурные деяния и упорядочит их состояние» (К., 47:2).
Конечно, указание, что принятие «ниспосланного Мухаммаду»
благоприятно отзовется нетолько на духовной или моральной судьбе
новообращенного, но и на его материальном «состоянии», было весьма
весомым аргументом в пользу нового вероучения, говорящем об
определенных достижениях в положении его проповедников. В этом
заключена и некоторая историческая конкретизация или, вернее,
возможность ее, но не более.
Как и аят об Ахмеде, аяты 29 в 48-й суре и 138 в 3-й суре связаны
с идеей Мухаммада как последнего, замыкающего цепь пророков и
посланников Аллаха. Цель этих аятов — доказать, что вероучение,
проповедуемое в Коране, выше любых других и именно оно объединяет
посланника Аллаха и тех, кто вместе с ним: «Мухаммад — посланник
Аллаха, и те, которые с ним, — яростны против неверных, милостивы
между собой. Ты видишь их преклоняющимися, падающими ниц. Они ищут
милости от Аллаха и благоволения. Приметы ихна их лицах от следов
падения ниц. Таков образ их в Торе, но в Евангелии образ их — посев,
который извел свой побег и укрепил его; он стал твердым и выровнялся
на стебле, восхищая сеятелей, — чтобы разъярить ими неверных. Обещал
Аллах тем из них, которые уверовали и творили благое, прощение и
великую награду!» (К., 48:29).
В этом аяте, относимом к мединским и дошедшем до нас в
несовершенном виде, ощущается трудность обстановки, в которой
происходила проповедь раннего ислама. И вместе с тем здесь налицо уже
завоевание Мухаммедом и его сторонниками политической силы. Ради
давления на упорствующих противников они не останавливались перед
ссылкой на Тору (Пятикнижие, Библию) и Евангелие (Инджиль), не
заботились о том, содержится ли в них подобное или нет.
В русской исламоведческой литературе уже давно установлено, что
«в Коране совершенно отсутствуют точные цитаты из книг Ветхого и
Нового завета»[Шмидт А.Э. Новые данные по вопросу о мнимом упоминании
имени Мухаммеда в Пятикнижии Моисея (Отдельный оттиск из Записок
Восточного отделения Русского археологического общества, т. XXIV).
Пг., 1917, с. 4.], а также что широко распространенные в нем ссылки на
предсказания в Библии появились значительно позднее канонизации
Корана. Так, в связи с анализом 197-го аята 26-й суры Корана («Разве
не явилось для них знамением то, что знают его ученые из сынов
Исраила?»), по которому «ученые из сынов Израиля якобы нашли в своих
книгах точное описание Мухаммада», была выяснена вторичность такого
истолкования. И то, что «позднейшие мусульманские апологеты в
некоторых пророчествах Ветхого завета, обычно относимых к пришествию

Иисуса, усматривают неопровержимые указания на пришествие Мухаммада
именно на том основании, что описываемая в этих пророчествах личность
воинствующего пророка совершенно не вяжется с представлением об Иисусе
Христе, царствие которого (согласно этим апологетам. — Л.К.) не от
мира сего, и, напротив, всецело соответствует действительной
характеристике Мухаммеда. Но все эти попытки доказать правильность
общих ссылок Корана на книги Ветхого завета путем точных цитат из них
относятся ко времени не ранее III в. хиджры, и едва ли представляется
основательным искать в… текстах Корана связи с какими-либо
определенными местами из книг Ветхого завета»[Там же, с. 9.].
Ссылка на прежде посылавшихся пророков и посланников характерна и
для третьего упоминания имени Мухаммеда в Коране, начинающегося
фразой: «И Мухаммад — только посланник, до которого были посланники».
Мы уже упоминали, что этот аят, по мнению академика Крачковского, да и
не только его, «цитата Абу Бакра», которую следует датировать временем
после смерти Мухаммада. О возможности его смерти тут сказано: «Разве
ж, если он умрет или будет убит, вы обратитесь вспять?» (К., 3:138).
Как видим, ничего, кроме явного стремления успокоить тех, кто
может проявить слабость в связи с возможной кончиной посланника
Аллаха, и здесь нет.
Остается сказать еще об одном упоминании имени Мухаммеда в Коране
(33:40), по мусульманской традиции относимом к эпизоду из жизни
полигамной семьи пророка. Аят, где названо его имя, без пояснений,
собственно, почти ничего не дает. Читаем: «Мухаммад не был отцом
кого-либо из ваших мужчин, а только — посланником Аллаха и печатью
пророков. Аллах знает про всякую вещь!» (К., 33:40).
«Мужчины» здесь упомянуты не случайно, ибо из дальнейшего
становится ясным, что речь идет о разводе Зайда (Зейда), приемного
сына Мухаммеда, с его женой (по преданию — Зейнаб) и женитьбе на ней
Мухаммеда.
Брачные отношения в период возникновения ислама, по-видимому,
стали строго регламентироваться, свидетельство чего и находим в
Коране. Так, в Коране читаем: «Разрешается вам (уверовавшим,
мусульманам. — Л.К.) брак с воспитанными под строгой охраной дочерями
верующих, и с воспитанными под строгой охраной дочерями тех, которым
прежде вас дано писание, когда дадите им вознаграждение для них (то
есть выкуп, «приданое» от жениха, древнерусское — «вено», калым. —
Л.К.) и будете строго хранить себя, не распутничая, не держа наложниц»
(5:7).
В Коране также сказано: «Не вступайте в брак с теми женщинами, с
которыми вступали в брак отцы ваши (остаются такие браки, прежде сего,
уже совершившиеся)… Вам запрещается вступать в брак с матерями
вашими, с дочерьми вашими, с сестрами вашими; с тетками с отцовой
стороны… с дочерями брата вашего и с дочерями сестры вашей; с
матерями вашими, которые вскормили вас грудью (кормилицами. — Л.К.), с
сестрами вашими молочными, с матерями жен ваших, с падчерицами вашими,
живущими в ваших домах, от ваших жен, с которыми вы вошли в
супружеские отношения (но если вы не входили в такие отношения, то на
вас не будет греха жениться на них); с женами сынов ваших, которые от
чресел ваших; запрещается иметь женами… двух сестер; остаются такие
браки, прежде сего уже совершившиеся: потому что бог прощающ,
милосерд. Запрещается брак с замужними женщинами, за исключением тех,
которыми овладела десница ваша… Вам разрешается, сверх того (то есть
сверх вышеуказанных «законных» браков, по которым можно иметь
одновременно четырех жен. — Л.К.) искать себе удовлетворение в своих
имуществах… и за то, чем вы будете пользоваться от них (то есть от
купленных женщин. — Л.К.), давайте им вознаграждение, согласно
условию. На вас не будет греха, если вы согласитесь между собою
(очевидно, с купленной, взятой на время женщиной. — Л.К.) на что-либо
сверх обещанной платы» (4:26-28).
Из сказанного видно, что брачные отношения в среде, к которой
обращался Коран, оставались еще неупорядоченными. Кораном они
регламентируются с позиции защиты патриархальных основ семьи и
развивавшихся частнособственнических отношений. Об этом
свидетельствуют и многие другие аяты, в той или иной степени
детализирующие брачное право мужчины и женщины. Так, в той же суре 4
Коран продолжает: «А кто из вас не обладает достатком, чтобы жениться
на охраняемых верующих, то-из тех, которыми овладели десницы ваши, из
ваших верующих рабынь… Женитесь же на них с дозволения их семей и
давайте им их плату с достоинством, — целомудренным, не распутничающим
и не берущим приятелей. И если они были целомудренны… А если
совершат мерзость, то им — половина того, что целомудренным, из
наказания» (К., 4:29-30). Итак, и при определении наказания Коран
исходит как из моральных, так и сословных или классовых мотивов.
Коран оговаривает имущественное положение женщины и при выборе в
жены сирот, особенно тех из них, за которыми числится какое-то
состояние. Он, правда, остерегает от жадности к чужому добру: «Не
ешьте их имущества в дополнение к вашему, — ведь это — великий грех!».
Но тут же подсказывает подходящий выход из этой «трудности»: «А если
вы боитесь, что не будете справедливы с сиротами, то женитесь на тех,
что приятны вам, женщинах — и двух, и трех, и четырех. А если боитесь,
что не будете справедливы, то — на одной или на тех, которыми овладели
ваши десницы. Это — ближе, чтобы не уклониться» (К., 4:2 и 3). О
чувствах женщин, в данном случае сирот — хотя бы одной или всех
четырех, — речи в Коране не идет!
Нет об этом речи и тогда, когда сирота или другая женщина стала
женой. «Жены ваши — нива для вас: ходите на ниву вашу, когда ни
захотите…» (2:223).
В ряде мест Корана особо оговорены брачные права пророка Аллаха.
Так, в суре 33-й, мединской, от имени Аллаха сказано: «О пророк. Мы
разрешили тебе твоими женами тех, которым ты дал их награду, и тех,
которыми овладела твоя десница из того, что даровал Аллах тебе в
добычу (т. е. рабынь[Согласно примечанию Крачковского, «ст. 49-51
впервые [упоминают] конкубинат пророка с рабынями; война с Курайза
[Райхана]» (Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского с. 582).].
— Л.К.), и дочерей твоего дяди со стороны отца, и дочерей твоих теток
со стороны отца, и дочерей твоего дяди со стороны матери, и дочерей
твоих теток со стороны матери, которые выселились вместе с тобой (по
преданию — из Мекки в Медину. — Л.К.), и верующую женщину, если она
отдала самое себя пророку, если пророк пожелает жениться на ней, —
исключительно для тебя, помимо верующих» (К., 33:49).
Этим особым правом пророка мотивировано и упоминание Мухаммеда в
36-м аяте 33-й суры, который мы привели выше, то есть в стихе, где по

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

сюжетов с библейскими за редкими исключениями эти элементарные условия
игнорируются. Между тем они принимаются во внимание, когда речь идет
об устном или письменном наследии других племен и народов, каждый из
которых также имеет свой самостоятельный путь развития и язык которого
принадлежит к одной из языковых семей (например, тюркской), к той или
другой ее ветви.
Скажем, у узбеков, казахов, каракалпаков есть эпос о народном
герое, богатыре, великане, «алпе» — «Алпамыш», «Алпамыс»,
«Алпамыс-батыр», каждая национальная версия которого глубоко
самобытна, своеобразна, хотя имеет и некоторые общие черты. Однако
никто не противопоставляет эти версии, не возвышает одну и не
принижает другие, не судит о них, исходя из того, которая раньше
записана. Серьезные исследователи не поступают так и в отношении эпоса
ираноязычных народов — персов, таджиков, курдов, пушту и др.
Мотивы отношения, проявляемого к интересующим нас здесь
произведениям племен и народов семитской ветви афразийской семьи
языков (иначе называемой семито-хамитской), таким образом, находятся в
значительной мере вне пределов науки. Они неидентичны и в оценке
Корана в православии, католицизме и других направлениях христианства,
а также в зороастризме и других культах. Правда, в христианских
направлениях, как и у представителей иудаизма, сравнительно долгое
время не было достаточной ясности, что за религия ислам и чему учит
Коран. Весьма распространенным было представление о том, будто новая
религия — еще одна христианская секта или ересь. Порой, правда,
подобное заблуждение поддерживалось и в XX веке, например в изданиях
Ватикана, исходивших из текущих политических соображений[Так, в 1932
г. теоретический журнал Ватикана «Civilta Cattolica» в пяти номерах
напечатал четыре анонимные статьи, сравнивающие христианство и ислам.
Во второй из них — «Ислам и христианство с точки зрения божественного
откровения» — Коран выдан за ухудшенную версию Евангелия, а пророк
охарактеризован «не как создатель новой религии, а как восстановитель
древней веры патриархов и Евангелия Иисуса Христа» (Civilta Cattolica,
1932, 6. VIII, p. 242-244). Подробнее см.: Беляев Е. Ватикан и ислам
(Приемы и цели современного католического «исламоведения»). —
Антирелигиозник, 1932, э 23-24, с. 6-9.].
Слухи же о небывалой пышности, которой обставляли свои приемы
некоторые из халифов, позднее породили представление, что у арабов
возник культ бога Махомы[На основе уменьшительной формы имени
Мухаммеда (Casanova P. Mahom, Jupin, Apolion, Tervagant, dieux des
Arabes. — Melanges Hartwing Derenbourg. P., 1909, p. 391-395).],
заместителями или наместниками которого считались халифы[Впрочем, как
подтверждает, например, багдадская надпись 1221-1222 гг. (618 г.
хиджры), халиф Насир называл себя «имамом, повиноваться которому
предписано всем людям», «халифом господа миров». Даже халифы, лишенные
в Багдаде светской власти, обставляли свои дворцовые приемы с большой
пышностью. Академик Бартольд привел данные историка Кутб ад-дина, как
один из таких багдадских халифов в конце 979 — начале 980 г. «принимал
египетского посла; халиф сидел на престоле с плащом (бурда) пророка на
плечах, с мечом пророка на поясе и с посохом пророка в руке; на вопрос
пораженного таким великолепием посла: «Не сам ли это Аллах?» —
буидский государь будто бы ответил: «Это — заместитель Аллаха на земле
его» (Бартольд В.В. Сочинения, т. 6, с. 42).
Подобное высокомерие, чванливость и показная роскошь халифов в
средние века были высмеяны видным иранским писателем Низамаддином
Убейдом Закани (ум. в 1370 или 1371 г.). В сборнике «Латаиф»
(«Анекдоты») сатирик противопоставил феодальной пышности простоту
народных нравов: «Бедуина привезли к халифу. Увидя, что халиф сидит на
возвышении, а остальные стоят внизу, бедуин сказал: «Мир тебе, о
боже!» Халиф ответил: «Я не бог». Бедуин сказал: «О Джебраиль!» Халиф
ответил: «Я не Джебраиль». Бедуин сказал: «Ты не бог и не Джебраиль.
Так зачем же ты поднялся наверх и сидишь один? Сойди вниз и садись с
людьми» (Климович Л.И. Литература народов СССР. Хрестоматия для вузов,
3-е изд. М., 1971, ч. 1, с. 296).]. В основном негативное отношение
католицизма и других направлений христианства к исламу определялось
наличием в его учении и «священной книге» — Коране — уже известных нам
резко отрицательных оценок догматов о троице, об Иисусе Христе как
богочеловеке, сыне божьем, Марии как богородице и т. п.
Однако тому же папе римскому и главам других христианских церквей
пришлось считаться с тем, что ислам стал государственной религией
крупных феодальных держав. Ведь ислам был официальной идеологией ряда
халифатов, в их числе суннитских Омейядского с центром в Дамаске
(661-750), Аббасидского с центром в Багдаде (750-1258), Омейядского с
центром в Кордове (912- 1031), исмаилитского Фатимидского с центром в
Каире (909-1171), суннитского, второго Аббасидского, с центром в Каире
(1261-1517), суннитского Османского с центром в Стамбуле, во главе с
султаном-халифом (1517-1923 и, после свержения султаната, до 3 марта
1924) и др. Из названных халифатов многие распространяли свою власть
на огромные территории, не раз обостряли отношения с соседними
государствами, прибегали к угрозам или вели войны, стремясь склонить
их на свою сторону. Не случайно еще в раннем средневековье появляются
рассказы о посольствах, отправлявшихся в государства, где
господствовали мировые религии, в том числе христианство и ислам, «для
испытания вер», в частности, чтобы проведать, какая из них сподручнее
для развязывания агрессивных столкновений, войн. Известны, например,
сообщения и даже довольно детальные рассказы о таких посольствах из
Киевской Руси. Они содержатся в сочинениях среднеазиатского
врача-естествоиспытателя Шарафа аз-Замана Тахира Мервези XI-XII веков
и известного персоязычного литератора Мухаммеда Ауфи, служившего при
дворе самаркандских Илекханов в первой половине XIII века, а также в
русской Лаврентьевской летописи начала XIV века под годами 6494 и 6495
(986-987)[Sharaf al-Zaman Tahir Marvazi on China, the Turks and India.
L., 1942; Ауфи M. Джавами аль-хикаят ва лавами ар-риваят. Тегеран,
1335 г. х. (1956); Летопись по Лаврентьевскому списку, 3-е изд. Спб.,
1897; Бартольд В.В. Сочинения. М» 1963, т. 2, ч. 1, с. 805-858;
Толстов С.П. По следам древнехорезмийской цивилизации. M.- Л., 1948,
с. 256-262.].
В повествованиях подобного характера, даже сочиненных в

сравнительно недавнее время в мусульманской среде, особое значение
придавалось наличию в числе почитаемых в исламе лиц, удостоенных
прозвания аль-фатих, то есть «завоеватель», а также гази — борец за
веру и т. п. Ссылались при этом на Коран, где под прозвищем
«Зу-ль-Карнайн», то есть «владелец двух рогов», «двурогий» (в смысле
«обладатель символа божественного могущества»), почитается в качестве
пророка знаменитый полководец и государь древности Александр
Македонский (Искандер). Легенда о нем, изложенная в Коране (18:82-97),
во многом перекликается с сирийским сказанием об Александре
Македонском, относимым к VI-VII векам, то есть ко времени, близкому к
годам составления Корана[Horovitz J. Koranische Untersuchungen.
Berlin-Leipzig, 1926, S. 111-113; Пигулевская H. Сирийская легенда об
Александре Македонском. — Палестинский сборник. Вып. 3 (66). M.-Л.,
1958, с. 75-97; Климович. Л. Из истории литератур Советского Востока.
M., 1959, с. 54-77; его же. Наследство и современность, 2-е изд. M.,
1975, с. 276-295.].
В отношении деятелей римско-католической церкви к Корану и исламу
не раз проявлялись немалые колебания. Политические соображения порой
заслоняли теологические постулаты, оттесняли на задний план даже
обличительно-миссионерские задачи. Беспокоила, естественно, угрожающая
близость держав, где ислам стал государственным вероучением. Вспомним
обстановку: на юго-западе — Испания, Кордовский халифат, удельные
правители (мулюк ат-тава’иф) XI-XII веков, в Средиземноморье — все
государства Магриба, Северной Африки, многочисленные пиратские базы
(впрочем, не только мусульман, но и христиан), а с образованием
Османской империи да еще с падением не только Иерусалимского
королевства, но позднее и Константинополя, продвижением турок на
Балканы и в Центральную Европу, взятием ими Боснии и Герцеговины
создалась прямая угроза не только Греции, но и Италии, территориям
папы римского. И действительно, войска османского султана Мехмеда II в
1480 году предприняли завоевание Южной Италии. Турецкий флот пересек
пролив Отранто и взял одноименный город, где вырезал почти все мужское
население: «12 тыс. из 22 тыс. жителей… 800 человек, отказавшихся
принять ислам, были казнены, около 8 тыс. жителей из оставшихся в
живых было угнано в рабство»[Новичев А.Д. История Турции. Эпоха
феодализма (XIXVIII века). Л., 1963, т. 1, с. 50.]. Наступил момент,
когда вступления турок ожидали не только в Риме, но и в Париже…
За пять лет до захвата турками Отранто в Тревизо было
опубликовано обширное письмо-эпистола папы римского Пия II (1458-1464,
в миру Энеа Сильвио Пикколомини), сочиненное им на латинском языке еще
в начале 60-х годов XV века, менее чем через десять лет после падения
Константинополя.
Известно, что Пий II был в числе тех, кто мечтал об организации
шестого крестового похода. Он и «умер в 1464 г. на пути в Анкону,
куда… направлялся, чтобы благословить крестовый поход, который так и
не был собран»[Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 году. M.,
1983, с. 149.].
Эпистола Пия II показывает, как политические интересы главы
католической церкви заслоняли и оттесняли на задний план «великие
таинства» церкви, которую он незадолго до этого возглавил. Эта
эпистола трудно согласуется с утверждением современного английского
византиниста о том, что Пий II, «наверное, вполне искренно сокрушался»
по поводу того, что «всякий раз, когда дело доходило до конкретных
действий, Запад оставался пассивным»[Рансимен С. Падение
Константинополя в 1453 году, с. 149.]. Документ свидетельствует о
лицемерии и язвительности папы. «Достаточно одной малой вещи, — писал
наместник апостола Петра султану Мехмеду II аль-Фатиху, — чтобы ты
сделался могущественнейшим из всех живущих. Что за малая вещь?
спросишь ты. Ах, она у тебя под рукою, и найти ее нетрудно, и искать
далеко не надо, и во всякой местности она имеется: это — немножечко
воды для крещения, aquae раuxillum, quo baptizeris! Согласись на нее —
и мы тебя именуем императором греческим и всего Востока»[Цит. по:
Крымский А. История Турции и ее литературы. — Труды по востоковедению,
издаваемые Лазаревским институтом восточных языков. Вып. 28, А. М.,
1916, т. 1, с. 216.].
Трудно сказать, дошла ли эта эпистола Пия II до Мехмеда II, но
издавалась она не раз, в том числе в третьем приложении к латинскому
переводу Корана, вышедшему в Базеле в 1543 году в книге «Machumetis
Saracenorum principis uita ас doctrina omnis… et Alcoranum
dicitur…».
Сколь далеки были слова главы церкви от дум и чаяний
мирян-католиков, можно судить по тому, что когда Мехмед II вскоре
(1481) умер, «отравленный лечащим его врачом по поручению собственного
сына Баязида (Баязида II)»[Новичев А.Д. История Турции, т. 1, с. 51.
Последнее, впрочем, было в духе закона, изданного самим же Мехмедом II
в канун-намэ (кодексе законов) 1478 г.: «Тот из моих сыновей, который
вступит на престол, вправе убить своих братьев, чтобы был порядок на
земле». Естественно, однако, что столь чудовищный закон привел в
султанской среде лишь к еще большей сваре и коварству. Подсчитано, что
после Мехмеда II не менее 60 принцев Османского султаната в XVI и XVII
вв. окончили жизнь по воле их властвовавших братьев. Не избежал этого
и брат Баязида II — Джем, которого прочили в преемники Мехмеда II. В
возникшей между ними борьбе Джем вынужден был бежать раньше в Египет,
затем на остров Родос, после во Францию и Италию, где оказался в руках
папы римского Александра VI (Борджа), решившего извлечь из этого
выгоду. Он направил Баязиду послов с предложением либо содержать Джема
за 40 тысяч дукатов (венецианская золотая монета), ежегодно вносимых
султаном, либо умертвить за 300 тысяч дукатов. «Султан принял второе
предложение, и в 1494 г. по приказу папы Джем был отравлен в Неаполе.
Труп его был отослан в Бурсу, где похоронен со всеми подобающими как
сыну султана почестями» (там же, с. 70). Таков был нравственный облик
османского султана и папы римского — лиц, которые должны были являть
собой высший духовный образец и в то же время творивших суд и расправу
над миллионами мусульман и христиан и готовых на самые гнусные
преступления ради своих личных выгод.], то весть о его смерти вызвала
в католических кругах ликование. Те, кто ожидал близкого нашествия
Мехмеда II не только на Рим, но и на Париж, приветствовали его кончину
«благодарственными обеднями, молитвами, торжественными речами. На
острове Родосе, где недавнее нашествие султанского флота слишком
помнилось… вице-канцлер рыцарей-иоаннитов на общем собрании ордена
высказал сомнение, чтобы «такой преступный, такой зловонный, такой
свирепый труп», как Мехмеда II, мог быть принят землею; недавно все
слышали землетрясение, — ну, это и значит, что земля разверзлась и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

«науках, кои самой своей сущностью требуют соответствия тому, что
происходит во внешнем мире. Ученые же богословы оторваны от мира и
заняты рассуждениями и умозрительными построениями, не зная ничего,
кроме этого»[Цит. по: Избранные произведения мыслителей стран Ближнего
и Среднего Востока IX-XIV вв., с. 626, 627.].
Значительно позднее, в XIX веке, азербайджанский просветитель,
основоположник национальной реалистической прозы и драматургии, знаток
арабского языка Мирза Фатали Ахундов (1812-1878) пришел к выводу, что
ответы Корана на вопрос о сотворении мира Аллахом не облегчают, а
осложняют и затрудняют научное понимание проблемы происхождения
Вселенной, всего сущего.
В крупном философском сочинении, написанном в эпистолярной форме,
«Три письма индийского принца Кемал-уд-Довле к персидскому принцу
Джелал-уд-Довле и ответ на них сего последнего» Ахундов придерживается
материалистического взгляда, согласно которому Вселенная вечна и
никогда не нуждалась в каком-либо творце. Вселенной, бытию, по словам
Ахундова, ничто «не предшествовало… оно было, есть и будет, то есть
небытие ему не предшествовало и небытие ему не последует… Если ты
скажешь, что Вселенная… непременно должна произойти и проявиться
вследствие воли какого-нибудь другого существа, в таком случае я
возражу тебе: это другое существо на основании этого же твоего
аргумента в своем проявлении должно зависеть от третьего существа, и
это же третье существо от четвертого и так далее до бесконечных
непрерываемых цепей существ, и никогда не остановится»[Ахундов М.Ф.
Избранные философские произведения. М., 1962, с. 90.].
Вселенная — «она же сама есть и творец и творимое»[Там же, с.
91.]. «Из небытия невозможно производить бытие»[Там же, с. 99.], —
добавил Ахундов в другом месте, анализируя Коран.
Крупные ученые Востока и в далекое средневековье не
останавливались перед выяснением существа трудных вопросов. Так, в
Коране сказано, что горы поставлены Аллахом, дабы Земля с людьми «не
колебалась» (16:15). Абу Али ибн Сина (Авиценна) родился в селении
Афшана, близ Бухары, с детства он бывал среди гор, и его наблюдения,
опыт, научное мировоззрение помогли ему в первой половине XI века
высказать об их происхождении мысли, которые подтверждены последующими
изысканиями.
«Могла существовать двоякая причина образования гор, — писал Ибн
Сина, — они произошли или от поднятия земной коры, которое могло быть
произведено сильным землетрясением, или от действия вод, которые,
пролагая себе новый путь, оставляли долины и просачивались сквозь
слои, представлявшие разные степени плотности, иногда очень мягкие,
иногда очень твердые. Ветры и воды одни из этих слоев разлагали, а
другие оставляли неприкосновенными. Большинство земных возвышений
произошло вышеописанным образом. Требовался продолжительный период
времени для того, чтобы произвести все эти перемены, во время которых
горы могли несколько уменьшиться в объеме. Но то, что главной причиной
такого рода перемен была вода, доказывается существованием ископаемых
остатков водных и других животных, находимых во многих горах».
Мы уже отметили, что старший современник Ибн Сины гениальный
энциклопедист Абу Рейхан Бируни старался не смешивать науку с
религией, он даже пришел к выводу, что к религии прибегают тогда,
когда не способны найти ответа на интересующий вопрос в науке. Так
поступали, например, те, кто, по словам Бируни, не мог объяснить
причины подъема воды в естественных источниках и в искусственно бьющих
фонтанах. «Многие люди, — писал он, — которые приписывают премудрости
Аллаха то, чего не знают в науке физики, оспаривали меня в этом
вопросе…» Их утверждение «объясняется только незнанием ими
физических причин [этого явления] и малой способностью отличать, что
выше и что ниже»[Бируни Абу Рейхан. Избранные произведения, т. 1, с.
287.].
Абу Рейхан Бируни родился в 973 году в древней столице Хорезма
Кяте (ныне город Бируни Каракалпакской АССР), в то время переживавшей
пору расцвета. Через Кят проходили торговые пути на север и на юг, и
по этой причине в нем почти всегда бывали люди из разных стран.
Любознательный Бируни с детства старался расширять сведения о мире,
полученные им от воспитателя. В старости в своей «Фармакогнозии в
медицине» он писал: «По своей натуре я смолоду был наделен чрезмерной
жадностью к приобретению знания соответственно (своему) возрасту и
обстоятельствам. В качестве свидетельства этому достаточно
(следующего): в нашей земле поселился (тогда) один грек, и я приносил
(ему) зерна, семена, плоды и растения и прочее, расспрашивал, как они
называются на его языке, и записывал их»[Бируни Абу Рейхан. Избранные
произведения. Ташкент, 1974, т. 4, кн. 1, с. 139.]. Вскоре Бируни
начинает серьезно заниматься вопросами астрономии, уже в 21 год
достигнув важных результатов. Позднее он пережил большие трудности,
связанные с междоусобицами и вторжением в Хорезм и Среднюю Азию
иноземцев. В результате Бируни был вынужден оставить начатые научные
исследования и «удалиться из родины на чужбину». Но в какой бы стране
ни жил и ни трудился Бируни, всюду он устанавливал живую связь с ее
людьми, пристально наблюдал их нравы и обычаи, обогащал свои знания,
проводил исследования, обессмертившие его имя.
Обращаясь к примерам разных религий, с вероучением и обрядами
которых он знакомился, Бируни, как правило, дает объяснение тому, что
в его время выдавалось за «чудо». При этом он не проявляет неприязни
или нетерпимости к людям другой религии. Если он и допускает веру в
бога, то, как отметили его исследователи и переводчики, «бог Бируни —
бог перводвигатель, не вмешивающийся в дела мира, — в корне отличается
от Аллаха правоверного ислама, без воли которого не происходит ни одно
событие в мире»[Булгаков П., Розенфельд Б. Предисловие. — Бируни Абу
Рейхан. Избранные произведения. Ташкент, 1973, т. 5, ч. 1, с. 38.].
В законченном в 1047 году «Собрании сведений для познания
драгоценностей», или «Минералогии», Бируни выявляет несостоятельность
магии, веры в силу фетишей, в частности, в то, будто какой-либо камень
или толченый чеснок могут вызвать дождь.
«Один тюрок, — писал Бируни, — как-то принес и мне нечто подобное
(то есть камень, которому приписывали способность вызывать дождь. —
Л.К.), полагая, что я этому обрадуюсь или приму его, не вступая в

обсуждение. И вот сказал я ему: «Вызови им дождь не в положенное время
или же, если это будет в сезон дождей, то в разные сроки, по моему
желанию, и тогда я его у тебя возьму и дам тебе то, на что ты
надеешься, и даже прибавлю». И начал он делать то, что мне
рассказывали, а именно погружать камень в воду, брызгать ею в небо,
сопровождая это бормотанием и криками, но не вызвал он этим дождя ни
капли, если не считать тех капель, которые он разбрызгивал и которые
падали (при этом) обратно на землю. Еще удивительнее то, что рассказ
об этом весьма распространен и так запечатлелся в умах знати, не
говоря уже о простонародье, что из-за него ссорятся, не удостоверясь в
истине. И вот поэтому-то один из присутствующих стал защищать его
(тюрка) и объяснять происшедшее с камнем дело различием условий
местностей и (уверять), что эти камни бывают превосходными (лишь) в
земле тюрок, и в доказательство приводил рассказ о том, что в горах
Табаристана, если толкут чеснок на вершинах гор, то за этим немедленно
следует дождь…» Но Бируни не согласился с этим и добавил:
«Правильный взгляд на это (пойдет ли дождь, когда и где. — Л.К.) можно
получить, изучив положение гор, направление ветров и движение туч с
морей»[Ал-Бируни Абу-р-Райхан Мухаммед ибн Ахмед. Собрание сведений
для познания драгоценностей (Минералогия). Л., 1963, с. 206-207.].
Бируни восстал и против веры в «градовый» камень, который якобы
способен рассеивать грозовые тучи и находился будто бы в селении близ
Исфахана в Иране. Поведал он и о том, как проповедники ислама и других
религий готовы извлечь выгоду обманом и подделками, используя
неосведомленность верующих в достижениях науки.
Немало внимания уделял Бируни разоблачению колдовства. Он писал:
«Колдовство — это действие, при помощи которого что-либо представляют
чувственному восприятию чем-то отличным от его реального бытия,
приукрашенным с какой-либо стороны. Если смотреть с этой точки зрения,
то оказывается, что колдовство широко распространено среди людей. А
если признавать колдовство, подобно темному люду, за осуществление
разных невозможных вещей, то оно стоит вне (пределов) достоверного
познания. Но поскольку невозможная вещь не может существовать, то
ложность явно выступает уже в (этом) определении колдовства.
Следовательно, колдовство не имеет ничего общего с наукой. Одним из
его видов является алхимия, хотя она (обычно) так не
называется»[Бируни Абу Рейхан. Избранные произведения, т. 2, с. 188.].
Коран утверждает, что земля плоская, она «разостлана» Аллахом,
как ковер (51:48). Сунна, используя это представление, разъясняя
догмат ислама о наступлении «последнего дня», «страшного суда»,
запугивает верующих, утверждая, что в это время Земля станет то
свертываться, то развертываться, как «кусок кожи». А Бируни,
уважительно относившийся к людям любой веры, в частности к индийцам,
находил черты, по которым «Коран похож на другие, ниспосланные до него
[священные] книги»[Бируни Абу Рейхан. Избранные произведения, т. 2, с.
245.]. Идя путем науки, он привел убедительные доказательства в пользу
шарообразности Земли. Если отрицать ее шарообразность, писал он, то
«все [астрономические] расчеты будут неверны»[Там же, с. 248.].
Говорил он и о «вращательном движении Земли», и о том, что, вопреки
мнению схоластов, признание этого «нисколько не порочит астрономии, а
все астрономические явления равно протекают в согласии с этим
движением…»[Там же, с. 255.].
Бируни оставил свидетельства о том, что в его время было
достаточно распространено критическое отношение к некоторым
представлениям ислама и других религий. Так, по его словам, многие не
верят сказаниям о великом потопе или допускают, что потоп имел местное
значение. «В отрицании потопа, — замечает он, — с персами сходятся
индийцы и китайцы, а также некоторые [другие] восточные народы; часть
персов признает потоп, но они описывают его иначе, чем он описан в
книгах пророков. Они говорят: нечто подобное произошло в Сирии и в
Магрибе во времена Тахмураса (то есть одного из царей Древнего Ирана,
так называемого «мифического периода». — Л.К.), но потоп не охватил
весь населенный мир. При потопе утонули только немногие народы, потоп
не перешел ущелья Хульвана (то есть ущелья и одноименного древнего
города в Джибале, Иран. — Л.К.) и не достиг (других. — Л.К.) стран
Востока»[Там же, т. 1, с, 34-35.].
Исследование Бируни вопроса о потопе не утратило интереса и в наш
век, когда к тем же выводам — через девятьсот с лишним лет пришли
востоковеды и археологи Запада. Английский археолог Леонард Ч. Вулли
(1880-1960) после многочисленных раскопок, проводившихся возглавляемой
им англо-американской экспедицией в Уре, писал: «Мы убедились, что
потоп действительно был… Разумеется, это был не всемирный потоп, а
всего лишь наводнение в долине Тигра и Евфрата, затопившее населенные
пункты между горами и пустыней. Но для тех, кто здесь жил, долина была
целым миром. Большая часть обитателей долины, вероятно, погибла, и
лишь немногие пораженные ужасом жители городов дожили до того дня,
когда бушующие воды начали наконец отступать от городских стен.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что они увидели в этом
бедствии божью кару согрешившему поколению и так описали его в
религиозной поэме. И если при этом какому-то семейству удалось в лодке
спастись от наводнившего низменность потопа, его главу, естественно,
начали воспевать как легендарного героя»[Вулли Л. Ур Халдеев. М.,
1961, с. 36.].
Позднее из религиозных сказаний шумеров и других народов Южной
Месопотамии, в которых нашли отражение воспоминания об этом наводнении
(а вода во время него поднималась, как пишет Вулли, до восьми метров),
эти сведения в причудливой форме проникли в книги на разных языках, в
том числе в Коран. В Аль-Куфе, в Ираке, в обширном дворе мечети и в XX
столетии рядом со «стоянием» (макам) праотца Адама, ангела Джибриля,
пророка Мухаммеда, халифа Али в большом углублении, выложенном
красивыми изразцами, показывают печь легендарной старухи, которая,
жарко ее истопив, пережила великий потоп. Сказание опирается на аяты
двух сур Корана (11:42; 23:27), хотя толкует их весьма вольно.
Впрочем, позднейшие легенды о пророке Аллаха — Нухе и построенном им
ковчеге излагаются еще более свободно. Даже гору аль-Джуди, на
которой, согласно Корану (11:46), когда «сошла вода», остановился
ковчег, стали помещать не в Неджде, в Аравии, как в старых арабских
источниках[Horovitz J. Koranische Untersuchungen, S. 107-108.] а на
«Кирду, отделяющую Армению от Курдистана»[Коран. Перевод и комментарии
И.Ю. Крачковского, с. 544.]. В последние десятилетия в этих районах,
близ границы Советской Армении, как известно, в поисках все того же
ковчега работали несколько экспедиций.
Представление о потопе было использовано и новым «пророком

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Аллаха (бога), и Мухаммед — посланник божий». Этот акт воспринимался
как заключение договора с Аллахом, в силу чего вероотступничество
исключалось. Если оно все же имело место, то едва ли не в большинстве
случаев наказывалось смертью.
Часто, особенно в первые десятилетия арабских завоеваний,
принятие ислама выдвигалось как условие перехода на сторону Халифата.
В силу этого принявшие ислам занимали привилегированное положение, с
них, прежде всего, не бралась подушная подать, джизья. А в случае
зачисления новообращенного в состав войска или чиновником в
административный аппарат Халифата ему полагалось, как правило, немалое
жалованье и хороший земельный надел. Даже если принадлежавшая
новообращенному земля была завоевана, она возвращалась ему.
Новообращенным разрешалось также выбрать себе место для поселения и
подыскать арабское племя, клиентами — мавали — которого они
становились. Обычно они и селились вместе с этим племенем,
сопровождали его в походах; это племя становилось их покровителем.
Переход в ислам знати обычно означал для них сохранение имущества
и привилегий. Характеризуя политику халифа Омара I в отношении дехкан
— феодалов Вавилонии, принявших ислам, историк Балазури писал, что
халиф «не вмешивался в их дела, не забирал у них землю, снял джизью с
их шеи». Были, естественно, и непредвиденные случаи. Так, при том же
халифе Омаре I «вместе с членами своего дома и свитой принял ислам
правитель Хузистана Хормуздан (Хормузан). Он стал советником халифа
Омара по иранским уделам, жил в Медине и получал из казны халифа
жалованье — 2 тысячи драхм; после покушения на Омара был казнен по
обвинению в организации заговора»[Колесников А.И. Завоевание Ирана
арабами, с. 172.].
Случалось, впрочем, и так, что джизью, дававшую казне, например в
Сирии, до двух третей сбора со всех податей и налогов, продолжали
брать и с новообращенных. Это имело место в период раннего Халифата
даже в Медине при первых четырех «праведных» халифах, время правления
которых идеологи современного суннитского направления ислама вот уже
несколько десятилетий усиленно «подкрашивают», модернизируют,
изображают своего рода «золотым веком». Между тем не только на
захваченной периферии Халифата, но и здесь, в столице халифов,
несмотря на немалые поступления от военной добычи (официально — ее
пятой части), многие люди влачили полуголодное или голодное
существование. Весьма интересны в этом смысле данные, сохранившиеся в
старых египетских, в том числе коптских, источниках. В них
приоткрывается также то, как на несчастьях и бедах одних наживались
другие, вставшие на путь спекуляции, и в их числе те, кто имел прямое
отношение к семье пророка и близким ему правителям, стоявшим во главе
Халифата.
Так, оказывается, в неурожайные годы «спекуляции происходили и с
зерном, поступавшим из Египта в Медину, жители которой получали
специальные талоны (сукук) на паек. Предприимчивые люди стали скупать
их и перепродавать по повышенной цене; Хаким б. Хизам (племянник
Хадиджи, первой жены Мухаммеда), получил на этом 100 % прибыли.
Попытка Омара скупить чеки и раздать зерно по справедливости оказалась
бесплодной. (Другому халифу. — Л.К.) Марвану I (683-685) пришлось
применить вооруженную силу, чтобы изъять эти талоны из
обращения»[Большаков О.Г. Средневековый город Ближнего Востока. VII —
середина XIII в. Социально-экономические отношения. М., 1984, с. 40.].
Из тех же источников видно, что в Халифате «в голодный и чумной
год, когда смерть избавляла многих от бремени налогов, власти
запретили хоронить умерших, пока за них не уплатят джизью»[Большаков
О.Г. Средневековый город Ближнего Востока. VII — середина XIII в.
Социально-экономические отношения. М., 1984, с. 41.].
Словом, в век, который проповедники ислама выдавали, а порой и
поныне выдают за «аср са’адат» — счастливую эпоху, существовали
порядки, характерные для тех, которые завоеватели обычно устанавливают
в отношении завоеванных народов. Нельзя вместе с тем не учитывать, что
едва ли не любое возвеличение Халифата и арабов, искажавшее
действительность, в период завоеваний служило его агрессивной
политике. Судя даже по сравнительно немногим дошедшим до нас арабским
источникам, таких гиперболизаций, преувеличений изобреталось
множество, начиная с изображения завоевателей как неких «неуязвимых»
воинов и т. п.
Вот пример из сравнительно раннего, но лишь недавно введенного в
научный оборот источника. Речь идет о трехтомной «Книге завоеваний»
(«Китаб альфутух») арабского историка Ахмада ибн А’сама аль-Куфи (умер
в 926 г.). В ней рассказывается о походе в 645-646 годах, в правление
халифа Османа, войск Халифата под командованием Сальмана ибн Раби’а
аль-Бахили в Закавказье. Здесь Сальман прошел в Азербайджан, Грузию и
после этого «двинулся по направлению к городу ал-Бабу (Дербент)». Там
находился хакан, владыка хазар, во главе якобы более чем 300-тысячного
войска. «Когда хакан услышал о приходе арабов к городу, он ушел из
него. Однако ему тогда сказали: «О владыка! У тебя под началом 300
тысяч [воинов], а у тех [всего] 10 тысяч, и ты отступаешь перед ними?»
Хакан ответил: «Я кое-что слышал об этом племени, которое, как
говорят, спустилось с небес и что [никакое] оружие им вреда не
наносит. Так кто же сможет противостоять таким?»
И хакан «продолжал отходить» от Дербента. Помощь суеверному
хакану пришла от простого воина.
Арабский историк повествует, что через три дня, отдохнув в
Дербенте, арабский военачальник повел свои войска «с целью
преследования хакана и его войск». Спустя некоторое время Сальман ибн
Раби’а приблизился со своим войском «к густому лесу на берегу быстрой
реки, в котором находилась группа хазар из числа воинов хакана. Один
из них подошел поближе и стал разглядывать воинов-муслимов (мусульман,
арабов. — Л.К.). И когда он стал смотреть на воина из числа муслимов,
который спустился к реке для того, чтобы совершить омовение, то решил
испытать на нем свое оружие, дабы удостовериться — повредит оно ему
или нет. Он извлек [из колчана] стрелу, выпустил ее в воина и убил
его. Затем он приблизился к нему и забрал его одежду… отрезал его
голову, принес и положил ее перед хаканом и сказал: «О владыка! Этот
из тех, о которых ты говорил, что оружие им не наносит вреда и что

смерть на их челе не написана!»
Результат «прозрения» не замедлил сказаться. Хакан «во главе
300-тысячного войска… повернул назад, на муслимой, и сражался с ними
до тех пор, пока они не были все перебиты…». В числе убитых
находился Сальман ибн Раби’а[Абу Мухаммад Ахмад ибн. А’сам Ал-Куфи.
Книга завоеваний (Извлечения по истории Азербайджана VII-IX вв.).
Баку, 1981, с. 10 (далее — Ибн. А’сам аль-Куфи).].
Рассказ Ибн А’сама аль-Куфи в известной мере наивен. Но его
непосредственность помогает понять такие стороны особенности эпохи
Халифата (в годы, когда в Медине приступили к собиранию и составлению
Корана), которые, как правило, опускаются в произведениях официальных
историографов. Из этого же источника видно, как действовавшие в
Закавказье арабские военачальники для поднятия боевого духа своих
воинов прибегали к возглашению такбира — «Аллаху акбар!» («Аллах
велик!») — или иных славословий, вроде: «Победа, о господь Каабы!», «О
люди! Поднимайтесь на священную войну и на добычу, да помилует вас
Аллах! И не ждите, что я придам вам кого-либо в помощь, кроме крепкого
шлема, целой кольчуги и разящего меча!»; «Вперед, к вечной жизни!»[Там
же, с. 15, 31, 45.]. Последний мотив близок тем, что широко
использовались мухаджирами Медины в борьбе с курейшитами Мекки. Вот и
перед очередной битвой с хазарами арабский военачальник аль-Джаррах
ибн Абдаллах, сидя на «черном муле… воскликнул: «О люди! Нет
прибежища, где вы смогли бы укрыться, кроме как у Аллаха! Я должен
оповестить вас о том, что тот, кто из вас будет убит, тот попадет в
рай, а кто победит, тому достанутся трофеи и прекрасная слава!»[Ибн
А’сам аль-Куфи. Книга завоеваний, с. 18.]
Читая «Книгу завоеваний» Ибн А’сама аль-Куфи, невольно
вспоминаешь старую азербайджанскую поговорку «Биз гылындж
мусульманларыйык», означающую «Мы мусульмане от меча».
Картина, подобная описанной, характерна и для времени
завоевательных войн Халифата в Армении. Здесь также и речи не было о
какой-либо веротерпимости, о которой так любят распространяться
современные идеологи ислама. Напротив, верования тех, кого
завоевывали, если и использовались, то на погибель порабощаемых. Вот
факт, относящийся к действиям арабского военачальника Мухаммеда
ибн-Марвана, назначенного его братом халифом Абд аль-Маликом (685-705)
«правителем аль-Джазиры, Азербайджана и Арминийи…».
Когда этот военачальник и правитель «дошел с войсками до середины
страны Арминийи, то против него выступило великое множество
византийцев и армян (аррум вал-арман)… Но Аллах всевышний обратил
язычников (ал-мушрикин) в бегство и укрепил муслимов своим
попечительством. Муслимы перебили из них огромное число, взяли пленных
и захватили их страну и имущество.
…После этого Мухаммад ибн Марван послал за их знатными и
благородными, обещая со своей стороны благожелательность,
предоставление им того, что они пожелают, и назначение им правителем
того, кого они захотят. Он долго увещевал их таким образом, пока они
не почувствовали к нему доверие и не положились на его заверения.
Затем они собрались к нему и он заключил с ними перемирие на условиях,
с которыми они согласились.
После этого Мухаммад ибн Марван сказал: «Я не уверен в вас, и
поэтому войдите в эти ваши церкви и дайте мне клятву в том, что вы не
нарушите свои обязательства. Затем вы передайте мне заложников и
отправляйтесь по своим домам!»
…Они согласились на это. Затем они вошли в церковь, чтобы
поклясться. И когда он (Мухаммед ибн Марван. — Л.К.) узнал, что все
они скопились в церквах, рн приказал закрыть их двери. Двери церквей
заем были заколочены, облиты нефтью и подожжены.
Эти церкви до сих пор называются «сожженными» (ал-мухтарика)».
Факт этого клятвопреступления и сожжения подгверждается и в
произведениях других историков, как арабских (аль-Балазури,
аль-Иакуби), так и армянских (Гевонда, Мовсеса Каганкатваци, Киракоса
Гандзакеци, Вардана). Этот факт относится к тем темным, страшным
событиям в истории взаимоотношений между чужеземным войском и народом
завоеванных ими стран, которые трудно, а то и невозможно забыть.
Столетиями они вносят рознь между людьми разных вер, ослабляя их
совместную борьбу за лучшую жизнь, за мир. В то же время для фанатика
действия, подобные описанным, оправдываются «священной книгой». В
Коране содержится такой призыв к уверовавшим: «А когда вы встретите
тех, которые не уверовали, то — удар мечом по шее; а когда произведете
великое избиение их, то укрепляйте узы». И здесь же, несколько выше,
дано обещание уверовавшим некоего всепрощения от их господа, Аллаха:
«Он загладит дурные деяния и упорядочит их состояние» (К., 47:4,2).
Можно, конечно, понять причины таких «дурных деяний», как
описанные Ибн А’самом аль-Куфи, но оправдать их нельзя. Иначе нетрудно
встать на весьма скользкий путь обеления и других злодеяний,
творившихся в прошлом и в наши дни, и зверств гитлеровцев во второй
мировой войне, и кровавых или «бескровных» бесчинств бандитского
отребья, засылаемого империалистами и их пособниками в революционный
Афганистан…
Завоевания Халифата наталкивались на героическое сопротивление
многих народов, выдвигавших выдающихся борцов против захватчиков, за
независимость родной земли. Одним из них был отважный Бабек,
возглавивший крупное народное антихалифатское восстание в Азербайджане
и Западном Иране. Кстати, Ибн А’сам аль-Куфи, оставивший немало
сведений о Бабеке, нарисовал и оригинальный, впечатляющий образ
простой женщины, взятой в наложницы одним из завоевателей, но
предпочтившей смерть бесчестию. Это случилось после взятия арабами
крепости Хамзин, по-видимому, находившейся на северном побережье
Каспийского моря.
Военачальник Халифата Марван (затем последний омейядский халиф
Марван II аль-Химар, 744-750) сказал, обращаясь к своему войску: «О
воины! Тому, кто проникнет в эту крепость и захватит ее силой, будет
выдана награда в 1000 динаров[Динар — золотая монета. Должен был
содержать 4,25 г чистого золота.], тому наградой будет самая лучшая
наложница этой крепости!» Одному из арабов, по прозвищу Танухи,
удалось выполнить это поручение: «Муслимы захватили в крепости
имущество, женщин и детей… Марван вызвал к себе Танухи… сказал: «Я
обещал тебе 1000 динаров и я выдам их тебе. Но нужную тебе наложницу
ты ищи сам!»
…Ат-Танухи подбежал к прекрасной наложнице, взял ее и сказал:
«Вот она, да ублаготворит Аллах эмира!» Марван сказал: «Бери ее, она
твоя!» Ат-Танухи взял наложницу и направился к воинам, и в это время

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

мусульманскому преданию и тафсиру речь идет о разводе приемного сына
пророка Зайда с Зайнаб и женитьбе на ней пророка.
О посланнике Аллаха в этой суре сказано: «И вот ты говорил тому,
кого облагодетельствовал Аллах и кого ты облагодетельствовал: «Удержи
при себе свою жену и побойся Аллаха!» И ты скрывал в своей душе то,
что обнаруживал Аллах, и боялся людей, а между тем Аллаха следует
больше бояться. Когда же Зайд удовлетворил свое желание по отношению к
ней (по преданию, к девушке Зайнаб, на которой Зайд ценился, а затем
был с нею разведен. — Л.К.), мы (бог. — Л.К.) женили тебя на ней,
чтобы для верующих не было стеснения с женами их приемышей, когда они
удовлетворят свои желания. Дело Аллаха свершается! Нет на пророке
греха в том, что установил Аллах для него, согласно обычаю Аллаха,
относительно тех, которые были раньше. Дело Аллаха было решением
предрешенным о тех, которые передают послания Аллаха… и не боятся
никого, кроме Аллаха. Довольно счетчика в лице Аллаха!» (К.,
33:37-39).
Несмотря на упоминание о предопределенности подобного «семейного»
эпизода, указание в Коране на то, что в этом случае «на пророке нет
греха», говорило о его необычности. Быть может, названный эпизод
стремились приглушить уже в аяте 36 той же суры, по которому «не
бывает ни для верующего, ни для верующей, когда решил Аллах и его
посланник дело, выбора в их деле». Но последующее упоминание о «грехе»
в значительной мере этот аят нейтрализовало. Не случайно академик
Крачковский в примечании к 37-му аяту написал, что он — «камень
преткновения при [изложении] учения об асма», то есть о непогрешимости
посланника Аллаха (как и следующих за ним шиитских имамов).
При любых обстоятельствах этот эпизод — один из сравнительно
немногих, в которых составители Корана отошли от заданной им задачи
составления по возможности оторванного от земной повседневности «слова
Аллаха». Они допустили передачу в «слове Аллаха» перипетий современной
им аравийской действительности — неурядиц полигамной семьи пророка и
тем самым снизили уровень составленной ими книги.
Только прояснение того, что стоит за сравнительно немногими
именами, прозвищами, географическими названиями, намеками на те или
иные исторические события, содержащимися в Коране, способно приоткрыть
людям эту книгу, почитаемую миллионами, но далеко не всегда отвечающую
тому, что от нее ожидают, не содержащую того, что в ней хотели бы
найти.
По мусульманской традиции искомое в Коране хотят получить с
помощью позднейших преданий — хадисов, ахбаров, Сунны, составленных
гораздо позже, чем Коран. Среди исламоведов нашлись и такие, что
выдвинули требование «объяснить Коран посредством самого
Корана»[Sprenger A. Das Leben und die Lehre des Mohammad. Berlin,
1861, Bd. I, S. XVI.], однако никому из них этого достигнуть пока что
не удалось.

x x x

В исламе, как мы отметили, даже при наличии ряда направлений,
сект и толков нет и не было единой теологической школы и церковной
организации типа Ватикана, также своего рода духовных вселенских
соборов, на которых бы разрабатывался и утверждался ортодоксальный
канон, система вероучения и культа, включая оценку и отношение к его
«книге книг» — Корану, его происхождению, истолкованиям, мифологии,
законоустановлениям. Поскольку во главе Арабского халифата в Медине и
затем в Дамаске (Омейяды) и Багдаде (Аббасиды) стояли династии
халифов, возвеличивавших себя не только как «заместителей посланника
Аллаха», но затем и «тень бога на земле его», то их решения по
вероисповедным вопросам считались истиной в последней инстанции.
Примером может служить религиозно-философское течение мутазилитов,
которое, будучи принято Аббасидским халифом Мамуном (813-833 гг.),
оставалось официальной доктриной Багдадского халифата до прихода к
власти халифа Мутаваккиля (847-861 гг.), который его отверг и
преследовал. Таким образом восторжествовала вера
традиционалистов-суннитов в вопросе о несотворенности Корана и
зависимости человеческой воли от Аллаха. В доказательство правильности
этого взгляда сторонники Мутаваккиля приводили 216 мест Корана, тогда
как мутазилиты, защищавшие тезисы о сотворенности Корана и свободе
воли, опирались всего на 129 аятов!
Обрушив суровые репрессии на мутазилитов, их сторонников и
одновременно на последователей шиизма и его сект, аббасидский халиф
Мутаваккиль и его преемники старались сохранить и укрепить свое
положение как верховных духовных владык мусульманского мира. Эти их
усилия стали особенно заметными после 945 года, когда политическая и
административная власть в Багдаде оказалась в руках шиитской династии
Бундов (Бувайхидов). К тому же духовные прерогативы Аббасидов еще
раньше стали подрываться действиями возникшего в Африке Фатимидского
халифата (909-1171 гг.), во главе которого находилась династия
последователей исмаилизма — старейшей шиитской секты. Их влияние стало
особенно ощутимым после 973 года, когда столицей Фатимидского халифата
стал Каир, прилагавший немало усилий, чтобы распространить свою власть
на Сирию. В сложившихся условиях кровавые репрессии, чинившиеся
Аббасидами по отношению к мутазилитам и шиитам, часто оказывались
бессильными даже в Багдаде, Басре, Кербеле и других центрах Ирака.
Народные массы в Аббасидском халифате испытывали тяжкий
феодальный гнет, и во время вспыхивавших волнений их вожаки не раз
облекали политические требования в религиозную форму, обращались и к
истории Корана. Одно из обвинений власти халифов заключалось в том,
что она виновница сожжения свитка Корана — мусхафа, принадлежавшего
бывшему рабу Абдаллаху ибн Мас’уду. В 1007 году эти обвинения стали
настолько серьезными, что аббасидский халиф аль-Кадир (991- 1031) был
вынужден создать своего рода комиссию для их разрешения. Ее выводы,
впрочем, ничего не изменили. В апреле 1008 года в волнениях,
происшедших в Кербеле, один из шиитов произнес проклятия человеку,
сжегшему эти свитки, записи Ибн Мас’уда. По словам современного
французского исследователя Анри Лауста, «совершенно очевидно», что
проклинавший имел в виду «халифа Османа, которого шииты упрекали в

том, что он оттеснил имама Али, подверг гонениям Абдаллаха б. Мас’уда
и приказал сжечь коранические редакции, отличные от его
собственной»[Лауст А. Религиозные волнения в Багдаде в IV-V вв. х. —
Мусульманский мир. 950-1150. М» 1981, с. 190. До недавнего времени
этот эпизод излагался со значительными неточностями (ср.: Мец А.
Мусульманский Ренессанс, с. 167).].
Проклинавший был схвачен и по решению халифа аль-Кадира казнен.
Но и это не погасило пожара народных волнений. Напротив, в их ходе
«была устроена овация Фатимиду аль-Хакиму», т. е. халифу из династии
Фатимидов (985-1021 гг.), противостоявшему аль-Кадиру, багдадским
Аббасидам. Последнее столь обеспокоило аббасидского халифа, а также
правившего в Багдаде буидского эмира, что вынудило их к совместным
действиям. В результате в 1011 году Аббасиды Багдада выступили с
осуждением Фатимидов «в манифесте, скрепленном подписями наиболее
авторитетных представителей имамизма (шиизма, который исповедовали
Буиды. — Л.К.) и суннизма». Усиливая борьбу против Фатимидов,
аль-Кадир нашел поддержку на Востоке Халифата у Махмуда Газневида,
могущественного правителя Газневидского государства. Тот сообщил, что
он «уже казнил некоторое число исмаилитских миссионеров,
распространявших учение о божественной природе фатимидского халифа
аль-Хакима»[Лауст А. Религиозные волнения в Багдаде в IV-V вв. х. —
Мусульманский мир. 950-1150, с. 190-191. Вера в единого бога,
последним воплощением которого был фатимидский халиф Хаким, до наших
дней сохранилась в шиитской секте друзов.]. Последнее, по-видимому,
могло иметь место в 1017 году. Почти одновременно аль-Кадир потребовал
от видных представителей теологии и науки осуждения мутазилизма и
шиизма, а затем в 1018 году торжественно огласил в Багдаде своего рода
«символ веры», или, как называют его теперь, «Кредо аль-Кадира».
Этот документ в очень краткой, сжатой форме сконденсировал
главные положения суннитского направления ислама, и прежде всего
Корана. Он также был «подписан богословами, «дабы ведать можно было,
кто же неверующий»… Это был первый документ такого рода, имевший
официальное значение… Человек сведущий видит за каждым словом этого
документа рубцы от ран, полученных в ходе вековой борьбы»[Мец А.
Мусульманский Ренессанс, с. 176.]. Эти слова швейцарского востоковеда
верно передают суть документа, чувство эпохи, когда он появился. Адам
Мец добавил здесь же, что появление этого документа «обозначило
завершение эпохи становления теологии».
Что же в этом документе сказано прежде всего применительно к
Корану, его мировоззрению? Читаем: «Человеку необходимо знать: Аллах
един, нет у него товарищей, не породил он никого и никем не порожден,
нет равного ему, он не брал себе ни товарища, ни дитяти, и нет у него
соправителей в царстве его. Он первый, который извечно был, и он
последний, который никогда не избудет. Он властен над всем и ни в чем
не нуждается. Пожелает он что-либо, он говорит: Будь! — и это станет.
Нет божества, кроме него, вечно живого; ни сон его не одолевает, ни
дремота; он дарует пищу, но сам в ней не нуждается… Он создал
престол, хотя он ему и не нужен, и он восседает на нем, как пожелает,
но не для того, чтобы предаться покою, как существа человеческие… Он
содержит людей, делает их больными и исцеляет их, заставляет их
умирать и дарует им жизнь. Но слабы его создания — ангелы, и
посланники, и пророки, и все прочие твари… Вечен он и непостижим. Он
внимающий, который слушает, и он взирающий, который видит; из свойств
его познаваемы лишь эти два, но ни одно из созданий его не может их
достичь. Он говорит словами, но не при помощи сотворенного органа,
подобного органу речи творений его. Ему приписываются лишь те
свойства, которые он сам себе приписал, или те, что приписал ему
пророк его, и всякое свойство, что он сам себе приписал, — есть
свойство его существа, преступать которое нельзя».
Нет нужды приводить весь этот документ. Уже из сказанного видно,
что он передает положения Корана и Сунны, которые нами в той или иной
мере уже излагались. Характерно, между прочим, что и здесь подчеркнуто
деятельное начало творца, — вот-де трудится, работает без устали и
даже не нуждается в пище. Но главное стремление — добиться
единомыслия, покончить с любыми, отклонениями, мутазилизмом,
вольномыслием, характерным для периода феодальной раздробленности
«еретичеством», зиндикизмом. И в этом документ суров и непреклонен,
никакой веротерпимости в нем нет. Читаем: «Следует также знать: слово
Аллаха не сотворено. Он произнес его и открыл его посланнику своему
через Гавриила (ангела Джибриля. — Л.К.), Гавриил, услышав его от
него, повторил Мухаммаду, Мухаммад — сподвижникам своим, а они —
общине. И повторенное существами человеческими не есть сотворенное,
ибо это само слово, произнесенное Аллахом, а оно не было сотворено.
Итак остается во всех случаях: будет ли оно повторено или сохранено в
памяти, будет ли написано или услышано. Тот же, кто утверждает, что
оно было сотворено в каком бы то ни было состоянии, тот неверующий,
кровь которого разрешается пролить, после того как он будет приведен к
покаянию». Даны здесь и примеры того, как уличать в неверии, например,
тех, «кто без причины не совершает молитвы»[Арабский текст этого
«символа веры» издавался несколько раз; перевод сделан по труду
арабского историка и энциклопедиста Ибн-аль-Джаузи (1116-1200): Мец А.
Мусульманский Ренессанс, с. 176-178.], и т. д.
Эти положения близки всем четырем религиозно-юридическим толкам
(мазхабам) суннизма, и, как мы имели случай отметить, они еще в VIII
веке были выражены Абу-Ханифой, признанным главой самого
распространенного из них. Порой такие взгляды защищаются и в наше
время. Именно отсутствие централизации способствует этой возможности.
Тем более что страны, в которых распространен ислам, не одинаковы по
уровню своего социально-экономического развития. Существенную роль
могут играть испытываемые ими внутренние противоречия и внешние
воздействия.

Коран и социальные проблемы

Хотя Коран составлен и канонизирован как главная священная книга
Арабского халифата — государства раннефеодального типа, он отразил
важные социальные проблемы, истолкование которых и до наших дней не
безразлично для многих миллионов людей. Коран, как правило, отражает
время, в которое он был составлен, принимает жизнь в том виде, как она
сложилась, и исходя из нее определяет понятие благочестия в качестве
высшей задачи верующего. Так, в Коране читаем об Аллахе: «Он узаконил
для вас в религии то, что завещал Нуху, что открыли мы тебе
(по-видимому, «печати пророков». — Л.К.) и что завещали Ибрахиму, и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

труп султана провалился прямо в глубину преисподней, к чертям на
вечную муку»[Крымский А. История Турции и ее литературы, т. 1, с.
209.]. Другой могла быть реакция на эту смерть в среде православных
греков, которые имели возможность сравнить «иго латинское и иго
турецкое». Ибо не прошло и трех десятилетий, как эти люди, «…народ в
своем отвращении к насильно навязываемому папизму кричал: «Лучше
туркам достаться, чем франкам!» Причины этого были существенными:
«поборы, налоги и подати, требуемые с греков в турецкой державе, были
меньше, чем у греков, живших рядом под властью
эксплуататоров-венецианцев или иных франков»[Там же, с. 66, 85-86.].
Издание названного выше латинского перевода Корана, напечатанного
Т. Библиандром в 1543 году в Швейцарии, в Базеле, положило начало
переводам «слова Аллаха» в Европе. Однако история этого издания была
весьма длительной. Она началась в XII веке, когда аббат известного
своими реформами Клюнийского монастыря в Бургундии (Франция) Петр
Достопочтенный, приятель проповедника второго крестового похода
Бернара Клервоского, побывав в 1141-1143 годах в Испании, нашел трех
изучивших арабский язык астрологов, которые по его заказу перевели с
арабского на латинский язык Коран и еще две рукописи о пророке
Мухаммеде и споре мусульманина с христианином. Главным среди
переводчиков был обыспанившийся англичанин Роберт Ретинский (R.
Retenensis), вскоре ставший архидиаконом одной из церквей.
Однако в описанных выше условиях, и учитывая весьма большие
вольности, допущенные в этом переводе Корана, он был предан папской
проскрипции — публичному осуждению. Вместе с тем необходимость в
изучении Корана оставалась большой, и поэтому в 1560 году последовало
новое издание этой книги, напечатанной снова в Швейцарии, но на этот
раз в Цюрихе (Tiguri). Не изменили отношения к этой книге, а,
возможно, наоборот, даже осложнили его со стороны папства
предпосланные изданию предисловия идеологов Реформации в Европе
Мартина Лютера (1483-1546) и его сподвижника Филиппа Меланхтона
(1497-1560), а также приписка, сделанная в конце перевода[Перевод этой
приписки вместе с латинским текстом в миссионерских целях позднее
печатался и в царской России. Начало ее гласило: «Конец книги
диавольского закона Сарацин, которая по-арабски называется
Алькоран…» Впрочем, справедливости ради, следует отметить, что в
русской книге был помещен также отзыв на перевод Р. Ретинского,
содержащийся в предисловии английского переводчика Корана 1734 г. Дж.
Сэйла, где об издании 1543 г. сказано: «Перевод не заслуживает имени
перевода: непонятная вольность, какую он брал, бесчисленные ошибки,
пропуски и прибавки не оставляют почти никакого сходства с
подлинником» (Саблуков Г. Сведения о Коране, законоположительной книге
мохаммеданского вероучения. Казань, 1884, с. 54, 55. Саблуков указал
при этом, что отзыв Сэйла он привел «из предисловия перевода его на
русский яз.»).].
Однако, сколь бы сильными ни оставались пережитки феодальной
эпохи, в странах Запада и Востока к этому времени все более
укреплялись ростки нового. «С падением Константинополя неразрывно
связан конец средневековья»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с.
507.], — писал Ф. Энгельс. На Руси примерно в это же время, в 1480
году, было окончательно покончено с монголо-татарским игом. Наперекор
феодальным усобицам, фанатизму, розни и нетерпимости к людям иной
веры, разжигавшейся ретроградами, ширились торговые и культурные связи
между народами. Написанное в одной стране все чаще получало отклик в
других странах, более стойкими становились культурные связи,
проявлявшиеся в схожих стилистических чертах искусства, архитектуры. В
ряде стран Западной и Центральной Европы XV-XVI веков — это эпоха
Возрождения (в Италии начавшаяся еще раньше, в XIV веке); одновременно
это и эпоха великих географических открытий, способствовавших
утверждению идеи шарообразности Земли. В это же время и на Востоке, и
на Западе рушатся многие задерживавшие развитие человечества
ретроградные представления.
Прокладывавшие себе путь требования Нового времени то и дело
сталкивались со стремлением духовной и светской реакции удержать
человечество во власти глухой ночи средневековья.
Истина, однако, всегда конкретна. О том, сколь расширился
кругозор людей, свидетельствуют труды того времени, даже созданные в
весьма сложных условиях. Примером может служить творчество мавра
аль-Хасана ибн Мухаммеда аль-Ваззана аз-Заййати аль-Фаси, получившего
в Европе широкую известность под именем Льва Африканского, автора
обширного «Описания Африки и достопримечательностей, которые в ней
есть». Этот труд, впервые изданный в Венеции в 1550 году, и в наш век
публикуется на разных языках немалыми тиражами. Сравнительно недавно
вышел его первый русский перевод[См.: Лев Африканский. Африка — третья
часть света. Описание Африки и достопримечательностей, которые в ней
есть. Л. 1983.].
Лев Африканский, полагают, родился в 1489 году в Гранаде
(Испания). В раннем детстве, когда объединенные силы католических
Кастилии и Арагона в ходе реконкисты разгромили Гранадский эмират и
изгнали его мусульманское население, он вместе с родителями оказался в
Марокко. Здесь, окончив медресе в Маракеше, он начал многотрудную
жизнь, связанную с дальними, полными опасностей путешествиями, в ходе
одного из которых попал в плен к корсарам из христиан и был ими
подарен римскому папе Льву Х Медичи. Тот, оценив познания пленника,
ведшего в своих поездках обширный дневник на арабском языке, окрестил
его в Риме в 1520 году. При этом папа дал ему свое имя — Лев Джованни.
Вскоре Лев Африканский стал преподавать в Болонье арабский язык и,
изучив итальянский, написал на нем несколько трудов, в том числе
названное «Описание Африки». Завершив задуманное, он около 1528 года
вернулся в Тунис, в Африку, где его след теряется. По мнению
переводчика и исследователя «Описания Африки» В.В. Матвеева, «следует
полагать, что, возвратившись в Африку, он вновь вернулся к исламу, так
как ислам позволяет в исключительных условиях (выполняя требование
«осторожности», «спасения» — такыйя. — Л.К.) отказываться от своей
веры и возвращаться к ней при наступлении возможности»[Лев
Африканский. Африка — третья часть света, с. 407.].
«Описание Африки» Льва Африканского показывает, как высоко этот

талантливый человек поднялся над конфессиональной ограниченностью в
понимании захватнических войн средневековья, сколь чуждо ему было
духовное и физическое рабство, насилие, деление людей на «верных» и
«неверных», «чистых» и «нечистых», опирающаяся на Коран концепция
исторического процесса. Между тем взгляды, отброшенные им как отсталые
еще в XVI веке, подчас и до наших дней пытаются культивировать люди,
действующие под маской служения высшей «истине».
«Арабские историки придерживаются твердого мнения, — писал Лев
Африканский, — что африканцы не обладали иной письменностью, кроме
латинской… Некоторые другие наши историки говорят, что африканцы
имели собственную письменность, но потом, когда Берберией правили
римляне, а затем в течение долгого времени ее синьорами были бежавшие
из Италии христиане и затем готы (имеются в виду вандалы, религией
которых было арианство. — Л.К.), они потеряли ее, ибо подданным
полагается следовать обычаям господ, если они желают быть им угодными.
То же самое произошло с персами, которые были под властью арабов. Они
также потеряли свою письменность, и все их книги были сожжены по
приказанию магометанских первосвященников. Они считали, что персы не
могут быть добрыми и правоверными магометанами, пока они владеют
книгами, посвященными естественным наукам, законам и вере в идолов.
Сжегши книги, они, таким образом, наложили запрет на их науки»[Лев
Африканский. Африка — третья часть света, с. 40.].
Трудно сказать, знал ли и видел Лев Африканский образцы древней
«берберской письменности тифинаг, которая старше латинской и считается
коренной берберской по происхождению и которая развилась из
письменности ливо-финикийской»[Там же, с. 448.]. Но явно, что суждения
его были определены чувством обиды за полюбившийся ему народ, болью за
свою вторую родину. Не случайно он тут же писал: «Мне ясно, что для
меня самого постыдно признавать и раскрывать порочные качества
африканцев, так как Африка была моей землей-кормилицей, где я вырос и
провел большую и лучшую часть моих лет. Но меня оправдывает перед
всеми долг историка, который обязан говорить без стеснения истину о
вещах, а не угождать ничьим желаниям»[Там же, с. 53.]. То, что он
писал о «персах» и их книгах, посвященных «естественным наукам»,
также, быть может, не всегда точно, но, очевидно, вызвано знакомством
с тем, что происходило не только на Востоке, но и на Западе, в родной
ему по происхождению арабской Испании. Если в 1160 году в Багдаде по
приказу аббасидского халифа была публично сожжена знаменитая
семнадцатитомная энциклопедия Абу Али ибн Сины (980-1037), ставшего в
Европе известным под именем Авиценны, его «Книга исцеления» («Китаб
аш-шифа»), то 35 лет спустя уже кордовский халиф повелел по настоянию
духовенства выслать из Кордовы другого великого мыслителя — Ибн Рушда
(Аверроэса, 1126-1198), а его бесценные труды предать сожжению.
В 1483 году в Венеции на латинском языке в числе первопечатных
книг был издан в переводе с арабского капитальный труд Ибн Сины «Канон
врачебной науки» («Аль-Канун фи-т-тибб»), вплоть до XVII века
остававшийся основным медицинским руководством как в странах Востока,
так и Запада и, очевидно, знакомый Льву Африканскому. Мог он знать и о
том, что в Венеции был издан в 1484 году комментарий к другому
медицинскому сочинению Ибн Сины — «Урджуза фи-т-тибб», составленный
Ибн Рушдом.
Особенно ценно, что в своих выводах Лев Африканский исходит из
собственных наблюдений, с которыми соотносит те или иные сообщения
известных ему ученых. Продолжая изыскания о письменности африканцев,
он находит подтверждение тому, что «во всей Берберии, как в приморских
городах, так и расположенных в степи, — я имею в виду города,
построенные в древности, — можно видеть, что все надписи на могилах
или на стенах некоторых зданий написаны по-латински и никак иначе.
Однако я бы не поверил, что африканцы считали ее своей собственной
письменностью и использовали ее в письме. Нельзя сомневаться, что,
когда их враги — римляне овладели этими местами, они, по обычаю
победителей и для большего унижения африканцев, уничтожили все их
документы и надписи, заменив их своими, чтобы вместе с достоинством
африканцев уничтожить всякое воспоминание об их прошлом и сохранить
одно лишь воспоминание о римском народе. То же самое хотели сделать
готы с римскими постройками, арабы — с персидскими, а в настоящее
время обычно делают турки в местах, которые они захватили у христиан,
разрушая не только прекрасные памятники прошлого и свидетельствующие о
величии документы, но даже изображения святых, мужчин и женщин в
церквах, которые они там находили».
Подтверждающие это факты Лев Африканский находит и в действиях
современных ему пап в Риме. Все сказанное приводит его к твердому
выводу: «Не следует удивляться тому, что африканская письменность была
утеряна уже 900 лет назад (то есть во время завоеваний Арабского
халифата. — Л.К.) и что африканцы употребляют арабскую письменность.
Африканский писатель Ибн ар-Ракик (арабский историк из Кайруана
(Тунис) конца Х — начала XI в. — Л.К.) в своей хронике подробно
обсуждает эту тему, т. е. имели ли африканцы собственную письменность
или нет, и приходит к выводу, что они ее имели. Он говорит, что тот,
кто отрицает это, равным образом может отрицать, что африканцы имели
собственный язык»[Лев Африканский. Африка — третья часть света, с. 40,
41.].
Как видно, для Льва Африканского, как и для арабского историка
Ибн ар-Ракика, древняя доисламская Африка была не местом
презрительного «яростного неведения» — джахилийи, как говорит Коран
(48:2; 3:148) о времени «язычества», «варварства», а все той же
многострадальной дорогой ему страной. Под его пытливым взором
памятники прошлого открывают правду истории, позволяя понять политику
завоевателей, какой бы верой они ни прикрывали свою агрессию. Нет
«чистых» и «нечистых», а есть слабые и сильные, те, что побеждали, и
те, что оказались покоренными.
Политика «войны за веру» — джихада, газавата, как следует из
сохранившихся документов, — это всегда состояние постоянного
устрашения, приносившего и приносящего (вспомним иракско-иранский
конфликт — войну, изматывающую два государства вот уже который год!)
народам огромный ущерб, заставляющего обращать энергию, ум людей не на
созидание, а на разрушение. При этом обе воюющие страны, обосновывая
свои домогательства, ссылаются на один и тот же авторитетный источник
— Коран. Так было и во времена Льва Африканского, и значительно
раньше, и позже его. Подобным образом поступали и агрессоры из
Западной Европы, мечтавшие обогатиться за счет той же Африки,
подбиравшие ключи к странам Ближнего и Среднего Востока.
Вспомним Наполеона Бонапарта, его египетскую экспедицию 1798-1801

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Аллаха» Мухаммедом Исмаилом Хвая, рассыпавшим из Лондона на английском
языке панический «сигнал бедствия» о призыве Аллаха, якобы полученном
им в 4 часа 44 минуты 26 августа 1961 года.
Такая точность, конечно, не характерна для времен составления
Корана и отражает темп и требования новейшего времени. Всякая религия
есть явление историческое, что отчетливо прослеживается и по
особенностям религиозных легенд, а также по новому истолкованию старых
сказаний и книг. Подтверждением этому может явиться и ознакомление с
тем, что Коран говорит о происхождении жизни, человека, животных,
растительности.
«Аллах, — говорится в Коране, — сотворил всякое животное из воды.
Из них есть такие, что ходят на животе, и есть из них такие, что ходят
на двух ногах, и есть из них такие, что ходят на четырех. Творит
Аллах, что пожелает» (К., 24:44). Создавши «всяких животных», бог
«рассеял» их по земной поверхности (2:159; 31:9).
При всей фантастичности этого утверждения в нем не случайно (как
и в преданиях, приводившихся нами из «Индии» Бируни) все связано с
водой. Дело в том, что вода всегда имела огромное народнохозяйственное
значение. Особенно хорошо это было известно арабам, да и другим
народам, проживающим в жарком поясе. «Земля без воды — мертва» —
гласит древняя пословица, распространенная в Аравии и других странах
Востока. Познав цену воды, но не зная, чем объяснить ее появление, в
частности, ее выпадение в виде атмосферных осадков, люди слепо верили,
будто это происходит от «воли» неведомой им сверхъестественной силы. И
чтобы умилостивить эту «силу», они обращались к ней с молениями о
ниспослании дождя. Близкие этим взгляды и отражены в Коране, в его
сказании о сотворении животных, а также о том, «как Аллах низводит с
неба воду», тем самым обеспечивая появление «разноцветных плодов» и
даже того, что «в горах есть дороги белые и красные, различные цветом,
и темные до черноты ворона, и в людях, зверях, скотах есть также
разные цветом» (35:25). Эти речи, обращенные к кочевникам,
земледельцам, а также купцам, для торговых дел которых, по Корану,
Аллах «посылает ветер», «движет корабли» и «подчинил море» (17:68;
30:45; 45:11-12), соседствуют в Коране с уже отмеченными нами
представлениями о Земле как плоскости («ковре», «ложе») и т. п. Так, в
стихах 55 и 56 главы 20 читаем: «Он (бог) для вас устроил эту Землю
распростертой, проложил для вас по ней дороги, с небес ниспосылает
воду и ею изводит растения разных видов четами: «ешьте и пасите скот
ваш!»
Этим воззрениям соответствуют и сказания Корана о происхождении
человека. Не считая беглых упоминаний, в семи местах Корана
рассказывается о том, как Аллах сотворил человека.
Человек, по учению Корана, состоит из двух противоположных
природ, «сущностей» — телесной и духовной. Вылепив, сотворив оболочку
(как бы манекен) человека, например, «из глины», его творец «потом
выровнял его и вдул в него от своего духа и устроил вам слух, зрение и
сердца» (К., 32:8; 23:80).
На вопросы возникновения и развития жизни на Земле, биосферы, и
теперь имеются различные точки зрения. Как предполагают современные
ученые, жизнь на Земле существует около 4 миллиардов лет. Академиком
Б.С. Соколовым высказана мысль, согласно которой неясным остается,
«что древнее — Земля или жизнь»[Известия, 1986, 8 января.]. И,
конечно, было бы странным получить научный ответ на вопрос о появлении
жизни и ее развитии на Земле в произведении, составленном почти 14
веков назад. Отметим лишь, что изложенные в нем сказания, даже в
условиях средневековья, не смогли положить предела пытливости человека
и в этой сфере знания, науки. И в данном случае весьма поучительно
обращение к философской, научной и художественной мысли стран
распространения ислама. Так, известный философ и врач Ибн Туфайль
(Абубацер), живший в Марокко и Испании (ум. в 1185 г.), взглядам о
«чудесном» сотворении всего живого, в том числе человека,
противопоставил картину самозарождения жизни или, точнее, рождения
живых существ из неживой природы. При этом с первых же страниц своего
труда он ставит его в связь с произведениями близких ему идейных
предшественников, прежде всего Ибн Сины.
В философском романе Ибн Туфайля «Живой, сын Бодрствующего» («Хай
ибн Якзан») рассказывается, как на неком острове, расположенном под
экватором, во впадине земли много лет бродила глина. «Наибольшей
соразмерностью обладала ее середина, она же наиболее полно походила на
состав человека. И начался в этой глине процесс зарождения. Стали
возникать в ней, в силу ее клейко-жидкого состояния, как бы пузырьки,
появляющиеся при кипении. В середине ее образовался особенно маленький
пузырек, разделенный на две части тонкой перегородкой, наполненный
нежным, воздушным телом, состав которого очень подходил к требуемой
соразмерности в частях». Постепенно из этого пузырька образовался
живой человек — Хай.
Естественно, представления Ибн Туфайля о зарождении жизни на
Земле наивны. Но замечательна его мысль, что жизнь появилась не по
воле божьей, а возникла естественным путем. Хай вырос и стал
размышлять. Ибн Туфайль устами Хайя высказывает вольнодумные взгляды.
Например, он говорит, что «понятие возникновения мира после небытия
мыслимо только в том смысле, что время существовало раньше его. Но
время составляет часть всего мира и неотделимо от него, и,
следовательно, предположение более позднего возникновения мира, чем
времени, немыслимо»[Ибн-Туфейль. Роман о Хайе, сыне Якзана. Пг., 1920,
с. 38, 67.].
По существу это означало признание вечности Вселенной и отрицание
религиозных сказаний о сотворении мира богом.
Весьма любопытно и то, как, маскируя собственные мысли, Ибн
Туфайль излагал взгляды своих учителей, в частности Абу Насра
аль-Фараби, в области философии. Он, например, отмечал, что по вопросу
о загробной жизни его предшественник «заставляет всех людей
отчаиваться в милосердии божьем…». В сочинении «Совершенная община»
Фараби утверждает, что души злых будут вечно пребывать после смерти в
нескончаемых муках, потом он ясно показал в «Политике», что они
освобождаются и переходят в небытие и вечны только души добрые,
совершенные. Затем в «Комментарии к Этике» он дал некоторые описания

человеческого счастья, и вот оказывается — оно только в этой жизни и в
этой обители, далее вслед за этим прибавляет он еще несколько слов,
смысл которых таков: а все другое, что говорят об этом, россказни и
бредни старух.
Ибн Туфайль также признавал, что «прежние верования» не согласны
с разумом, но думал, что религия и ее организации нужны для усмирения
простого народа. В этом сказались классовые предрассудки Ибн Туфайля,
много лет служившего придворным врачом и министром феодальной династии
Альмохадов, при которой ислам был государственной религией.
Если суммировать представления Корана о Вселенной, Земле,
происхождении животных, растений и человека и сравнить их с тем, что
еще до его составления люди знали об окружающем мире, то окажется, что
эта книга, выдающая себя за «мудрость» (36:1), «истину» (2:85 и др.),
за нечто, ведущее «из мрака к свету» (5:18 и др.), не внесла ничего
сколько-нибудь нового в познание природы. Крайне незначительны и
географические сведения, содержащиеся в этой книге, в частности, по
сравнению с древнеарабской поэзией. Как отметил академик И.Ю.
Крачковский, если «сравнить географический материал, сообщаемый
поэзией и Кораном, нетрудно видеть, что первый отличается большей
конкретностью и реальностью. Второй почти не расширяет фактического
кругозора, но зато обременяет его теориями, взятыми в большинстве
случаев извне, — теориями, с грузом которых арабская географическая
наука не всегда могла впоследствии справиться»[Крачковский И.Ю.
Избранные сочинения, т. 4, с. 49.].
Достаточно сказать, например, что географические сведения Корана
ограничиваются упоминанием лишь нескольких городов и населенных
Полученная в результате этого новая редакция теперь уже
аль-Кура», то есть «Мать городов», а на диалекте «Бекка»), связанные с
ней места религиозного культа — Сафа с Мервой и Арафат, также Медина
(иначе — Йасриб), Бедр, Хунейн. В мифах Корана упоминается гора
аль-Джуди, на которой якобы остановился Ноев ковчег (толкователями
Корана эта гора то относилась к Месопотамии, то отождествлялась с
Араратом), Синай (Синин), «святая долина Това» (Туван) — место первого
«откровения» Аллаха Мусе. Упоминаются в Коране также области,
связанные со сказаниями об исчезнувших городах и племенах, вроде
Мадйана, обитатели которого были будто бы уничтожены во время
землетрясения, посланного им милосердным Аллахом за неповиновение
проповеди пророка Шуайба. (7:83-91; 29:35-36; согласно стихам 97-98
главы 11, Мадйан сметен с лица земли бурей). В связи со сказаниями о
каре Аллаха упомянуты мифический Ирем (89:6) и некоторые другие,
по-видимому, вымышленные города. Из внеаравийских местностей один раз
— «святая земля» (этим названием толкователи Корана обозначают
Палестину — 5:24) и четыре раза — при передаче рассказов об Йусуфе и
Мусе — Миср, то есть Египет. Но даже столь скудные данные о других
странах порой содержат значительные неточности. Так, при изложении
сна-загадки царя (в Библии — египетского фараона) о семи тучных
коровах, которых съели семь тощих, в Коране от имени Йусуфа говорится:
«…наступит после этого год, когда людям (Египта. — Л.К.) будет
послан дождь и когда они будут (собранный виноград. — Л.К.) выжимать»
(К., 12:49), хотя уже в древности люди знали, что урожай, в том числе
винограда, в Египте зависел не от дождей, а от разливов Нила.
Подводя итог географическим сведениям Корана, его топонимике,
академик И.Ю. Крачковский правильно писал, что «нельзя не обратить
внимания на скудость этого материала»[Крачковский И.Ю. Избранные
сочинения, т. 4, с. 48.].
Вместе с тем эти скупые сведения Корана об Аравии и других
странах, а также содержащиеся в нем легенды о мироздании в течение
ряда столетий широко популяризировались, будучи составной частью не
только молитв, программ мусульманских школ и религиозной литературы,
но и обрядовых песен. Так, в одной свадебной песне на популярный
размер с рефреном «яр, яр», распространенной среди тюркоязычного
населения, пелось: «Сначала не было этого мира, сотворил его бог, яр,
яр (друзья, друзья)!.. Взял он некоторое количество земли, яр, яр!
Слепил человека и оформил его, яр, яр! Вдунул в него свой дух и дал
ему жизнь, яр, яр!.. Угодно было богу дать Адаму жену… Вот от Адама
и идет обычай устраивать свадьбы, яр, яр!» Как видим, примитивные
представления о мире здесь связаны с извращенным изложением
происхождения народных обычаев.
Коран отрицает всякую закономерность в природе и обществе,
подменяя ее формулами: «бог творит, как хочет», он «совершитель того,
что захочет» (85:16), и т. п. Существование самого человеческого
общества также объясняется произволом Аллаха, образ которого в Коране
наделен и таким «качеством», как тщеславие. В Коране от имени Аллаха
написано: «Я сотворил гениев и людей только для того, чтобы они
поклонялись мне» (51:56). И здесь, как, нам уже доводилось отметить, о
мире, реально существующем, о людях говорится то же, что и о мире
фантазии, о джиннах, то есть духах, демонах, созданных воображением
древнего человека и затем усвоенных исламом.
Распространяя сказания, по которым в мире действует божественный
произвол, случай, «чудо», а не непреложные законы природы,
комментаторы Корана часто теряли всякое чувство меры. Так, толкователь
Корана Ялчигул-оглы Таджуддин писал: «Всевышний бог, если даст
повеление, может все твари, составляющие и этот видимый мир и другой,
небесный, совокупить вместе и поместить их в уголке ореховой скорлупы,
не уменьшая величины миров, не увеличивая объема ореха»[Таджуддин.
Рисаля-и азиза, с. 21.].
Очевидно, толкователям Корана, как и его составителям, было
неизвестно, что явления природы связаны между собой не произволом или
случаем, объясняемыми в исламе волей и прихотью божества, а
закономерностью, необходимостью. Не будь взаимообусловленных
закономерностей явлений природы, не было бы и элементарных условий для
развития жизни, для существования человека, невозможно было бы
познание природы и научное предвидение. Конечно, во времена
составления Корана не только его собирателям и редакторам, но и тем, к
кому они обращались, многое в явлениях природы было непонятно, и, не
находя правильного объяснения, они верили, будто все непонятное им
зависит от божества. Но, как отметил Ф. Энгельс, «для существа самого
дела совершенно безразлично, назову ли я причину необъяснимых явлений
случаем или богом. Оба эти названия являются лишь выражением моего
незнания и поэтому не относятся к ведению науки. Наука прекращается
там, где теряет силу необходимая связь»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т.
20, с. 533.].
Наука и опыт отрицают всякие «чудеса», произвол, случайность в

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

наложница ударила ат-Танухи ножом и отрубила ему голову, а затем сама
бросилась в пропасть. Она расшиблась о камни и погибла.
…Марван от этого рассвирепел и приказал перебить всех воинов
крепости. Им отрубили головы, и ни один из них не уцелел. После этого
Марван разослал свою кавалерию по земле Хамзина и конники разрушили
более 300 их селений».
Так было, к сожалению, не только в Хамзине…
Упорное героическое сопротивление гнет арабских халифов встречал
повсеместно в Грузии, Армении, Азербайджане и в Средней Азии. В
Фергане, Семиречье и на средней Сырдарье против халифов и их
наместников поднимались восстания, перед которыми оказывались
бессильными карательные экспедиции завоевателей. Горные области Грузии
халифам вообще не удалось покорить.
Несмотря на угрозу суровой расправы, население, обращенное в
ислам во время набега войск, возвращалось к старому культу, когда
чужеземцы уходили. Об этом свидетельствует, например, история Бухары
Абу Бекра Мухаммеда ибн Джафара ан-Наршахи (ум. в 959 г.)[Труд
Наршахи, написанный по-арабски, сохранился в дважды сокращенном
переводе (на фарси), сделанном в XII в.],рассказывающего о действиях
военачальника Халифата Кутайбы ибн Муслима, начавшего военные действия
в Мавераннахре[Мавераннахр («Заречье») — название области на
северо-востоке от Иранского плоскогорья, между Амударьей и Сырдарьей;
один из важнейших городов Мавераннахра — Бухара.] около 705 года.
Наршахи писал, что, когда войска Кутайбы занимали Бухару, «каждый
раз жители Бухары принимали ислам и снова, по уходе арабов, отступали
от принятого вероучения. Кутайба трижды обращал их в мусульманство, но
они снова отступали и становились неверными. Наконец в четвертый раз
Кутайба после борьбы взял город; с большим трудом ввел он там открытое
исповедание ислама и водворил мусульманство в сердцах жителей. Кутайба
всячески принуждал их, и все открыто, по наружности придерживались
ислама, а в душе оставались идолопоклонниками. Наконец Кутайба принял
решение и приказал жителям Бухары отдать половину своих жилищ арабам,
чтобы арабы смешались с ними и могли знать о их жизни и чтобы жители
Бухары по необходимости сделались мусульманами. Таким образом Кутайба
водворил ислам и подчинил жителей Бухары постановлениям шариата. Он
построил мечети, уничтожил признаки идолопоклонства и обычаи
гебров[Иначе — огнепоклонников, последователей среднеазиатского
«зороастризма». От слова «гебр» происходит получивший широкое
распространение термин «гяур» (по-турецки «gavur» — неверный,
немусульманин. — Л.К.).]. Он наказывал каждого, кто нарушал
постановления шариата»[Наршахи М. История Бухары. Ташкент, 1897, с.
62-63.].
Но хотя Кутайба и приказал жителям Бухары каждую пятницу
собираться на молитву в соборной мечети, построенной в крепости Бухары
на том месте, где раньше было капище идолов, эта мера также не дала
большого эффекта. Чем иным можно объяснить, что в дополнение к
административному нажиму был пущен в ход подкуп. Призывая население на
молитву, объявляли, что «каждому, кто придет, он (Кутайба ибн Муслим)
заплатит два дирхема»[Дирхем — серебряная монета, одна двадцатая
динара.]. Но положение завоевателей и от этой меры не стало
безопасным. Арабам пришлось ходить в эту мечеть вооруженными.
Однако с помощью подкупа, по-видимому, удалось внести разлад
среди населения, воздействовать на владельцев «замков», которые были
связаны со старым жречеством и искали путей к сохранению своего
привилегированного положения. «Однажды, в пятницу, — сообщает Наршахи,
— мусульмане пришли к воротам замков и стали звать обитателей на намаз
джума (пятничный); мусульмане настойчиво требовали, чтобы те шли.
Тогда обитатели замков стали бросать с крыш камнями в мусульман.
Завязался бой…»[Наршахи М. История Бухары, с. 64.]

x x x

Экономические и политические причины, наряду с угрозой
физического истребления, являлись важнейшими факторами,
способствовавшими вытеснению исламом старых религиозных культов и в
такой стране, как Индия. Была здесь и специфическая причина. Поскольку
завоеватели-мусульмане, устанавливая свое господство, не считались с
кастовой системой, то многие, особенно представители низших каст,
усматривали в принятии ислама средство к освобождению от этого
тяжелого для них древнего установления. Впрочем, даже многие века
правления в Индии монархов, государственной религией которых был
ислам, не привели к уничтожению этой консервативной системы. Только в
1950 году, когда Индия была объявлена республикой, неравноправие каст
и все виды кастовой дискриминации были официально отменены, хотя
пережитки их чувствуются и поныне.
Ислам распространялся и мирным путем, но этот процесс почти
повсеместно шел сравнительно медленно; есть страны, где он незавершен
и в наши дни.
Успеху ислама в Средней Азии и на Кавказе способствовало и то,
что местной религии, которая соответствовала бы требованиям
феодального общества, здесь в то время не существовало. Ни
распространенная в Средней Азии и Азербайджане форма зороастризма, ни
другие религии, например манихейство, буддизм, этому не отвечали. К
тому же ислам, формировавшийся в период установления классового
общества, сравнительно легко приспосабливался к особенностям новых
мест его распространения. Способствовало этому и сохранение в нем
специфической обрядности религий Древнего Востока, в частности
характерного для зороастризма требования ритуальной чистоты верующего.
На формирование и развитие ислама определенное воздействие
оказали культы и религиозно-философские системы, издавна известные в
Иране, Средней Азии, на Кавказе, в Египте, Северной Африке и в других
областях.
Однако распространение ислама как новой религии в Халифате
сопровождалось усилением гнета завоевателей. Это ощущение было тем
сильнее, чем выше по своему развитию были народы, вошедшие в состав
Халифата. Не случайно жесткость установленного режима остро
воспринималась в Закавказье, Средней Азии, Иране, в областях, ранее

подвластных Византийской империи, в Испании. Чтобы не быть
поглощенными завоеванными народами, имевшими более высокую культуру,
не раствориться среди них, арабы в этих странах даже обособлялись в
быту, носили особую одежду и т. п. А борцы против захватчиков
воспевались здесь в сказаниях и песнях как герои, защитники родной
земли. В Армении, например, постепенно сложился большой цикл таких
сказаний, известный по имени его главного героя — легендарного
богатыря Давида Сасунского. В Испании, где борьба против господства
арабских феодалов приняла характер длительной народно-освободительной
войны — реконкисты, она тоже отразилась в устном поэтическом
творчестве, в том числе в героическом эпосе «Песнь о моем Сиде».
Схожие мотивы содержатся во французском эпосе «Песнь о Роланде».
История Халифата богата событиями в любой сфере человеческой
деятельности, в том числе в культуре, науке, технике. Что же касается
колыбели ислама — Хиджаза, Аравии, то здесь больших позитивных перемен
не произошло. Даже центр Халифата не пробыл и трех десятилетий в
Медине. С 661 года столицей стал Дамаск, а с 750 года — Багдад; затем
появились столицы параллельных халифатов: с 756 года — Испанского в
Кордове, с 909 года — Фатимидского в Каире, а позднее, после
уничтожения монголами Багдадского халифата в 1258 году, с 1261 года —
новый Аббасидский халифат с центром в Каире и с 1517 года — Османский
с центром в Стамбуле… «С началом внешних завоеваний тысячи
кочевников, в основном кочевой бедноты, утратившей средства
производства, переселились в соседние страны. Отток значительной массы
кочевого населения с территории Аравийского полуострова в еще большей
степени замедлил процесс разложения общинно-родового строя в кочевом
обществе Аравии. Его дальнейшее развитие в рамках государства зависело
главным образом от контактов кочевников-скотоводов с развитым в
классовом отношении оседлым земледельческим и торговым населением
страны. В результате кочевое общество Аравии было обречено на
воспроизводство традиционных форм производственных отношений и
родо-племенной структуры»[Негря Л.В. Общественный строй Северной и
Центральной Аравии в V-VII вв., с. 117-118.].
Все это не могло не оказать влияния на то, как происходило
собирание и составление Корана.

Глава II. СОСТАВЛЕНИЕ, ИЗУЧЕНИЕ И ПЕРЕВОДЫ КОРАНА

Собирание и составление Корана

Из учений и взглядов, возникших в период пророческих движений,
имевших место в Аравии в первой половине VII века, до нас в наибольшей
мере дошли лишь те, что проповедовались ханифами-мусульманами в Мекке
и Медине. Они получили отражение в Коране, книге, составление которой
стало возможным и даже, не будет преувеличением сказать,
государственно и общественно важным после образования в Медине
Арабского халифата (632) и начатых им широких завоевательных войн.
Уже при первых халифах арабы во время завоеваний столкнулись не
только с военными силами своих противников, но и с развитыми
культурами Ирана, Византии и других стран, которые имели сложившиеся
феодальные формы государственного управления и правовые нормы,
регулировавшие их общественную жизнь. Когда эти области стали
подвластны Халифату, возникла необходимость создать в них подчиненный
арабам административный аппарат и выработать соответствующие
юридические нормы. Нужно было подчинить определенному распорядку и
жизнь самих арабов во всех областях Аравии, в том числе в тех, где,
как показал учиненный в первые годы Халифата разгром последователей
пророков Мусейлимы, Асвада, Тулейхи, существовали сильные
сепаратистские тенденции. Беспокоила халифов, по-видимому, и
необходимость не допустить растворения арабов среди завоевываемого ими
населения за пределами Аравии, где они стали подвергаться все более
сильному влиянию местного населения; не только перенимать их военные
достижения (что, как правило, было выгодно завоевателям), но и знать и
тем более учитывать их языки, обычаи, верования, правовые
установления, культурные навыки, взгляды.
Поскольку официальной идеологией Халифата стал ислам, с ним
должны были быть согласованы как новые, так и старые
правоустановления, вернее, те из них, которые сохранялись и
приспосабливались к нуждам арабского государства. В силу таких
практических требований стали разрабатываться нормы мусульманского
права, создаваться богослужебные руководства, закладываться основы
будущей литературы ислама, его священных книг. Самой ранней из них
явился Коран, в своем содержании еще почти целиком связанный с
Аравией. Корану-книге предшествовали и сопутствовали записи
законодательного и богослужебного значения, существовавшие частью, как
можно судить по преданию, уже при первых халифах. Некоторые из них
восходили к аналогичным записям проповедников раннего ислама или
ханифизма в Мекке и Медине. Таким записям — «чтениями» — придавалось
значение руководства, хотя тексты разных записей не были согласованы
и, как отмечают предания, по одним и тем же вопросам в них имелись
противоречия. С распространением ислама и власти халифов на большой
территории наличие противоречивых записей могло дать повод к
отклонениям в богослужебной и законодательной практике, привести к
нежелательным для центральной власти осложнениям. Поэтому возникла
необходимость устранить разноречивые списки и составить единый свод
записей, придав ему характер восходящего к Аллаху канонического
писания — Корана.
О большом значении, которое придавалось составлению такого свода,
можно судить по тому, что этим делом руководили представители правящих
кругов во главе с халифом. Согласно преданиям мусульман-суннитов,
первым инициатором составления откровений Аллаха, передававшихся
покойным пророком Мухаммедом, был купец, а затем один из энергичных
руководителей мединского объединения мусульман — халиф (с 634 г.) Омар
ибн аль-Хаттаб, посоветовавший своему предшественнику халифу Абу Бекру
дать по этому поводу соответствующее распоряжение. Абу Бекр согласился
и поручил это дело 22-летнему мединцу Зейду ибн Сабиту, в последние
годы жизни пророка Мухаммеда состоявшему при нем в качестве писца.
Выполняя поручение халифа, Зейд, судя по преданию, собрал и
сличил разрозненные записи, делавшиеся им и другими лицами на плоских
костях, камнях, коже, пальмовых листьях, на всем, что использовалось
тогда для письма. Кроме того, он стал записывать рассказы
современников Мухаммеда, тех, кто помнил, сохранил в своей памяти
«откровения Аллаха». Все это, заново просмотренное Зейдом и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Мусе, и Исе: «Держите прямо веру и не разделяйтесь в ней!» (К.,
42:11).
«Не в том благочестие, чтобы вам обращать свои лица в сторону
востока и запада, а благочестие — кто уверовал в Аллаха, и в последний
день, и в ангелов, и в писание, и в пророков, и давал имущество,
несмотря на любовь к нему, близким, и сиротам, и беднякам, и путникам,
и просящим, и на рабов, и выстаивал молитву, и давал очищение, — и
исполняющие свои заветы, когда заключат, и терпеливые в несчастий и
бедствии и во время беды, — это те, которые были правдивы, это они —
богобоязненные» (К.,2:172).
Из этой тяжеловатой тирады видно, что ее автор представлял, сколь
социально пестро положение тех, кого призывали к благочестию. Это и
рабы, и бедные странники, просящие подаяния, а наряду с ними любящие
деньги скопидомы, неохотно расстающиеся с нетрудовой копейкой, и те,
кого призывают к платежу очистительной милостыни — своего рода
филантропическому жесту, часто еще и в наше время возвеличиваемому до
акта высокого гуманизма. Объединяя людей по религиозному признаку,
ислам не устранял социальных противоречий между его сторонниками. Явно
обращаясь к неимущим, Коран говорит: «Верующие! Повинуйтесь Аллаху,
повинуйтесь посланнику сему и тем из вас, которые имеют власть»
(4:62). Отсюда ясно, что ислам, согласно Корану, ставил в неравное
положение того, кто, обладая властью, призывал повиноваться Аллаху и
посланнику его, и того, кто обязывался повиноваться помимо Аллаха и
его посланника еще и тем, кто имеет власть.
Нам уже довелось приводить аяты Корана, из которых следовало, что
в них отстаивается эксплуататорское общество, неравенство, классовый
гнет, рабство, которые выданы за установления Аллаха. «Мы, — говорится
от лица бога в Коране, — раздаем… жизненные потребности в этой
дольней жизни, возвышаем одних над другими в степенях, так что одни…
держат других подвластными себе невольниками» (43:31).
Частная собственность, неравенство решительно защищаются Кораном,
они изображаются в нем как «милость Аллаха». «Аллах дал вам
преимущество одним перед другими в жизненном уделе. Но те, кому дано
преимущество, не вернут своей доли тем, кем овладела их десница (то
есть тем, кто стал их невольниками. — Л.К.), чтобы они оказались в
этом равными» (К., 16:73). И несмотря на это, первые, богатые, боятся
вторых. «Есть ли у вас из тех, кем овладели ваши десницы, сотоварищи в
том, чем мы (Аллах. — Л.К.) вас наделили, и вы в этом равны? Боитесь
ли вы их так, как боитесь самих себя?» (К., 30:27). Коран
предупреждает неимущих, чтобы они не пытались изменить свое тяжелое
положение путем какого бы то ни было посягательства на собственность
богачей. «Не засматривайтесь очами твоими на те блага, какими наделяем
мы [Аллах] некоторые семейства…» (20:131). Бедность, тяжкие
человеческие страдания, социальная несправедливость, рабство и т.п. —
все это, по Корану, благодеяния Аллаха.
Прогрессивные общественные идеалы на Востоке и Западе с давних
времен коренным образом расходились с этими основными положениями
Корана. Так, Низами Гянджеви во второй книге поэмы «Искандер-намэ»
нарисовал социальную утопий — город счастливых, общество, где все
равны, нет богатых и бедных, нет социального гнета, эксплуатации
человека человеком. Жители этого города рассказывают Искандеру
(Александру Македонскому), герою поэмы Низами:

Если кто-то из нас в недостатке большом
Или в малом, и если мы знаем о том,
Всем поделимся с ним. Мы считаем законом,
Чтоб никто и ни в чем не знаком был с уроном.
Мы имуществом нашим друг другу равны.
Равномерно богатства всем нам вручены.
В этой жизни мы все одинаково значим.
И у нас не смеются над чьим-либо плачем,
Мы не знаем воров; нам охрана в горах
Не нужна. Перед чем нам испытывать страх?

(Перевод К. Липскерова)

В этом городе счастливых нет неравенства и угнетения человека
человеком, насилия и рабства, выдаваемых Кораном за божественные
установления. Не зная краж и грабителей, этих неизбежных спутников
эксплуататорского общества, жители города счастливых всегда здоровы,
живут до глубокой старости и, умирая, не жалеют о прожитом.
Преждевременная смерть сражает лишь того, кто совершит воровство,
нарушит их гуманные законы. Счастье людей — результат коллективного
труда. Все жители совместно и равно трудятся на полях, и урожай их
велик: одно зерно рождает 700 полновесных зерен.
Социальная утопия Низами выражала чаяния и возвышенные стремления
народных масс, не раз в своей истории восстававших против
эксплуататоров и угнетателей; она высоко поднималась над
господствовавшей феодальной идеологией, которая считала, что только
ислам через свое духовенство и культ способен разрешить все сомнения
человека, указать ему истинный путь.
Сравнивая жизнерадостные мысли, выраженные Низами в глухую ночь
средневековья, с тем, что проповедуют мусульманские мистики и
богословы, нетрудно понять, кто выражает мечты народа. Если Низами
рисовал будущее общество свободным от насилия и угнетения человека
человеком, то в произведениях, основанных на Коране, Сунне и шариате,
отстаивается мысль о вечности эксплуататорского общества как
общественного установления. Так, в «Кабус-намэ», своеобразном
мусульманском «Домострое» XI века, указывалось: «Господь всевышний
предопределил, чтобы одни были нищими, а другие богатыми. Ведь он мог
всех сотворить богатыми, но все же создал два разряда из них, чтобы
выявился сан и почет рабов (божьих) и высшие отделились от
низших»[Кабус-намэ. М., 1953, с. 21.].
Такие мысли, исходящие из поучений Корана, пронизывали сотни
мусульманских сочинений, а также были отражены в официальных
документах, имевших целью возвышение власти, основанной на угнетении
большинства меньшинством. Например, в ярлыке бухарского эмира

Музаффара, выданном бию Мухаммед-Шарифу в 1884 году, читаем: «Так как
творец ночи и дня и всемогущий, (который) «что пожелает, свободно
избирает» (неточная передача 68-го аята 28-й суры Корана, где сказано:
«Господь твой творит что хочет и что свободно избирает». — Л.К.),
(возвысил) сынов рода человеческого по слову своему: «мы превознесли
сынов Адама» (17:72) величием превосходства и вестью: «мы возвышаем
некоторых (одних) из них над другими» (43:31, полный текст см. выше. —
Л.К.), — то и нашу, отмеченную правосудием, особу из среды людей он
утвердил на престоле царства и завоевания стран и устойчивость фигуры
нашей украсил одеждой полного благородства миродержания». А на оттиске
большой круглой государственной печати бухарского эмира, поставленной
на обороте этого ярлыка, значится: «Эмирское достоинство есть
заместительство (халифат) всевышнего господа…»[См.: Семенов А.А.
Очерк устройства центрального административного управления Бухарского
ханства позднейшего времени.- Материалы по истории таджиков и узбеков
Средней Азии (Труды Академии наук Таджикской ССР. Вып. 11. 1954, т.
25, с. 62-63).] «Его величеством, милостивым халифом» обычно называли
бухарского эмира просители и должностные лица в подаваемых ему
заявлениях и документах.
История народов нашей страны давно опровергла учение, по которому
человечеству предначертано вечно жить в обществе, раздираемом
антагонистическими противоречиями, выявила полную несостоятельность
защиты эксплуатации и угнетения человека человеком, так же как и
неустойчивость «фигур», использовавших, подобно бухарскому эмиру,
Коран для своего возвеличения.
История человечества выявила также антигуманную сущность
проповеди нетерпимости к людям другой веры, появление которой в Коране
объясняется как влиянием религий Древнего Востока с характерным для
них отделением людей различных верований друг от друга, так и
условиями острой политической борьбы периода раннего ислама,
отраженными в этой книге. По той же причине в Коране имеются, как мы
уже отмечали, и места, содержащие положения другого рода («в религии
нет принуждения» и т. п.). Но впоследствии богословие стало изображать
проповедь нетерпимости как истину, преподанную Аллахом раз и навсегда.
Согласно этой «истине», «верующие не должны брать себе в друзья
неверных» (3:27; ср. 5:56). «Верующие! — читаем в Коране. — Воюйте с
теми из неверных, которые близки к вам: знали бы они в вас вашу
жестокость…» (9:124; 48:29).
В наше время борьба за мир, национальную независимость и
демократию во всех странах объединяет силы атеистов и людей разных вер
— христиан, мусульман, буддистов, индусов и др. Все они сотрудничают
друг с другом в силу требований жизни, в силу своих высоких
устремлений и чувств.
Учение ислама, делящее людей на правоверных и неверных, а все
страны мира на дар аль-ислам — страны ислама и дар аль-харб — страны
войны, то есть немусульманские страны[Для обозначения областей,
население которых, исповедующее другие религии, находилось в
зависимости от правителей-мусульман и платило им подати (джизью,
харадж), таких, например, как Неджран, Нубия, в мусульманском праве
возникло особое понятие, подчеркивающее их приниженное положение как
существующих на основе капитуляции — «дар ас-сульх».], мешает людям
объединять свои силы.
К. Маркс в статье «Объявление войны», посвященной русско-турецкой
войне, писал: «Коран и основанное на нем мусульманское
законодательство сводят географию и этнографию различных народов к
простой и удобной формуле деления их на две страны и две нации:
правоверных и неверных. Неверный — это «харби», враг. Ислам ставит
неверных вне закона и создает состояние непрерывной вражды между
мусульманами и неверными»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 10, с. 167.].
Учение о «войне за веру» — джихаде (от арабского «усердие»,
«рвение»), или, иначе, газавате (от «газв» — набег), как уже
отмечалось, возникло в раннем исламе в Аравии и детально разработано в
период завоевательных войн Арабского халифата. Под знаменами «войны за
веру» велись войны омейядскими, аббасидскими, фатимидскими и
кордовскими халифами, монгольскими ханами, султанами-мамлюками Египта,
турецкими султанами-халифами и правителями других мусульманских
государств. Так, идея джихада служила султану Махмуду Газневиду
(968-1030) прикрытием для его захватнических походов из Газны
(Афганистан) в Северную Индию, а также Тимуру (1336-1405),
поработившему и в течение десятилетий разорявшему народы многих стран.
Войны между властителями отдельных государств, где господствовали
разные направления ислама, также выдавались за джихад. Им же не раз
объявлялись и кровавые подавления народных антифеодальных восстаний,
например во главе с Бабеком в IX веке. А в 1947 году призывы к
джихаду, в целях разжигания розни между индусами и мусульманами,
широко использовались английскими империалистами в Индии при ее
разделе по религиозному признаку на Индийский Союз и Пакистан.
Однако известны случаи, когда призывы к джихаду служили
выражением народно-освободительной борьбы. В XIX веке идея джихада
была использована в восстании махдистов в Судане против английских
колонизаторов, а в XX веке — в антиимпериалистической борьбе в Ливии,
Алжире, Марокко, Иране, Ираке, Омане.
В наше время еще не перевелись фанатики, сеющие рознь между
людьми, прибегая для этого к Корану, 78-й аят 56-й суры Корана
содержит текст, который часто пишется на его заглавном листе с целью
напомнить, что браться за него мусульманину следует после ритуального
очищения: «К нему прикасаются только чистые». Но смысл этого
предостережения теперь нарочито расширяют. «Правительство Индонезии
запретило продажу столовой посуды, украшенной цитатами из Корана, и
распорядилось конфисковать такую посуду во всех магазинах, — сообщает
корреспондент Франс Пресс. — Это решение, отмечает он, принято под
давлением мусульманского духовенства, обратившегося в официальные
инстанции с запросом, «допустимо ли, чтобы освященной кораническими
текстами посудой пользовались немусульмане, которые могут положить в
нее пищу, запрещенную Мухаммедом?»[Азия и Африка сегодня, 1985, э 3,
с. 48.].
С какой целью это делается, понятно.

x x x

В Коране от имени Аллаха сказано, что «мы ниспослали его, как
арабский судебник» (К., 13:37). Конечно, в нем нет систематического
изложения всех правовых норм и установлений. Но и содержащиеся в

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

годов, подогревавшуюся стремлением французской буржуазии обеспечить
себе надежный путь в Индию и другие страны Ближнего и Среднего
Востока, а тем самым способствовать установлению военно-политической и
торгово-промышленной гегемонии Франции в Европе.
Еще тайно готовясь к этой экспедиции. Наполеон конфисковал в Риме
и установил на борту корабля «Ориент» типографию с арабским шрифтом, а
затем взял с собой в экспедицию арабистов и переводчиков, готовивших
ему обращения на арабском и других языках Востока. Типография,
принадлежавшая Конгрегации пропаганды католической веры, стала
именоваться «Восточная и французская типография» и выпускать
прокламации, заверявшие египтян в любви и верности Наполеона и
французов к Корану и вообще к исламу. Уже в одной из первых таких
прокламаций было сказано: «Во имя бога милостивого, милосердного. Нет
бога, кроме Аллаха. Хвала Аллаху, который не брал себе детей, и не
было у него сотоварища в царстве…»
Таким образом, прокламация начиналась с отрывка из 111-го аята
17-й суры Корана, направленного против тех, кто, нарушая монотеизм
(таухид), допускает возможность наличия у Аллаха сына, дочери да еще
вроде как «сотоварища», соучастника в его вседержавии. Включение этого
аята в прокламацию, написанную Бонапартом «от имени французского
народа, опирающегося на принципы свободы и равенства», имело целью
изобразить «верховного главнокомандующего и эмира французской армии»
как разделяющего и защищающего позиции Корана, ислама и
покровительствующего ему.
Наполеон заявлял жителям Каира, будто он прибыл в Египет лишь для
того, чтобы освободить его население из-под власти тиранов, и что он
«больше, чем мамлюки (фактически правившие Египтом, номинально
подчинявшимся турецкому паше и входившим в состав Османского
султаната. — Л.К.), поклоняется богу всевышнему и почитает пророка его
и великий Коран». Тут же, однако, выясняется, что «час возмездия
настал» для мамлюков потому, что они с пренебрежением относились к
французам, чинили «по отношению к французским купцам различные обиды и
злоупотребления». Из-за этого Бонапарт, изобразив себя стоящим на
страже обиженных, обращаясь к чиновничеству, военной, светской и
духовной бюрократии Египта, «знатным вельможам государства»,
патетически восклицал: «Скажите своему народу, что французы также
истинные мусульмане»[Ал-Джабарти Абд ар-Рахман. Аджаиб ал-асар
фи-т-тараджим ва-л-ахбар (Удивительная история прошлого в
жизнеописаниях и хронике событий). М., 1962, т. III, ч. 1, с. 54,
55.].
Наполеон не напрасно привез в Египет восточную типографию и
ориенталистов, возглавлявшихся молодым арабистом Ж. Марселем
(1776-1854). Однако вскоре ему потребовалась в Египте еще одна
типография. Восточная типография проявила большую активность в
использовании Корана и учений ислама для оправдания французской
агрессии. Привезенные Бонапартом востоковеды следили и за тем, чтобы в
выпускаемых французами на арабском и других восточных языках изданиях
не было оскорбительной для мусульман отсебятины, которая, как мы
знаем, была характерна для ряда ранних переводов и комментариев к
Корану на европейских языках. Если в прокламациях Бонапарта подобные
«вольности» и допускались, то, как правило, в целях политической
саморекламы главнокомандующего. Его отношение к лишению папы римского
светской власти в связи с объявлением в 1798 году Римской республики и
его действия на острове Мальта, захваченном французами в ходе
египетской экспедиции, толковались как проявление дружбы к мусульманам
и ненависти к их врагам.
Писать письма не только мусульманам Каира и Египта, но и видным
деятелям ислама в других странах администрация Наполеона заставляла и
представителей мусульманского духовенства. Так, по словам современника
аль-Джабарти, «французы заставили шейхов написать и отправить письма
(турецкому. — Л.К.) султану и шарифу Мекки». В письмах действия
оккупантов всячески восхвалялись. Писалось, что французы — мусульмане,
что они почитают Коран и пророка, что они помогли паломникам вернуться
(из Мекки и Медины. — Л.К.) домой и почтили их, дали коня пешему,
накормили голодного и напоили жаждущего. Французы с таких писем делали
копии и расклеивали их «вдоль дорог и на перекрестках». Лишь много
позднее в пухлых томах историков Египта можно было прочитать о том,
как в действительности вели себя эти новоявленные «истинные
мусульмане».
Когда обездоленные оккупантами жители Каира подняли против них
восстание, оно было жестоко подавлено. «Французы открыли огонь из
пушек по жилым кварталам, при этом они особенно стремились попасть в
мечеть ал-Азхар (мечеть и высшая богословская школа, основанная в Х
в. — Л.К.), для чего подтянули к тому месту, где она находилась, пушки
и ядра… После очередной ночной стражи (то есть обхода стражниками
кварталов Каира. — Л.К.) французы ворвались в город и, как поток, не
встречая никакого сопротивления, подобно дьявольскому войску, прошли
по переулкам и улицам, разрушая все преграды на своем пути… Послав
вперед группы пеших и конных, французы проникли в мечеть ал-Азхар,
причем въехали туда верхом, а пехотинцы ворвались, как дикие козы. Они
рассыпались по всему зданию мечети и по двору и привязали лошадей
своих к кибла (к нише, указывающей сторону поклонения молящихся во
время молитвы — к Мекке, Каабе. — Л.К.). Они буйствовали в галереях и
проходах, били лампы и светильники, ломали шкафы студентов и писцов,
грабили все, что находили из вещей, посуды и ценностей, спрятанных в
шкафах и хранилищах. Разорвав книги и свитки Корана, они разбрасывали
обрывки по полу и топтали их ногами. Они всячески оскверняли мечеть:
испражнялись, мочились, сморкались, пили вино, били посуду и бросали
все во двор и в сторону, а если встречали кого-нибудь — то раздевали и
отнимали одежду».
Немало мечетей было разрушено французами. «Так, они полностью
снесли мечеть, расположенную около моста Инбабат ар-Римма, разрушили
мечеть ал-Макасс… Они вырубили множество пальм и деревьев для
сооружения укреплений и траншей, разрушили мечеть ал-Казруни…
вырубили деревья в Гизе… В ал-Хилли и Булаке французы вырубили
пальмы, разрушили много домов…»
Начались массовые казни тех, кто был причастен к восстанию, а

вслед за этим появились новые прокламации, образцы все более широкого
использования Корана, учения ислама в интересах агрессора. Жестокое
усмирение восставших изображено было в обращениях Бонапарта как
исполнение им божественной воли, это-де «бог покарал их за их действия
и дурные намерения».
Быстро перейдя от обороны к новому наступлению, Бонапарт стал
поучать египтян: «Всякий разумный человек знает, что мы не делаем
ничего, что бы не совпадало с волей бога всевышнего и славного, с
желаниями и предписаниями его. Кто сомневается в этом — неразумен и
слеп».
Обращаясь же к мусульманским богословам и законоведам, он тут же
потребовал, чтобы они сообщили «народу, что бог еще до создания мира
предначертал гибель врагам ислама и уничтожение всех крестов
(христианства! — Л.К.) от моих (Бонапарта! — Л.К.) рук. Еще до
создания мира предопределил он, что я приду с запада на египетскую
землю, чтобы, погубив тех, кто установил на ней гнет тирании,
выполнить его волю. Разумный человек не сомневается в том, что все это
делается по воле бога и так, как он хотел и предопределил».
Сейчас, почти через два столетия после того, как все это сочинено
и опубликовано, когда мы знаем, кем и в каких целях это доводилось до
сведения жителей Каира, многое воспринимается как стоящее на грани
издевательства, глумления над религиозными убеждениями оккупированного
населения Египта. А ведь писались такие прокламации с коварным
расчетом: мусульманин, привыкший к аятам Корана, не отличит, где тут
привычные слова священного текста, а где закамуфлированные призывы к
покорности завоевателям. Действительно, тут подобраны слова, мысли,
близкие, например, такому аяту: «Скажи: «Не постигнет нас никогда
ничто, кроме того, что начертал нам Аллах. Он — наш покровитель!» И на
Аллаха пусть полагаются верующие!» (К., 9:51). Выбран же этот аят был
не случайно, ибо в Коране нет единства в вопросе о предопределении и
свободе или зависимости человеческой воли. Порой даже соседние аяты
одной и той же суры противоречат друг другу. Так, если 81-й аят 4-й
суры Корана гласит: «Что постигло тебя из хорошего, то — от Аллаха, а
что постигло из дурного, то — от самого себя», то в предшествующем
80-м аяте утверждается иное, исходящее из положения, что все
происходящее предопределено высшей силой, оно записано от века,
начертано и от него никуда не денешься. Читаем: «Где бы вы ни были,
захватит вас смерть, если бы вы были даже в воздвигнутых башнях. И
если постигнет их хорошее, они говорят: «Это — от Аллаха», а когда
постигнет их дурное, они говорят: «Это — от себя». Скажи: «Все — от
Аллаха».
Вместе с тем в наполеоновских прокламациях мысли, соответствующие
кораническим, изложены так, чтобы нельзя было заподозрить, будто
писавший нарочито подражает Корану, пытается заменить его
«несотворенное» всесовершенство своими человеческими потугами. Ибо в
исламе и в быту мусульман это осуждалось.
Современник этих событий известный летописец Египта Абдаррахман
аль-Джабарти (1754-1826) в названном выше труде[Арабский текст
четырехтомного труда аль-Джабарти «Аджа’иб аль-асар» был опубликован в
Каире в 1297 г. хиджры (1880). В 1888-1894 гг. там же издан его
французский перевод, сделанный четырьмя учеными-египтянами.] тщательно
собрал и опубликовал прокламации Бонапарта и его соратников и
преемников в Египте и таким образом дал возможность убедиться в том,
что, стремясь за счет египетского народа обеспечить капиталистическое
процветание Франции, ее прогресс, Бонапарт в то же время играл на
древних и средневековых пережитках, проявлял явную заинтересованность
в сохранении в оккупированной им стране отсталости, фанатизма. Да еще
завершал свои коварные прокламации успокаивающим приветствием —
священным словом «мир»!
Лев Африканский жил почти на три столетия раньше Бонапарта, но
как отличается от наполеоновского его отношение к Африке и ее народам.
В одном лишь сходство: и тот и другой, хотя и в разной мере и по
различным причинам, придерживались догматических взглядов на Коран как
на книгу, считающуюся несотворенной. Однако Лев Африканский делал это,
будучи воспитан в мусульманском медресе, а Бонапарт — боясь
оступиться, допустить то, что могло бы повредить его агрессивной
миссии главнокомандующего — «эмира французской армии»; это же
диктовало его заверения в особой любви к Корану…
Однако у нас нет возможности углубляться в эту малоосвещенную,
хотя и интересную тему. К тому же, завершая этот раздел, следует
остановиться еще на некоторых немаловажных моментах.
В период Возрождения и в Новое время одновременно с первыми
переводами Корана на европейские языки все чаще стали публиковаться и
образцы арабского текста Корана (особенно первой суры — «Фатихи»), а
также посвященные Корану работы. Последние, как правило, носили
характер полемических трактатов. Судя по изданиям, выходившим в
Италии, сама возможность публикации арабского текста Корана и даже его
перевода ставилась римско-католической церковью в зависимость от
наличия подобного, обычно миссионерско-полемического, комментария.
Близки этому были и установки протестантизма.
Духовенство всех церквей по-прежнему беспокоило наличие в Коране
критики едва ли не главных догматов христианства: учения о троице,
божественной природе Иисуса Христа, Марии как богородицы и т. п.
Причем их особенно беспокоило то, что эта критика содержится в книге,
которая сама учит, что она есть «книга бога, священная книга,
божественное слово» и т.д. Именно этим и объясняется столь позднее
издание арабского текста Корана в Европе. Даже более века спустя после
названного нами латинского перевода Корана, вышедшего в 1543 году, а
вслед за ним и его перевода на итальянский язык — «L’Alcorano di
Macometto» (Венеция, 1547) и на французский язык А. Дю Рие (первое
издание — Париж, 1649), «собор римских цензоров при папе Александре
VII (1655-1667) наложил, для католиков, формальное запрещение на
всякое издание или перевод Корана»[Крымский А. История арабов и
арабской литературы, светской и духовной (Корана, фыкха, сунны и пр.).
— Труды по востоковедению, издаваемые Лазаревским институтом восточных
языков. Вып. XV. М., 1911, ч. 1, с. 197.]. В этих условиях и
напечатанный в Гамбурге. (в Германии) протестантским богословом и
ориенталистом, почетным профессором Гессенской академии наук А.
Гинкельманом (1652-1695) арабский текст Корана («Alcoranus») был
снабжен титульным листом, содержавшим оскорбительное для мусульман
указание, будто издаваемая книга — произведение ложного пророка
(pseudo prophetae).
Интерес к Корану и требования папской пропаганды все же вынудили

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45