Рубрики: РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

книги про религию

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

наложница ударила ат-Танухи ножом и отрубила ему голову, а затем сама
бросилась в пропасть. Она расшиблась о камни и погибла.
…Марван от этого рассвирепел и приказал перебить всех воинов
крепости. Им отрубили головы, и ни один из них не уцелел. После этого
Марван разослал свою кавалерию по земле Хамзина и конники разрушили
более 300 их селений».
Так было, к сожалению, не только в Хамзине…
Упорное героическое сопротивление гнет арабских халифов встречал
повсеместно в Грузии, Армении, Азербайджане и в Средней Азии. В
Фергане, Семиречье и на средней Сырдарье против халифов и их
наместников поднимались восстания, перед которыми оказывались
бессильными карательные экспедиции завоевателей. Горные области Грузии
халифам вообще не удалось покорить.
Несмотря на угрозу суровой расправы, население, обращенное в
ислам во время набега войск, возвращалось к старому культу, когда
чужеземцы уходили. Об этом свидетельствует, например, история Бухары
Абу Бекра Мухаммеда ибн Джафара ан-Наршахи (ум. в 959 г.)[Труд
Наршахи, написанный по-арабски, сохранился в дважды сокращенном
переводе (на фарси), сделанном в XII в.],рассказывающего о действиях
военачальника Халифата Кутайбы ибн Муслима, начавшего военные действия
в Мавераннахре[Мавераннахр («Заречье») — название области на
северо-востоке от Иранского плоскогорья, между Амударьей и Сырдарьей;
один из важнейших городов Мавераннахра — Бухара.] около 705 года.
Наршахи писал, что, когда войска Кутайбы занимали Бухару, «каждый
раз жители Бухары принимали ислам и снова, по уходе арабов, отступали
от принятого вероучения. Кутайба трижды обращал их в мусульманство, но
они снова отступали и становились неверными. Наконец в четвертый раз
Кутайба после борьбы взял город; с большим трудом ввел он там открытое
исповедание ислама и водворил мусульманство в сердцах жителей. Кутайба
всячески принуждал их, и все открыто, по наружности придерживались
ислама, а в душе оставались идолопоклонниками. Наконец Кутайба принял
решение и приказал жителям Бухары отдать половину своих жилищ арабам,
чтобы арабы смешались с ними и могли знать о их жизни и чтобы жители
Бухары по необходимости сделались мусульманами. Таким образом Кутайба
водворил ислам и подчинил жителей Бухары постановлениям шариата. Он
построил мечети, уничтожил признаки идолопоклонства и обычаи
гебров[Иначе — огнепоклонников, последователей среднеазиатского
«зороастризма». От слова «гебр» происходит получивший широкое
распространение термин «гяур» (по-турецки «gavur» — неверный,
немусульманин. — Л.К.).]. Он наказывал каждого, кто нарушал
постановления шариата»[Наршахи М. История Бухары. Ташкент, 1897, с.
62-63.].
Но хотя Кутайба и приказал жителям Бухары каждую пятницу
собираться на молитву в соборной мечети, построенной в крепости Бухары
на том месте, где раньше было капище идолов, эта мера также не дала
большого эффекта. Чем иным можно объяснить, что в дополнение к
административному нажиму был пущен в ход подкуп. Призывая население на
молитву, объявляли, что «каждому, кто придет, он (Кутайба ибн Муслим)
заплатит два дирхема»[Дирхем — серебряная монета, одна двадцатая
динара.]. Но положение завоевателей и от этой меры не стало
безопасным. Арабам пришлось ходить в эту мечеть вооруженными.
Однако с помощью подкупа, по-видимому, удалось внести разлад
среди населения, воздействовать на владельцев «замков», которые были
связаны со старым жречеством и искали путей к сохранению своего
привилегированного положения. «Однажды, в пятницу, — сообщает Наршахи,
— мусульмане пришли к воротам замков и стали звать обитателей на намаз
джума (пятничный); мусульмане настойчиво требовали, чтобы те шли.
Тогда обитатели замков стали бросать с крыш камнями в мусульман.
Завязался бой…»[Наршахи М. История Бухары, с. 64.]

x x x

Экономические и политические причины, наряду с угрозой
физического истребления, являлись важнейшими факторами,
способствовавшими вытеснению исламом старых религиозных культов и в
такой стране, как Индия. Была здесь и специфическая причина. Поскольку
завоеватели-мусульмане, устанавливая свое господство, не считались с
кастовой системой, то многие, особенно представители низших каст,
усматривали в принятии ислама средство к освобождению от этого
тяжелого для них древнего установления. Впрочем, даже многие века
правления в Индии монархов, государственной религией которых был
ислам, не привели к уничтожению этой консервативной системы. Только в
1950 году, когда Индия была объявлена республикой, неравноправие каст
и все виды кастовой дискриминации были официально отменены, хотя
пережитки их чувствуются и поныне.
Ислам распространялся и мирным путем, но этот процесс почти
повсеместно шел сравнительно медленно; есть страны, где он незавершен
и в наши дни.
Успеху ислама в Средней Азии и на Кавказе способствовало и то,
что местной религии, которая соответствовала бы требованиям
феодального общества, здесь в то время не существовало. Ни
распространенная в Средней Азии и Азербайджане форма зороастризма, ни
другие религии, например манихейство, буддизм, этому не отвечали. К
тому же ислам, формировавшийся в период установления классового
общества, сравнительно легко приспосабливался к особенностям новых
мест его распространения. Способствовало этому и сохранение в нем
специфической обрядности религий Древнего Востока, в частности
характерного для зороастризма требования ритуальной чистоты верующего.
На формирование и развитие ислама определенное воздействие
оказали культы и религиозно-философские системы, издавна известные в
Иране, Средней Азии, на Кавказе, в Египте, Северной Африке и в других
областях.
Однако распространение ислама как новой религии в Халифате
сопровождалось усилением гнета завоевателей. Это ощущение было тем
сильнее, чем выше по своему развитию были народы, вошедшие в состав
Халифата. Не случайно жесткость установленного режима остро
воспринималась в Закавказье, Средней Азии, Иране, в областях, ранее

подвластных Византийской империи, в Испании. Чтобы не быть
поглощенными завоеванными народами, имевшими более высокую культуру,
не раствориться среди них, арабы в этих странах даже обособлялись в
быту, носили особую одежду и т. п. А борцы против захватчиков
воспевались здесь в сказаниях и песнях как герои, защитники родной
земли. В Армении, например, постепенно сложился большой цикл таких
сказаний, известный по имени его главного героя — легендарного
богатыря Давида Сасунского. В Испании, где борьба против господства
арабских феодалов приняла характер длительной народно-освободительной
войны — реконкисты, она тоже отразилась в устном поэтическом
творчестве, в том числе в героическом эпосе «Песнь о моем Сиде».
Схожие мотивы содержатся во французском эпосе «Песнь о Роланде».
История Халифата богата событиями в любой сфере человеческой
деятельности, в том числе в культуре, науке, технике. Что же касается
колыбели ислама — Хиджаза, Аравии, то здесь больших позитивных перемен
не произошло. Даже центр Халифата не пробыл и трех десятилетий в
Медине. С 661 года столицей стал Дамаск, а с 750 года — Багдад; затем
появились столицы параллельных халифатов: с 756 года — Испанского в
Кордове, с 909 года — Фатимидского в Каире, а позднее, после
уничтожения монголами Багдадского халифата в 1258 году, с 1261 года —
новый Аббасидский халифат с центром в Каире и с 1517 года — Османский
с центром в Стамбуле… «С началом внешних завоеваний тысячи
кочевников, в основном кочевой бедноты, утратившей средства
производства, переселились в соседние страны. Отток значительной массы
кочевого населения с территории Аравийского полуострова в еще большей
степени замедлил процесс разложения общинно-родового строя в кочевом
обществе Аравии. Его дальнейшее развитие в рамках государства зависело
главным образом от контактов кочевников-скотоводов с развитым в
классовом отношении оседлым земледельческим и торговым населением
страны. В результате кочевое общество Аравии было обречено на
воспроизводство традиционных форм производственных отношений и
родо-племенной структуры»[Негря Л.В. Общественный строй Северной и
Центральной Аравии в V-VII вв., с. 117-118.].
Все это не могло не оказать влияния на то, как происходило
собирание и составление Корана.

Глава II. СОСТАВЛЕНИЕ, ИЗУЧЕНИЕ И ПЕРЕВОДЫ КОРАНА

Собирание и составление Корана

Из учений и взглядов, возникших в период пророческих движений,
имевших место в Аравии в первой половине VII века, до нас в наибольшей
мере дошли лишь те, что проповедовались ханифами-мусульманами в Мекке
и Медине. Они получили отражение в Коране, книге, составление которой
стало возможным и даже, не будет преувеличением сказать,
государственно и общественно важным после образования в Медине
Арабского халифата (632) и начатых им широких завоевательных войн.
Уже при первых халифах арабы во время завоеваний столкнулись не
только с военными силами своих противников, но и с развитыми
культурами Ирана, Византии и других стран, которые имели сложившиеся
феодальные формы государственного управления и правовые нормы,
регулировавшие их общественную жизнь. Когда эти области стали
подвластны Халифату, возникла необходимость создать в них подчиненный
арабам административный аппарат и выработать соответствующие
юридические нормы. Нужно было подчинить определенному распорядку и
жизнь самих арабов во всех областях Аравии, в том числе в тех, где,
как показал учиненный в первые годы Халифата разгром последователей
пророков Мусейлимы, Асвада, Тулейхи, существовали сильные
сепаратистские тенденции. Беспокоила халифов, по-видимому, и
необходимость не допустить растворения арабов среди завоевываемого ими
населения за пределами Аравии, где они стали подвергаться все более
сильному влиянию местного населения; не только перенимать их военные
достижения (что, как правило, было выгодно завоевателям), но и знать и
тем более учитывать их языки, обычаи, верования, правовые
установления, культурные навыки, взгляды.
Поскольку официальной идеологией Халифата стал ислам, с ним
должны были быть согласованы как новые, так и старые
правоустановления, вернее, те из них, которые сохранялись и
приспосабливались к нуждам арабского государства. В силу таких
практических требований стали разрабатываться нормы мусульманского
права, создаваться богослужебные руководства, закладываться основы
будущей литературы ислама, его священных книг. Самой ранней из них
явился Коран, в своем содержании еще почти целиком связанный с
Аравией. Корану-книге предшествовали и сопутствовали записи
законодательного и богослужебного значения, существовавшие частью, как
можно судить по преданию, уже при первых халифах. Некоторые из них
восходили к аналогичным записям проповедников раннего ислама или
ханифизма в Мекке и Медине. Таким записям — «чтениями» — придавалось
значение руководства, хотя тексты разных записей не были согласованы
и, как отмечают предания, по одним и тем же вопросам в них имелись
противоречия. С распространением ислама и власти халифов на большой
территории наличие противоречивых записей могло дать повод к
отклонениям в богослужебной и законодательной практике, привести к
нежелательным для центральной власти осложнениям. Поэтому возникла
необходимость устранить разноречивые списки и составить единый свод
записей, придав ему характер восходящего к Аллаху канонического
писания — Корана.
О большом значении, которое придавалось составлению такого свода,
можно судить по тому, что этим делом руководили представители правящих
кругов во главе с халифом. Согласно преданиям мусульман-суннитов,
первым инициатором составления откровений Аллаха, передававшихся
покойным пророком Мухаммедом, был купец, а затем один из энергичных
руководителей мединского объединения мусульман — халиф (с 634 г.) Омар
ибн аль-Хаттаб, посоветовавший своему предшественнику халифу Абу Бекру
дать по этому поводу соответствующее распоряжение. Абу Бекр согласился
и поручил это дело 22-летнему мединцу Зейду ибн Сабиту, в последние
годы жизни пророка Мухаммеда состоявшему при нем в качестве писца.
Выполняя поручение халифа, Зейд, судя по преданию, собрал и
сличил разрозненные записи, делавшиеся им и другими лицами на плоских
костях, камнях, коже, пальмовых листьях, на всем, что использовалось
тогда для письма. Кроме того, он стал записывать рассказы
современников Мухаммеда, тех, кто помнил, сохранил в своей памяти
«откровения Аллаха». Все это, заново просмотренное Зейдом и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

дни. Согласно вере, сокрытый имам жив, без него немыслимо
существование не только общины имамитов, но и всего человечества,
земли, мира. Как писал ан-Наубахти, теолог IX века, современник
Мохаммеда аль-Махди, «если бы земля осталась», без исчезнувшего имама
даже лишь «на час, то она погрузилась бы (во мрак) вместе с теми, кто
(обитает) на ней»[Ал-Хасан ибн Муса ан-Наубахти. Шиитские секты (Фирак
аш-ши’а). М.,1973, с. 190-191.]. «И ни нам, ни одному из верующих не
дозволено избирать имама по (своему) суждению и выбору… И имам лучше
знает себя и свое время, чем мы»[Там же, с. 191.].
Поэтому же он — «господин времени» — находил и находит, согласно
вере имамитов, того или тех, через которых он считает возможным и
нужным, оставаясь сокрытым, подобно мечу, «вложенному в ножны»,
выразить свою волю, передать свое решение.
Все это показывает, сколь проницательно основоположники марксизма
писали об «уступках политеизму», которые характерны для
монотеистических религий.
Можно было бы привести множество примеров, показывающих, сколь
широки «прерогативы» в исламе и лиц, имеющих своих исторических
прототипов, которых верующие оценивают как святых. Остановимся лишь на
нескольких. Впрочем, как увидит читатель, «успеху» действий этих лиц в
немалой степени способствовала доверчивость почитавших их людей, не
знавших действительных причин такого грозного явления природы, как,
например, землетрясение.
В первом случае речь пойдет об известном шейхе мусульманского
мистического (суфийского) ордена накшбанди шейхе Абу Язиде Бистами
(ум. ок. 878 г.). В прославляющем его произведении «Свет наук» («Hyp
аль-улум»), приписываемом крупному шейху Х-XI веков Абу-ль-Хасану
Харакани, читаем, как однажды этот шейх сказал: «О боже, уведоми землю
о любви моей!» Земля затряслась. Некто сказал: «О шейх, земля начала
трястись!» — Он ответил: «Да, ее уведомили!»[Hyp аль-улум. — Иран.
1929, т. 3, с. 212 (перевод).].
Второй случай относится к первой половине XIX века, к первому
имаму Дагестана и Чечни Гази Мухаммеду, призвавшему горцев к борьбе
против царизма под лозунгом газавата (джихада). В «Хронике Мухаммеда
Тахира аль-Карахи» рассказано, как после неудачной для Гази Мухаммеда
битвы под Хунзахом «некоторые люди из гимримцев в их мечети после
полуденной молитвы говорили в присутствии Гази Мухаммеда: «Этот привел
в движение великие междоусобицы и сделал мир тесным для народа». Они
как бы упрекали Гази Мухаммеда. Тогда Гази Мухаммед, рассерженный и
обиженный их словами, закричал: «Аллах, Аллах»[Глосса: «А в другом
рассказе — и сказал Гази Мухаммед: «Меня не заботит, как бы не
перевернулся мир, так или этак», и он повернул рукой направо и налево,
и мечеть задвигалась, как его рука, направо и налево, и испугались
те…» и т. д.]. И затряслась мечеть. Те устрашились и сказали:
«Давайте же покаемся». Гази Мухаммед быстро встал и сказал: «Я уже
покаялся раньше» — и ушел к себе домой. Это было то сильное
землетрясение, которое произошло в Дагестане в то время, в ту
эпоху»[Хроника Мухаммеда Тахира ал-Карахи. М.-Л., 1941, с. 52.].
Итак, ислам — религия, изобилующая многими противоречивыми и не
всегда достаточно изученными представлениями. Не составляет в этом
отношении исключения и его главная книга — Коран. Так, в одних его
аятах существование Аллаха доказывается тем «знамением», что птицы
держатся в воздухе, летают, их, утверждает Коран, «поддерживает только
Аллах» (К., 16:81). В других — содержатся представления гораздо более
сложные, заставляющие вспомнить религиозно-философские постулаты
гностиков или близких им течений, вроде: «Аллах есть свет небес и
земли» (24:35). Не случайно именно это положение Корана стало особенно
часто разъясняться богословами XX века.
С этой сложностью Корана, как и с его противоречиями и
разностильностью, нельзя не считаться. Их правильному пониманию
помогает обращение к истории ислама.
О том же, чем подкупали мусульман, чтобы те, обращаясь к Корану,
выучили первый «столп» вероучения, может сказать такой хадис,
возводимый к пророку Мухаммеду: «Посланник Аллаха… сказал: «Кто
десять раз прочтет до конца: «Скажи: «Он — Аллах — един…» (то есть
1-й аят 112-й суры Корана «аль-Ихлас» — «Очищение». — Л.К.), тому
Аллах выстроит дом в раю». Умар б. ал-Хаттаб (Омар, впоследствии
второй халиф. — Л.К.) спросил: «А если мы это сделаем многократно?»
Посланник Аллаха ответил: «(Тогда) Аллах сделает еще больше и
лучше»[Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам. Завоевание Египта, ал-Магриба и
ал-Андалуса. М., 1985, с. 323. Впрочем, этот хадис из обширного
раздела «Асхабы посланника Аллаха… которые приехали в Египет и в
передаче хадисов от которых люди сотрудничают, но которых они считают
не вполне достойными доверия в отношении хадисов» (там же, с.
281-347).].
Сколь бы ни был достоин или недостоин доверия этот хадис,
возведенный к пророку Мухаммеду и Омару ибн аль-Хаттабу, он мог быть
рассчитан только на тех, кто слепо верил в возможность весьма
облегченного получения райских благ. Таких людей, даже судя по Корану,
в то время едва ли было чрезмерно много. К тому же факты убеждают, что
вера в рай и ад у большинства арабов еще только выделялась из довольно
смутных представлений о посмертных блужданиях души человеческой.
Впрочем, мы еще вернемся к этому. Сейчас же продолжим
ознакомление с тем, что сказано в Коране об атрибутах (сифат),
свойствах Аллаха.
Не раз в Коране утверждается, что Аллах знает все, что есть на
небе и на земле, все тайное и явное. «Поистине, от Аллаха не скрыто
ничто на земле и на небе» (К., 3:4). «Аллах лучше знает
несправедливых! У него — ключи тайного; знает их только он. Знает он,
что на суше и на море; лист падает только с его ведома, и нет зерна во
мраке земли, нет свежего и сухого, чего не было бы в книге ясной (в
Коране. — Л.К.). И он — тот, который успокаивает вас ночью и знает,
что вы добываете днем… Потом (после того, как завершился
«назначенный срок» вашей земной жизни. — Л.К.) — к нему ваше
возвращение, потом он (на страшном суде. — Л.К.) сообщит вам, что вы
делали. Он — властвующий над своими рабами, и посылает он над вами
хранителей («благородных писцов», записывающих добрые и злые дела и

помыслы каждого: «Знают они, что вы делаете». 86:10-12. — Л.К.). А
когда приходит к кому-нибудь из вас смерть, наши посланцы (наблюдая и
ничего не упустив, завершив миссию невидимых лазутчик-овосведомителей.
— Л.К.)… возвращены будут к Аллаху… О да, у него власть, и он —
самый быстрый из производящих расчет!» (К., 6:58-62).
Таким образом, «всезнание», «всеведение» Аллаха не нейтрально:
следя за каждым, он предпринимает и соответствующие меры
воздействия-наказания или награды, обещает ничего не оставить без
последствий. С помощью организованного им сыска, требующего огромного
числа тайных ангелов-осведомителей, получив от них надлежащий отчет,
Аллах намерен рассчитаться с каждым. «От него не утаится вес пылинки в
небесах и на земле, и меньшее этого, и большее этого…» (К., 34:3).
«Он совершенно знал вас и тогда, когда созидал вас из земли, и тогда,
когда вы были зародышами в чревах матерей ваших» (53:33). «Мы, —
говорит Аллах, — самый верный из счетоводцев» (21:48).
Зная жизнь каждого человека, каждой твари, Аллах, по Корану,
знает и то, когда наступит «час» — последний, смертный час. «Поистине,
у Аллаха ведение о часе: он низводит дождь и знает, что в утробах, но
не знает душа, что она приобретет завтра, и не знает душа, в какой
земле умрет. Поистине, Аллах — ведущий, знающий!» (К., 31:34). «Аллах
знает, что несет всякая самка, насколько сжимаются и насколько
увеличиваются утробы. Ведь всякая вещь у него по мере» (К., 13:9).
Людей, животных — всех знает Аллах, ничто не скроет их чувств и
намерений от него. «Ужели, — когда укрывают они сердца свои, чтобы
утаиться от него, — ужели — в то время, когда закутываются они своими
одеждами — не знает он того, что скрывают они, как и того, что
показывают? Он знает внутренность сердец» (11:5-7). Еще Адаму, первому
человеку, сотворенному Аллахом, «он сказал: «Разве я вам не говорил,
что знаю скрытое на небесах и на земле и знаю то, что вы
обнаруживаете, и то, что скрываете?» (К., 2:31). «Поистине, Аллах
знает скрытое на небесах и на земле! Аллах видит то, что вы делаете!»
(К., 49:18). Аллах «знает, что входит в землю и что выходит из нее;
что нисходит с неба и поднимается на него» (К., 34:2). «Разве ты не
видишь, что Аллах знает то, что на небесах и что на земле? Не бывает
тайной беседы трех, чтобы он не был четвертым, или пяти, чтобы он не
был шестым; и меньше, чем это, и больше, без того, чтобы он не был с
ними, где бы ни были они. Потом сообщит он им, что они делали, в день
воскресения: ведь Аллах о всякой вещи знающ!» (К., 58:8). По словам
Аллаха: «Мы создали человека и знаем, что внушает ему душа его: мы к
нему ближе его шейной жилы» (50:15). Объемля всех и все «своим
знанием» (65:12), Аллах определяет «решение» судьбы каждого (40:12).
Он заранее знает их поступки, за которые в дальнейшем с них же
спрашивает и наказывает. Эта божественная «логика» давно вызывала
немало недоумений, что нашло отражение во многих произведениях
деятелей науки и литературы стран распространения ислама. Еще в первой
половине IX века именно эти недоумения получили выражение в
упоминавшемся нами рационалистическом течении мутализитов, сторонники
которого учили о свободе человеческой воли и отрицали догматы о
предопределении и несотворенности Корана. И хотя это течение вскоре
было разгромлено, но критика догм и учений ислама не утихала, что
отразилось, в частности, в народном творчестве на разных языках,
например, на тех, на которых говорили и писали в Аббасидском халифате.
Великий поэт и ученый Омар Хайям (ок. 1048 — между 1123-1131) родом из
Нишапура (Иран), в одном из приобретших большую популярность
четверостиший (рубай), обращаясь к Аллаху, писал:

Ты расставляешь западни на всех путях моих,
Грозишь убить, коль попадусь я вдруг в одну из них,
Ты сам ведь ставишь западни! А тех, кто в них попал,
Бунтовщиками ты зовешь и убиваешь их?

(Перевод В. Державина)

Как математику и астроному, труды которого составили эпоху в
точных науках, Омару Хайяму особенно претила непоследовательность
всевышнего. Да и кто такие люди, если все их действия и помыслы
заранее известны ему, предопределены?

Кто мы? Куклы на нитках, а кукольщик наш — небосвод.
Он в большом балагане своем представленье ведет.
Нас теперь на ковре бытия поиграть он заставит,
А потом в свой сундук одного за другим уберет.

(Перевод В. Державина)

Мутазилиты и те, что следовали за ними и высказывали вольнодумные
взгляды, выступали и против антропоморфизма, проявлений которого
немало в Коране. Действительно, у каждого, кто обращается к образу
всевышнего в Коране, объемлющего «своим знанием все вещи» (6:80),
невольно встает вопрос: а чем же он познает, при помощи чего он
«всеведущ»? И вот оказывается, что он антропоморфен, у него те же
органы чувств, что и у тех, кто трудился над собиранием и составлением
Корана.
Аллах прежде всего обладает зрением и слухом, он «слышащий,
видящий» (22:60; 31:27; 42:8; 58:1), «слушающий, видящий» (К., 40:21),
«всеслышащий, всевидящий» (К., 17:1). Что же Аллах видит? «Аллах видит
рабов!» (К., 40:47), он «видит своих рабов» (К., 3:19). Аллах не схож
с богами родо-племенного общества, считавшимися с родственными
отношениями, и в этом помогают ему органы чувств. Коран говорит тем,
кто не уверовал в Аллаха: «Не помогут вам ни ваши родственники, ни
ваши дети в день воскресения (страшного суда. — Л.К.). Он разделит вас
(отделит одних от других. — Л.К.): Аллах видит то, что вы делаете!»
(К., 60:3).
Видя то, что делают люди, Аллах, по словам Корана, может помочь
им или, напротив, помешать, наказать их. Так, к своему пророку Дауду
Аллах благоволил: «Мы смягчили ему железо: «Делай спускающиеся вниз
(укрывающие бойца брони, кольчуги. — Л.К.) и размеряй панцирь. Делайте
благое, я ведь вижу то, что вы делаете!» (К., 34:10). Но, оказывая
Дауду покровительство, Аллах подчеркивает, что ценит выражаемую ему
благодарность, вспоминая и одобряя за это не только самого Дауда, но и
его «род»: «Немногие из моих рабов благодарны!» (К., 34:12). И в
познании этого обстоятельства Аллаху, по Корану, помогает зрение. Тому
свидетель история пророков, суть которой сжато изложена в 5-й суре.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Мусе, и Исе: «Держите прямо веру и не разделяйтесь в ней!» (К.,
42:11).
«Не в том благочестие, чтобы вам обращать свои лица в сторону
востока и запада, а благочестие — кто уверовал в Аллаха, и в последний
день, и в ангелов, и в писание, и в пророков, и давал имущество,
несмотря на любовь к нему, близким, и сиротам, и беднякам, и путникам,
и просящим, и на рабов, и выстаивал молитву, и давал очищение, — и
исполняющие свои заветы, когда заключат, и терпеливые в несчастий и
бедствии и во время беды, — это те, которые были правдивы, это они —
богобоязненные» (К.,2:172).
Из этой тяжеловатой тирады видно, что ее автор представлял, сколь
социально пестро положение тех, кого призывали к благочестию. Это и
рабы, и бедные странники, просящие подаяния, а наряду с ними любящие
деньги скопидомы, неохотно расстающиеся с нетрудовой копейкой, и те,
кого призывают к платежу очистительной милостыни — своего рода
филантропическому жесту, часто еще и в наше время возвеличиваемому до
акта высокого гуманизма. Объединяя людей по религиозному признаку,
ислам не устранял социальных противоречий между его сторонниками. Явно
обращаясь к неимущим, Коран говорит: «Верующие! Повинуйтесь Аллаху,
повинуйтесь посланнику сему и тем из вас, которые имеют власть»
(4:62). Отсюда ясно, что ислам, согласно Корану, ставил в неравное
положение того, кто, обладая властью, призывал повиноваться Аллаху и
посланнику его, и того, кто обязывался повиноваться помимо Аллаха и
его посланника еще и тем, кто имеет власть.
Нам уже довелось приводить аяты Корана, из которых следовало, что
в них отстаивается эксплуататорское общество, неравенство, классовый
гнет, рабство, которые выданы за установления Аллаха. «Мы, — говорится
от лица бога в Коране, — раздаем… жизненные потребности в этой
дольней жизни, возвышаем одних над другими в степенях, так что одни…
держат других подвластными себе невольниками» (43:31).
Частная собственность, неравенство решительно защищаются Кораном,
они изображаются в нем как «милость Аллаха». «Аллах дал вам
преимущество одним перед другими в жизненном уделе. Но те, кому дано
преимущество, не вернут своей доли тем, кем овладела их десница (то
есть тем, кто стал их невольниками. — Л.К.), чтобы они оказались в
этом равными» (К., 16:73). И несмотря на это, первые, богатые, боятся
вторых. «Есть ли у вас из тех, кем овладели ваши десницы, сотоварищи в
том, чем мы (Аллах. — Л.К.) вас наделили, и вы в этом равны? Боитесь
ли вы их так, как боитесь самих себя?» (К., 30:27). Коран
предупреждает неимущих, чтобы они не пытались изменить свое тяжелое
положение путем какого бы то ни было посягательства на собственность
богачей. «Не засматривайтесь очами твоими на те блага, какими наделяем
мы [Аллах] некоторые семейства…» (20:131). Бедность, тяжкие
человеческие страдания, социальная несправедливость, рабство и т.п. —
все это, по Корану, благодеяния Аллаха.
Прогрессивные общественные идеалы на Востоке и Западе с давних
времен коренным образом расходились с этими основными положениями
Корана. Так, Низами Гянджеви во второй книге поэмы «Искандер-намэ»
нарисовал социальную утопий — город счастливых, общество, где все
равны, нет богатых и бедных, нет социального гнета, эксплуатации
человека человеком. Жители этого города рассказывают Искандеру
(Александру Македонскому), герою поэмы Низами:

Если кто-то из нас в недостатке большом
Или в малом, и если мы знаем о том,
Всем поделимся с ним. Мы считаем законом,
Чтоб никто и ни в чем не знаком был с уроном.
Мы имуществом нашим друг другу равны.
Равномерно богатства всем нам вручены.
В этой жизни мы все одинаково значим.
И у нас не смеются над чьим-либо плачем,
Мы не знаем воров; нам охрана в горах
Не нужна. Перед чем нам испытывать страх?

(Перевод К. Липскерова)

В этом городе счастливых нет неравенства и угнетения человека
человеком, насилия и рабства, выдаваемых Кораном за божественные
установления. Не зная краж и грабителей, этих неизбежных спутников
эксплуататорского общества, жители города счастливых всегда здоровы,
живут до глубокой старости и, умирая, не жалеют о прожитом.
Преждевременная смерть сражает лишь того, кто совершит воровство,
нарушит их гуманные законы. Счастье людей — результат коллективного
труда. Все жители совместно и равно трудятся на полях, и урожай их
велик: одно зерно рождает 700 полновесных зерен.
Социальная утопия Низами выражала чаяния и возвышенные стремления
народных масс, не раз в своей истории восстававших против
эксплуататоров и угнетателей; она высоко поднималась над
господствовавшей феодальной идеологией, которая считала, что только
ислам через свое духовенство и культ способен разрешить все сомнения
человека, указать ему истинный путь.
Сравнивая жизнерадостные мысли, выраженные Низами в глухую ночь
средневековья, с тем, что проповедуют мусульманские мистики и
богословы, нетрудно понять, кто выражает мечты народа. Если Низами
рисовал будущее общество свободным от насилия и угнетения человека
человеком, то в произведениях, основанных на Коране, Сунне и шариате,
отстаивается мысль о вечности эксплуататорского общества как
общественного установления. Так, в «Кабус-намэ», своеобразном
мусульманском «Домострое» XI века, указывалось: «Господь всевышний
предопределил, чтобы одни были нищими, а другие богатыми. Ведь он мог
всех сотворить богатыми, но все же создал два разряда из них, чтобы
выявился сан и почет рабов (божьих) и высшие отделились от
низших»[Кабус-намэ. М., 1953, с. 21.].
Такие мысли, исходящие из поучений Корана, пронизывали сотни
мусульманских сочинений, а также были отражены в официальных
документах, имевших целью возвышение власти, основанной на угнетении
большинства меньшинством. Например, в ярлыке бухарского эмира

Музаффара, выданном бию Мухаммед-Шарифу в 1884 году, читаем: «Так как
творец ночи и дня и всемогущий, (который) «что пожелает, свободно
избирает» (неточная передача 68-го аята 28-й суры Корана, где сказано:
«Господь твой творит что хочет и что свободно избирает». — Л.К.),
(возвысил) сынов рода человеческого по слову своему: «мы превознесли
сынов Адама» (17:72) величием превосходства и вестью: «мы возвышаем
некоторых (одних) из них над другими» (43:31, полный текст см. выше. —
Л.К.), — то и нашу, отмеченную правосудием, особу из среды людей он
утвердил на престоле царства и завоевания стран и устойчивость фигуры
нашей украсил одеждой полного благородства миродержания». А на оттиске
большой круглой государственной печати бухарского эмира, поставленной
на обороте этого ярлыка, значится: «Эмирское достоинство есть
заместительство (халифат) всевышнего господа…»[См.: Семенов А.А.
Очерк устройства центрального административного управления Бухарского
ханства позднейшего времени.- Материалы по истории таджиков и узбеков
Средней Азии (Труды Академии наук Таджикской ССР. Вып. 11. 1954, т.
25, с. 62-63).] «Его величеством, милостивым халифом» обычно называли
бухарского эмира просители и должностные лица в подаваемых ему
заявлениях и документах.
История народов нашей страны давно опровергла учение, по которому
человечеству предначертано вечно жить в обществе, раздираемом
антагонистическими противоречиями, выявила полную несостоятельность
защиты эксплуатации и угнетения человека человеком, так же как и
неустойчивость «фигур», использовавших, подобно бухарскому эмиру,
Коран для своего возвеличения.
История человечества выявила также антигуманную сущность
проповеди нетерпимости к людям другой веры, появление которой в Коране
объясняется как влиянием религий Древнего Востока с характерным для
них отделением людей различных верований друг от друга, так и
условиями острой политической борьбы периода раннего ислама,
отраженными в этой книге. По той же причине в Коране имеются, как мы
уже отмечали, и места, содержащие положения другого рода («в религии
нет принуждения» и т. п.). Но впоследствии богословие стало изображать
проповедь нетерпимости как истину, преподанную Аллахом раз и навсегда.
Согласно этой «истине», «верующие не должны брать себе в друзья
неверных» (3:27; ср. 5:56). «Верующие! — читаем в Коране. — Воюйте с
теми из неверных, которые близки к вам: знали бы они в вас вашу
жестокость…» (9:124; 48:29).
В наше время борьба за мир, национальную независимость и
демократию во всех странах объединяет силы атеистов и людей разных вер
— христиан, мусульман, буддистов, индусов и др. Все они сотрудничают
друг с другом в силу требований жизни, в силу своих высоких
устремлений и чувств.
Учение ислама, делящее людей на правоверных и неверных, а все
страны мира на дар аль-ислам — страны ислама и дар аль-харб — страны
войны, то есть немусульманские страны[Для обозначения областей,
население которых, исповедующее другие религии, находилось в
зависимости от правителей-мусульман и платило им подати (джизью,
харадж), таких, например, как Неджран, Нубия, в мусульманском праве
возникло особое понятие, подчеркивающее их приниженное положение как
существующих на основе капитуляции — «дар ас-сульх».], мешает людям
объединять свои силы.
К. Маркс в статье «Объявление войны», посвященной русско-турецкой
войне, писал: «Коран и основанное на нем мусульманское
законодательство сводят географию и этнографию различных народов к
простой и удобной формуле деления их на две страны и две нации:
правоверных и неверных. Неверный — это «харби», враг. Ислам ставит
неверных вне закона и создает состояние непрерывной вражды между
мусульманами и неверными»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 10, с. 167.].
Учение о «войне за веру» — джихаде (от арабского «усердие»,
«рвение»), или, иначе, газавате (от «газв» — набег), как уже
отмечалось, возникло в раннем исламе в Аравии и детально разработано в
период завоевательных войн Арабского халифата. Под знаменами «войны за
веру» велись войны омейядскими, аббасидскими, фатимидскими и
кордовскими халифами, монгольскими ханами, султанами-мамлюками Египта,
турецкими султанами-халифами и правителями других мусульманских
государств. Так, идея джихада служила султану Махмуду Газневиду
(968-1030) прикрытием для его захватнических походов из Газны
(Афганистан) в Северную Индию, а также Тимуру (1336-1405),
поработившему и в течение десятилетий разорявшему народы многих стран.
Войны между властителями отдельных государств, где господствовали
разные направления ислама, также выдавались за джихад. Им же не раз
объявлялись и кровавые подавления народных антифеодальных восстаний,
например во главе с Бабеком в IX веке. А в 1947 году призывы к
джихаду, в целях разжигания розни между индусами и мусульманами,
широко использовались английскими империалистами в Индии при ее
разделе по религиозному признаку на Индийский Союз и Пакистан.
Однако известны случаи, когда призывы к джихаду служили
выражением народно-освободительной борьбы. В XIX веке идея джихада
была использована в восстании махдистов в Судане против английских
колонизаторов, а в XX веке — в антиимпериалистической борьбе в Ливии,
Алжире, Марокко, Иране, Ираке, Омане.
В наше время еще не перевелись фанатики, сеющие рознь между
людьми, прибегая для этого к Корану, 78-й аят 56-й суры Корана
содержит текст, который часто пишется на его заглавном листе с целью
напомнить, что браться за него мусульманину следует после ритуального
очищения: «К нему прикасаются только чистые». Но смысл этого
предостережения теперь нарочито расширяют. «Правительство Индонезии
запретило продажу столовой посуды, украшенной цитатами из Корана, и
распорядилось конфисковать такую посуду во всех магазинах, — сообщает
корреспондент Франс Пресс. — Это решение, отмечает он, принято под
давлением мусульманского духовенства, обратившегося в официальные
инстанции с запросом, «допустимо ли, чтобы освященной кораническими
текстами посудой пользовались немусульмане, которые могут положить в
нее пищу, запрещенную Мухаммедом?»[Азия и Африка сегодня, 1985, э 3,
с. 48.].
С какой целью это делается, понятно.

x x x

В Коране от имени Аллаха сказано, что «мы ниспослали его, как
арабский судебник» (К., 13:37). Конечно, в нем нет систематического
изложения всех правовых норм и установлений. Но и содержащиеся в

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

переписанное на отдельных листах — ас-сухуф, составило первую редакцию
Корана, которая поступила в распоряжение руководства Халифата при
халифах Абу Бекре и Омаре, но не переписывалась, не размножалась.
В условиях происходившей в Халифате политической борьбы слух о
составлении Зейдом по поручению халифа Абу Бекра некоего «чтения»,
Корана, в основу которого кладутся записи «откровений Аллаха», вызвал,
очевидно, появление и других подобных записей и списков. Однако тексты
этих записей, как оказалось, не всегда совпадали. Они расходились
между собой и с собранными Зейдом как по составу, числу и
последовательности глав, так и по существу, по смыслу и полноте
входящих в них сообщений. Поскольку распространение среди мусульман,
живших на обширной территории, разноречивых списков — «чтений»,
которым придавалось религиозное и законодательное значение, могло быть
чревато немалыми неприятностями, в политических интересах Халифата
решено было заменить их одним списком, устраивавшим господствующие
круги.
Подготовка такого списка оказалась непростым делом, вызывавшим
осложнения и в без того напряженной общественно-политической
обстановке раннего Халифата. Тогда, через несколько лет после убийства
иранским рабом халифа Омара (644), новый халиф Осман ибн аль-Аффан
решил заглушить разгоревшиеся споры вокруг разноречивых текстов
«откровений Аллаха», приняв вместо них единый официальный текст
«священной книги». С этим предложением Осман, происходивший из
богатого и влиятельного курейшитского рода омейя, обратился к тому же
Зеиду ибн Сабиту. Ему и работавшим под его началом помощникам из числа
бывших сахабов — соратников пророка Мухаммеда — было поручено
подготовить требовавшийся единый текст. Для этого прежде всего были
отобраны все записи «откровений Аллаха», имевшиеся у отдельных лиц.
Сличив конфискованные тексты с первой редакцией Корана, подготовленной
Зейдом, и приняв или отвергнув ту или другую вновь полученную запись,
составители Корана по приказу халифа уничтожили все оригиналы насильно
или добровольно собранных текстов.

зейдовско-османского текста Корана, переписанная в четырех
экземплярах, была разослана в важнейшие центры Халифата — Мекку,
Дамаск, Куфу и Басру. Этот текст стал считаться каноническим.
По-видимому, разосланная редакция вполне устраивала халифа Османа и
поддерживавшие его круги высокопоставленных омейядов, к этому времени
занимавших едва ли не большинство командных должностей в Халифате.
Зейд ибн Сабит был отмечен ими весьма щедрым подарком: получил из
казны Халифата 100 тысяч дирхемов.
Вскоре, однако, обнаружилось, что и утвержденный халифом Османом
текст Корана принимался верующими за подлинный далеко не везде, не
сразу и отнюдь не всеми. Сожжение отобранных по приказу халифа записей
также не нашло общей поддержки. Напротив, немалую огласку получили
тексты, которые, как оказалось, удалось сохранить нескольким бывшим
соратникам пророка. Теперь, после сожжения отобранных, многие стали
проявлять повышенный интерес к этим текстам. Характерно при этом, что
критика разосланной зейдовско-османской версии шла, если прибегнуть к
современной терминологии, снизу, из демократических слоев.
Заметной фигурой среди подготовивших свой текст Корана и
критиковавших зейдовско-османский список был Абдаллах ибн Мас’уд (ум.
ок. 653), человек незаурядной судьбы и несгибаемой воли. В юные годы
он был рабом, пасшим стадо у курейшитов, затем стал мухаджиром и в
битве при Бедре снес саблей голову одному из наиболее ярых врагов
пророка Мухаммеда — курейшиту Абу Джахлю. Он же ценился как тонкий
знаток «откровений Аллаха» и умелый передатчик хадисов, от которого
пошло 848 преданий. И не случайно, что этот человек оказался неугодным
в Медине, впрочем так же как и его современник, тоже сподвижник
пророка, Абу Зарр аль-Гифари, высланный из Сирии, а затем и из Медины
за открытое возмущение произволом халифа Османа и его наместника,
присвоением ими податей и военной добычи, обиранием бедняков,
ростовщичеством, приобретением богатых домов и доходных садов и стад,
раздариванием казны Халифата своим родственникам и прислужникам.
Обвиняя приспешников халифа, Абу Зарр, ссылаясь на «откровения
Аллаха», обещал им, как и их господам, вечное пребывание в адском
пламени.
Характерно, что не только тексты, расходившиеся с официальной
зейдовско-османской редакцией Корана, сохранялись века, но и потомки
тех, кто сделал эти записи, даже спустя столетия приоткрывали
социальные язвы, разъедавшие Халифат в первые десятилетия его
существования. Так, потомок Ибн Мас’уда, арабский историк Абу-ль-Хасан
Али аль-Мас’уди (конец IX в. — 956 или 957), которого называют
«Геродотом арабов», писал, что в день убийства халифа Османа (656)
только в его личной казне насчитали 150 тысяч динаров и миллион
дирхемов. И это, как мы уже отмечали, при нищете большинства населения
столицы, города пророка!
Да, трудно поверить, чтобы в версии Корана, принадлежавшей
бывшему рабу Ибн Мас’уду, были аяты, оправдывающие неравенство,
невольничество, рабство, вроде того, что читаем в суре «Пчелы» —
«ан-Нахль» (16:73): «Аллах одних из вас наделяет жизненными
потребностями в большем избытке, чем других; но те, которые избыточнее
наделены, не передают избытков своим невольникам, так чтобы они с ними
равнялись в этом. Так ужели они станут отрицать благотворительность
бога?» Этот текст отражал, конечно, беспокойство тех, кто был
«избыточно наделен». Волнение было понятно: во время одной из ярких
вспышек социальной борьбы тех лет в Медине был убит халиф Осман, якобы
в это мгновение склонившийся над утвержденным им списком Корана.
Его преемник халиф Али ибн Абу Талиб — двоюродный брат и зять
пророка Мухаммеда — принял власть из рук убийц своего предшественника.
Жизнь Али расцвечена позднее многими легендами, но пробыл он на посту
халифа сравнительно недолго. В 661 году в Куфе при выходе из мечети
халиф Али был смертельно ранен и через два дня умер. С ним покончил
мусульманин-хариджит[Хариджиты (по-арабски хаваридж, буквально
«вышедшие, возмутившиеся, восставшие») — сторонники одной из наиболее
ранних сект ислама, считавшие себя истинными мусульманами; они —
участники ряда крупных мятежей и восстаний, потрясавших Халифат. Их

современные потомки, именующиеся ибадитами, живут в основном в Алжире,
Тунисе, Ливии, Обмане.] Ибн Мульджам во время широкого народного
восстания, участники которого требовали равенства мусульман,
независимо от их происхождения и цвета кожи.
У хариджитов, отряды которых при Нахраване, в Западном Иране,
безжалостно громил халиф Али, был свой взгляд на Коран. Отстаивая
равенство мусульман, хариджиты считали, что и верховный пост халифа
вправе занять каждый мусульманин, хотя бы он был не курейшитом и не
арабом, а негром или рабом-эфиопом. Естественно, что и в их среде едва
ли мог найтись правоверный, который поддержал бы такой аят из суры
«Румы»: «Есть ли у вас из тех, кем овладели ваши десницы (то есть из
принадлежащих вам рабов, невольников. — Л.К.), сотоварищи в том, чем
мы вас наделили, и вы в этом равны? Боитесь ли вы их так, как боитесь
самих себя?» (К., 30: 27).
Этот аят — одно из сравнительно немногих мест Корана, где весьма
прозрачно отражено классовое расслоение в арабском обществе, наличие в
нем антагонистических противоречий, возникновение среди имущих боязни
перед неимущими, перед теми, за счет которых они жили. Тут и осознание
разницы между конкурентной борьбой внутри своего сословия и
взаимоотношением с людьми другой социальной группы, другого класса.
Это помогает понять сложность социальных отношений эпохи возникновения
Корана, а одновременно и выявить полную несостоятельность современной
пропагандистской литературы, издающейся в некоторых зарубежных
исламских странах, в которой мусульманская община времен пророка
Мухаммеда и первых халифов изображается как некое «бесклассовое
общество».
Хариджиты, как и последователи шиизма, ставшего вторым по
численности направлением ислама, считают, что зейдовско-османский
список Корана имеет ряд нарочитых искажений. Из четырех «праведных»
халифов хариджиты признают только первых двух — Абу Бекра и Омара, а
шииты считают узурпаторами всех, кроме Али, которого возвеличивают.
Согласно богословам шиизма, халиф Осман по политическим соображениям
не дал включить в Коран суру «Два светила» («ан-Нурайн»), в которой
наряду с пророком Мухаммедом прославляется Али, бывший халифом в
656-661 годах. Предание об этом — отголосок политической борьбы,
имевшей место в раннем Халифате. Впрочем, это не обеляет составителей
«Двух светил»: анализ этой суры, неоднократно издававшейся шиитами,
показывает, что она представляет собой составленную в более позднее
время стилизацию под Коран, включающую ряд выражений, встречающихся в
разных местах Корана.
Текст зейдовско-османского списка Корана, ставшего в суннитском
направлении ислама каноническим, подвергался изменениям и при делении
входящих в него материалов на главы (суры) и стихи (аяты), а особенно
тогда, когда в нем были проставлены диактрические, то есть
различительные, значки, необходимые для того, чтобы отличать одну
арабскую букву от других, графически изображаемых одинаково с ней.
Последнее имело место не ранее 702 года, когда был основан город
Васит, где, согласно преданию, по предложению известного своей
жестокостью наместника Ирака Ибн Йусуфа аль-Хаджжаджа (660-714) была
проделана эта работа[Об аль-Хаджжадже мусульманские авторы и в близкое
нам время писали как о «Нероне магометанской истории» (Husain R.
Sayani. Saints of Islam. L., 1908, p. 9), Впрочем, как отмечалось в
печати, следует учитывать возможность искажения образа аль-Хаджжаджа в
произведениях периода правления халифов Аббасидов, когда по
политическим причинам были очернены многие из тех, кто служил династии
Омейядов. При выяснении степени участия аль-Хаджжаджа в установлении
текста Корана важно учесть и то, что он происходил из хиджазского
племени сакиф, известного своими педагогами и грамотеями-писарями еще
в период возникновения ислама. «На заре VIII века н. э. появилась
идея, утверждающая, что только писари-сакифиты способны точно
записывать тексты Корана» (Blachere R. Introduction au Coran. P.,
1947, p. 75-76).]. До этого времени существенные разночтения могли
возникать также из-за того, что в древнем арабском письме не
указывались удвоения букв и, как правило, не ставились краткие и
долгие гласные, отчего не было ясно, в прошедшем или в настоящем
времени употреблен тот или иной глагол, и т. п. Более поздними
являются и заголовки глав Корана.
Составлен Коран на том арабском языке, который, как отметил
академик Крачковский, «мы называем «песенным», но (он) значительно
затемнен при письменной фиксации»[Коран. Перевод и комментарии И.Ю.
Крачковского, с. 663.]. Язык Корана во многом определил затем и
особенности арабского литературного языка, на котором в странах
Ближнего и Среднего Востока в течение веков были созданы многие
выдающиеся произведения науки и литературы. Впрочем, внедрение этой
«латыни» Востока порой сопровождалось принижением и подавлением
местных литературных языков и даже физическим истреблением их знатоков
и носителей. Это оставило тяжелый след в истории ряда народов[Примером
может служить судьба письменности, литературы и науки, созданных в
древнем Хорезме. Гениальный ученый и литератор Абу Рейхан Бируни писал
о действиях халифского военачальника Кутейбы ибн Муслима аль-Бахили
после захвата им Хорезма в 712 г.: «И уничтожил Кутейба людей, которые
хорошо знали хорезмийскую письменность, ведали их предания и обучали
[наукам], существовавшим у хорезмийцев, и подверг их всяким терзаниям,
и стали [эти предания] столь сокрытыми, что нельзя уже узнать в
точности, что [было с хорезмийцами даже] после возникновения ислама».
И еще отметил: «…после того, как Кутейба ибн Муслим аль-Бахили
погубил хорезмийских писцов, убил священнослужителей и сжег их книги и
свитки, хорезмийцы остались неграмотными и полагались в том, что им
было нужно, на память» (Бируни Абу Рейхан. Избранные произведения, т.
1, с. 48, 63).].
Для выяснения того, как вырабатывались канонический текст Корана
и его толкование, немалый интерес представляет также история практики
чтецов Корана. При малом развитии грамотности эта практика имела
огромное значение. Из-за несовершенства раннего хиджазского, или
куфического, письма чтец мог придавать различный оттенок и даже разный
смысл не только передаваемому на слух, но и прочитанному или
усвоенному на слух и передаваемому затем наизусть. К этому чтеца могли
побуждать личный вкус, пристрастие и антипатия, политическая или
религиозная ориентация близких ему людей. Принятое же чтение затем
оказывало влияние на последующее закрепление текста при проставлении в
нем диактрических значков и т. п. Безусловно заслуживает внимания
указание французского переводчика и интерпретатора Корана Режи Блашэра
(1900-1973) на то, что наука чтения «влияла на фиксацию текста

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

В этой суре Аллах говорит: «Мы взяли договор с сынов Исраила и
послали к ним пророков. Всякий раз, как приходил к ним посол с тем,
что не любили их души, — одних они сочли лжецами, а других избивают. И
они думали, что не будет напасти, и были слепы и глухи. Потом
обратился к ним Аллах, потом (вновь. — Л.К.) были слепы и глухи многие
из них; а Аллах видит то, что они делают!» (К., 5:74-75).
Знание, видение Аллахом того, что делается людьми на земле,
важно, как оказывается, и для подведения своего рода социального
баланса, сохранения, если прибегнуть к современной терминологии,
классового мира. Ибо, согласно Корану, «если бы уширил Аллах удел
своим рабам, они возмутились бы на земле, но он низводит (свои блага
не щедро. — Л.К.) по мере, как пожелает: ведь он о своих рабах
сведущий, видящий!» (К., 42:26).
О зрении и слухе Аллаха Коран напоминает и в чисто
конфессиональных целях, с точки зрения ревностного соблюдения молитв —
салата, намаза. Так, читаем: «И полагайся на славного, милосердного,
который видит тебя, когда ты встаешь (на молитву. — Л.К.), и как
обращаешься среди поклоняющихся. Ведь он -слышащий, знающий!» (К.,
26:217-220). В 12-й суре Корана, где изложен арабский вариант
известного сказания об Йусуфе, Аллах, услышав обращенные к нему слова
юноши, что «темница мне милее того, к чему меня призывают», дал ему
силы противостоять соблазну прелюбодеяния. Он «отвратил от него их
козни (попытки влюбившейся в Йусуфа жены его египетского хозяина,
которому он был продан братьями, совратить его. — Л.К.). Поистине, он
— слышащий, знающий!» (К., 12:33-34). Кстати, кораническая версия
этого рассказа легла в основу сюжета многих художественных
произведений о Йусуфе, созданных в последующие века классиками Востока
(одно из них — поэма «Юсуф и Зулейха» до недавнего времени
приписывалась гению персидской и мировой поэзии Фирдоуси (ок.
934-1030), другая одноименная поэма, написанная в 1409 году в городе
Балхе на староузбекском языке, принадлежит поэту Дурбеку.
Антропоморфные свойства Аллаха в Коране предстают и как доводы
против козней шайтана, сатаны. Так, читаем: «А если постигает тебя от
сатаны какое-нибудь наваждение, то ищи убежища у Аллаха: ведь он —
слышащий, ведающий!» (К., 7:199). Слух бога — гарантия правильности
его суда: «Аллах решает во истине, а те, которых они (многобожники. —
Л.К.) призывают вместо него, не решают ничего. Поистине, Аллах —
слушающий, видящий!» (К., 40:21).
Исключительное место среди свойств Аллаха отведено его слову,
«речи господней». «Он — зиждитель небес и земли, и когда определит
быть чему, только скажет тому: «Будь!» — и оно получает бытие»
(2:111). Такова и история Земли и всей Вселенной: «Он тот, кто
сотворил небеса и землю, истинно, в то время, когда он сказал: «Будь!»
и они получили бытие» (6:72).
Еще анализировавшая терминологию Корана К.С. Кашталева отметила,
что «религиозные свидетели понимаются Кораном прежде всего как
очевидцы откровения, или данного непосредственно богом (пророку), или
через пророка (верующим). Их слова рассматриваются как показания
очевидцев и, следовательно, имеют всю силу свидетельского
показания»[Кашталева К. О термине «шахида» в Коране. — Доклады
Академии наук СССР, серия В. Л., 1927, с. 120.]. И в числе отличий
некоторых из них — то, что с ними говорил Аллах. Об этом в Коране
читаем: «Вот — посланники! Одним мы дали преимущество перед другими.
Из них были такие, с которыми говорил Аллах и вознес некоторых из них
степенями» (К., 2:254). Так, Аллах говорил с Мусой, своим посланником.
«И обещали мы (Аллах. — Л.К.) Мусе тридцать ночей и завершили их
десятью. И свершился срок господа твоего в сорок ночей… И когда
пришел Муса к назначенному нами сроку и беседовал с ним господь, он
сказал: «Господи! Дай мне посмотреть на тебя». Он сказал: «Ты меня не
увидишь, но посмотри на гору; если она удержится на своем месте, то ты
меня увидишь». А когда открылся его господь горе, он обратил ее в
прах, и пал Муса пораженным» (К., 7:138- 139). Столь грозен был лик
бога, о котором пишут как о нежнейшем и всемилостивейшем. В Коране же
об этой беседе еще сказано, что «Аллах говорил с Мусой разговором»
(К., 4:162), то есть, очевидно, так, как говорят между собой люди!
Разговор Аллаха со своим посланником происходил без свидетелей и
рисуется в Коране как исключение. Были, однако, и недовольные этим. О
них сказано: «Говорят те, которые не знают: «Если бы заговорил с нами
Аллах или пришло бы к нам знамение!» Так говорили и те, которые были
до них…» (К., 2:112). И Коран разъясняет: «С человеком Аллах говорит
не иначе, как только чрез откровение, или из-за завесы; или посылает
посланника и, по своему изволению, открывает ему, что хочет…»
(42:50-51). О «разговоре» с Мусой здесь не упомянуто, но не потому,
что это было «впоследствии», как следует из комментария к этому
аяту[См.: Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского, с. 593.].
Ибо сура 42 считается в основном мекканской (3-го периода), а не
данной до Мусы. А из обстоятельств разговора Аллаха с Мусой следует,
что хотя она велась один на один, но не с глазу на глаз, а из-за
укрытия, когда Аллах находился «позади завесы»!
Хотя письменность у арабов существовала уже давно, тем не менее
большой объем их первой прозаической книги, составлявшейся как «слово
Аллаха», не мог не изумлять их своими размерами, а также
словоохотливостью всевышнего. Так, очевидно, в Коране появилось
объяснение и этой его особенности. «Скажи: «Если бы море было
чернилами для слов господа моего, то иссякло бы море раньше, чем
иссякли слова господа моего, даже если бы добавили еще подобное этому»
(К., 18:109). То же образно передано и в 26-м аяте 31-й суры, где
гиперболизация более внушительна: «Если бы все дерева, какие есть на
земле, сделались бы письменными тростями, и после того это море
(по-видимому, Красное. — Л.К.) обратилось бы в семь морей чернил: то и
тогда (все. — Л.К.) слова божьи не переписаны будут».
Грозной, разрушительной силой обладает не только лицо Аллаха, сам
его вид, но и его слово — Коран. Об этом в Коране же от имени Аллаха
написано: «Если бы мы ниспослали этот Коран на какую-нибудь гору, то
ты увидел бы, как она понизилась бы и распалась бы на части от страха
божия» (59:21).
В спорах, которые в свое время вели мутазилиты, особенно часто

упоминался 17-й аят 69-й суры, где сказано, как восемь ангелов, вместо
обычных четырех, в день, когда «падет падающее, и небо расколется, и
будет оно в тот день слабым… понесут трон господа твоего над
ними…» (К., 69:15-17). И хотя, как мы знаем, в Коране есть аят,
гласящий об Аллахе, как «свете небес и земли», проникающем повсюду, и
еще в нем можно прочитать, что, «куда бы вы ни обратились, там лик
Аллаха» (К., 2:109), но там же содержатся аяты, в которых бог
предупреждает, что оказаться перед его лицом опасно не только
человеку, но и горе. В нем же читаем, что необходимости «стояния
перед» Аллахом или хотя бы нахождения около его «места» боятся (14:17;
79:40-41 и др.). Есть, впрочем, в Коране и аяты, где обещание увидеть
«лик Аллаха» выдано за награду верующим за их доброхотные подношения и
т.п., а их «стремления к лику господа» названы столь существенными,
что должны быть «вознаграждены» (92:19-21). В таких местах Коран порой
поднимается до освещения широких социальных мотивов.
Интересна с этой стороны сура 13, обычно относимая к последнему
мекканскому периоду и частично к мединским «знамениям». Коран говорит
о верующих, которые «выполняют завет Аллаха и не нарушают обещания…
которые терпели, стремясь к лику своего господа, и простаивали
молитву, и давали из того, чем мы их наделили, и тайно и явно, и
отгоняют добром зло. Для этих — воздаяние жилища — сады вечности.
Войдут в них те, кто был праведен из их отцов, и супруг, и их
потомства. И ангелы входят к ним через все двери: «Мир вам за то, что
вы терпели!» И прекрасно воздаяние жилища!» (К., 13:20-24).
Итак, тут стремящиеся увидеть лицо (ваджх) Аллаха, особенно те из
них, кто терпел невзгоды, приглашаются в рай, где им обещается не
только доброе жилище со многими дверями, но и сохранение семейных
привязанностей, если родственники — их отцы, супруги, дети — также
добрые мусульмане.
Эти мотивы, связанные с осуждением ростовщичества, взимания
чрезмерного процента, лихвы, прибыли, есть и в других аятах. Так,
читаем: «Давай же близкому его право, и бедняку, и путнику. Это —
лучше для тех, которые желают лика Аллаха… То, что вы даете с
прибылью, чтобы оно прибавлялось в имуществе людей, — не прибавится
оно у Аллаха. А то, что вы даете из очищения (по-арабски «заката» —
своего рода подоходного налога с мусульман. — Л.К.), желая лика
Аллаха, — это те, которые удваивают» (К., 30:37-38) (свою посмертную
«долю». — Л.К.).
Коран не раз упоминает о руке или руках Аллаха. Так, уже в суре 2
можно прочитать, что в его «руке — благо» и «милость» или «щедрость».
В суре 48, где говорится о тех, кто присягает в верности мусульманской
общине, их клятва изображается с помощью образа: «Рука Аллаха — над их
руками» (К., 48:10). И в суре 5, считающейся последней мединской
главой Корана, передающей весьма острые отношения руководства
мусульманской общины с иудеями, вновь возникает образ рук Аллаха:
«Чтобы их раввинам и книжникам удержать их от их греховных речей и
пожирания ими незаконного… Дурно то, что они делают! И сказали
иудеи: «Рука Аллаха привязана!» (в смысле «Аллах скуп». — Л.К.). У них
руки связаны (по разъяснению И.Ю. Крачковского: это они «явятся на суд
с привязанными к затылку руками». — Л.К.), и прокляты они зато, что
говорили. Нет! Руки у него распростерты: расходует он, как желает…
Мы бросили между ними вражду и ненависть до дня воскресения. Как
только они зажгут огонь для войны, тушит его Аллах. И стремятся они по
земле с нечестием, а Аллах не любит распространяющих нечестие!» (К.,
5:68-69).
О руках Аллаха упоминает Коран и в рассказе о том, как он создал
человека «своими руками» (38:75).
В числе не внешних, но внутренних антропоморфных черт, которыми
Коран характеризует Аллаха, следует назвать хитрость.
«Хитрость во всей своей полноте у Аллаха», — читаем в Коране
(13:42). Аллаха никто не перехитрил. Так, иудеи хитрили против Исы: «И
хитрили они, и хитрил Аллах, а Аллах — лучший из хитрецов» (К., 3:47),
и за ним остался верх. И вот мекканцы, не верящие посланнику Аллаха,
«ухищряются против тебя… чтобы задержать тебя или умертвить, или
изгнать. Они ухищряются, и ухищряется Аллах. А ведь Аллах — лучший из
ухищряющихся!» (К., 8:30).
Один из секретов действенности хитрости Аллаха, по Корану, в том,
что он имеет активных посланников, которым знакомы приемы сведущих
лазутчиков, опережающие ухищрения врагов. «Скажи: «Аллах быстрее
хитростью», — ведь наши посланники записывают ваши хитрости» (К.,
10:22). И эти ухищрения порой крайне жестоки. Вот, например, краткий
рассказ в суре 27 о самудянах и их пророке Салихе. Из них «было в
городе девять человек, которые… распространяли нечестие… Они
замышляли хитрость (против семьи присланного к ним пророка. — Л.К.), и
мы замышляли хитрость, а они и не знали. Посмотри же, каков был конец
их хитрости! Мы погубили их и их народ — всех. И вот — это дома их,
разрушенные за то, что они были несправедливы» (К., 27:49, 51-53).
Итак, девять замыслили зло, а тот, кто знал, погубил «их и их народ —
всех». И погубил, судя по описанию Корана, с помощью разрушительного
землетрясения. Это находит подтверждение и в других аятах о гибели
самудян (см. 7:76, 41:12-16). Похоже, что и в соответствии с моралью
того времени, когда записана эта легенда, она выглядела совсем не
гуманно, чем и вызвана была «компромиссная» фраза: «И спасли мы тех,
которые уверовали и были богобоязненными» (К., 27:54). Однако это
«дополнение» лишь подчеркнуло жестокость «любвеобильного», тут же
продиктовавшего: «Поистине, в этом — знамение для людей, которые
знают!» (К., 27:53).
В одном из подобных рассказов некоторые исследователи хотят
видеть отголосок сказания о Вавилонской башне[Так, Саблуков усматривал
в этом аяте «намек на вавилонское столпотворение» — Коран,
законодательная книга мухаммеданского вероучения. Перевод и приложения
к переводу Саблукова Г. Казань, 1898, с. 45 (приложения). Крачковский
ограничился более нейтральным примечанием: «Общий характер:
Вавилонская башня». — Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского,
с. 555.], но в Коране нет речи о «смешении языков». Это уже знакомая
нам тема — «ухищрение на ухищрявшихся». Читаем: «Ухищрялись те,
которые были до них, и Аллах погубил их здание от оснований. И упала
на них сверху крыша, и постигло их наказание оттуда, откуда они и не
знали» (К., 16:28). И назидание тут очевидное; чужие хитрости для
Аллаха — ничто, ведь их ухищрения для него — «всезнающего» — известны,
и он заранее осведомлен, как и когда с ними покончить!
Таков образ Аллаха в Коране. Это, с одной стороны, милостивый
бог, с другой — суровый судья, жестоко карающий за малейшее ослушание

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

разных его сурах критерии «чистоты» и «греховности» в той или иной
мере способствовали разработке в целом оригинальной шариатской
законодательной системы, призванной регулировать отношения в семье и
обществе, имущественное и уголовное право, фискально-налоговую и
финансовую систему и т. д. Эти критерии определялись условиями
раннефеодального общества с сильными пережитками родо-племенных
отношений и рабовладельческого уклада. Но там, где до этого не
существовало более прогрессивного кодекса, введение и такого права
было делом позитивным. Следует отметить, что в ряде стран Азии и
Африки его нормы, с теми или иными изменениями и дополнениями, дожили
до наших дней.
Естественно, что использование Корана как идейной опоры Арабского
халифата и как «арабского судебника» служило поводом, побуждавшим в
первые века ислама к выдвижению положения о недопустимости перевода
«слова Аллаха» с арабского на другие языки. Однако борьба с влиянием
других религиозных культов и задача быстрейшего распространения ислама
неоднократно вынуждали его проповедников отступать от этого принципа.
Свидетельство этого содержится, например, у упоминавшегося нами
историка Бухары Х века Мухаммеда Наршахи. «Первое время после
обращения в мусульманство, — писал он, — жители Бухары читали Коран на
персидском языке и не могли научиться арабскому языку. Когда наставало
время рукуга в намазе (поясной поклон), особо назначенный для этого
сзади их стоящий человек произносил «бакнита накнит», а когда
приходило время делать саджа (земной поклон), тот же человек
произносил «нугуния нугуни»[Наршахи М. История Бухары. Ташкент, 1897,
с. 63-64.].
Первый таджикско-персидский перевод Корана был осуществлен
ат-Табари в Бухаре в 961-976 годах[Jnan Abdulkadir. Eski turkce uc
Kuran tercumesi. — Turk Dili, 1952, э 6, s. 14.].
Картина, нарисованная Наршахи, повторялась в Средней Азии,
частично на Ближнем Востоке и в период монгольского нашествия, когда
оживилась деятельность буддистских миссионеров и служителей старых
шаманских родовых и племенных культов. В то время ислам был принят
монгольскими феодалами, военной и административной верхушкой ряда
племен, причем вместе с обращением в мусульманство по приказам ханов
разрушались храмы других религий. — Многочисленные примеры этому
содержатся в документах того времени, отраженных в знаменитом
«Сборнике летописей» («Джами ат-таварих») Рашидаддина (1247-1318).
Имея в виду памятники XI-XIV веков, исследователь древнетюркской
письменности С.Е. Малов отмечал, что «на первых порах принятия и
закрепления среди народа ислама проповедникам этой новой религии
приходилось вести борьбу и с монгольским шаманством, и с уйгурским
буддизмом. Желая скорого и быстрого распространения ислама среди своих
соотечественников, бухарские муллы, в виде исключения, издали даже
постановление — фетву, которой разрешалось переводить Коран с
«божественного» арабского языка на тюркский. Этим сильным исламским
прозелитизмом можно объяснить, что до нас дошло несколько Коранов с
толкованием (тафсир) на старом тюркском языке («кашгарском») арабскими
буквами»[Малов С.Е. Памятники древнетюркской письменности. Тексты и
исследования. М.-Л., 1951, с. 221.]. Их язык привлек внимание
советских востоковедов-лингвистов[См.: Боровков А.К. Лексика
среднеазиатского тефсира XII-XIII вв. М., 1963.].
Другие причины, связанные с формированием общенародного
берберского языка, находили выражение в «еретических» течениях
Северной Африки, сторонники которых в средние века хотели перевести
Коран на берберский язык[См.: Чураков М.В. Берберы и арабы в
этнической истории Алжира. — Советская этнография, 1955, э 1, с. 87.].
Появились переводы Корана и на такие языки, как малайский,
яванский, урду, причем обычно эти переводы были буквальными,
написанными под строками подлинника. В XIX веке переводы Корана стали
печататься и латинским шрифтом типографским способом. Таков, например,
уже называвшийся нами Коран, изданный в Аллахабаде в 1844 году в
переводе и с многочисленными примечаниями и другими шиитскими
материалами маулави Абдул Кадира. Но среди суннитов переводы Корана
продолжали маскироваться комментариями и в XX веке. Примером может
служить изданное в Казани в 1914 году толкование Корана Мухаммеда
Кямиля Мутыги Тухватуллина «Татарча Куръани тафсир», где рядом с
арабским текстом дан перевод его на татарский язык.
Попытки передачи Корана неарабским шрифтом в суннитском
направлении ислама не раз рассматривались как нарушение основ ислама,
по которым арабский алфавит — священный. Печатать Коран считалось
кощунством, так как листы с его текстом, по мнению богословов, могли
оказаться на полу, под ногами людей или животных, попасть в мусорный
ящик, а с этим-де мириться нельзя (как будто листы рукописного Корана
не могла постичь та же участь!). Поэтому надолго задержалось введение
книгопечатания в Турции и некоторых других странах распространения
ислама.
Переводы Корана на европейские языки, как мы уже отметили, имеют
многовековую историю. Первые их опыты относятся к XII веку, то есть к
тому времени, когда в Испании шла освободительная борьба против
арабско-мусульманских (мавританских) династий, а феодалы Западной
Европы, организуемые и направляемые католической церковью, вели
захватнические крестовые походы. Борясь с исламом за влияние на массы,
католическая церковь нелегко шла на перевод и издание Корана и
решилась на это, лишь назвав его автором последнего пророка, что
противоречило учению ислама, согласно которому Коран есть
несотворенное «слово Аллаха».
В этих же целях издания Корана и его переводов сопровождались
наклеиванием на него разного рода миссионерских и тому подобных
«ярлыков», искажавших и принижавших не только изложенное в нем
вероучение, но и народ, на языке которого он написан.
В России издания переводов Корана начались с XVIII века. Наиболее
ранний из них был сделан П. Постниковым с французского перевода А. дю
Рие и напечатан по распоряжению Петра I в Петербурге в 1716 году.
Позднее, в 1787 году, на средства, отпущенные Екатериной II, в
Петербурге был издан и арабский текст Корана, подготовленный и
снабженный комментариями муллы Осман-Исмаила.

После «екатерининского» издания Коран типографски выпускался в
нескольких городах России, в том числе в Казани и Бахчисарае; частично
эти издания распространялись в странах Ближнего и Среднего Востока. Но
и после этого работа над переводами Корана продолжала встречать
сопротивление со стороны мусульманских духовных кругов.
Особенно много споров и возражений вызвал первый русский перевод
Корана, сделанный непосредственно с арабского языка. Его переводчиком
был уже упоминавшийся нами видный востоковед Г.С. Саблуков,
преподававший в Саратове, а затем ставший профессором Духовной
академии в Казани. Это обстоятельство, а также
православно-полемические моменты, содержавшиеся в выпущенном вслед за
Кораном (1878) первом выпуске «Примечаний к переводу Корана» (1879;
второе издание — Казань, 1898; следующие выпуски этого труда остались
неоконченными и не были напечатаны), как и некоторые другие работы
Саблукова, естественно, привлекли внимание к этому изданию.
Полемическим выступлениям проповедников ислама не помешало и то, что
саблуковский перевод исходил во многом из мусульманских толкований
Корана. Именно это с научной точки зрения остается наиболее слабой
стороной перевода[Нельзя не отметить, что, работая над переводом
Корана в течение многих лет, Г.С. Саблуков добился в целом
значительных положительных результатов. В то же время он сам не считал
свой перевод во всем безупречным. Наиболее удобным из изданий перевода
Саблукова является третье (Казань, 1907), где параллельно дан арабский
текст Корана. Одновременно с Саблуковым и тоже непосредственно с
арабского перевел Коран на русский язык Д.Н. Богуславский (1826-1893),
но этот перевод остался неизданным. По отзыву академика В.Р. Розена,
перевод Богуславского «отличается крупными достоинствами и в общем не
уступает переводу Саблукова» (Крачковский И.Ю. Перевод Корана Д.Н.
Богуславского. — Советское востоковедение, 1945, э 3, с. 300).
Впрочем, большинство мест перевода Богуславского, приведенных
академиком Крачковским как ошибочные, на поверку оказалось правильно
переведенными Саблуковым. Сходный вывод напрашивается и при сравнении
перевода Саблукова с «погрешностями» в неоконченном переводе Корана
Крачковского, названными в статье М.-Н. О. Османова «Достоинства
русского перевода Корана, выполненного академиком И.Ю. Крачковским».-
Памятники истории и литературы Востока. Период феодализма. Статьи и
сообщения. М., 1986, с. 193-194. Известны, однако, и другие мнения об
этом незавершенном переводе, в частности Шумовского Т.А. в его книге
«У моря арабистики. По страницам памяти неизданных документов» (М.,
1975, с. 143-144).].
«За семьдесят лет, — писал академик И.Ю. Крачковский в «Очерках
по истории русской арабистики», впервые изданных в 1950 году, —
перевод Саблукова, конечно, значительно устарел, его основная
установка на понимание текста согласно поздней мусульманской традиции
едва ли правильна, но он не заменен другим, и это одно говорит, какой
большой труд не только для своей эпохи Саблуков выполнил»[Крачковский
И.Ю. Избранные сочинения. М., 1958, т. 5, с. 128.]. К этому переводу,
с учетом его недостатков, до последнего времени обращаются и авторы
востоковедческих и многих советских исламоведческих работ, в том числе
и настоящей. В их числе исследователь и переводчик-арабист, защищаемый
которым идеал мастерства перевода очень высок: «Переводом вы вправе
назвать лишь такое воспроизведение оригинала на другом языке, которое
пробуждает в читателе те же и такого же накала эмоции, что и
подлинник»[Шумовский Т.А. Воспоминания арабиста. Л., 1977, с. 12. См.
также его введение к переведенной им Арабской морской энциклопедии XV
века: Ахмад ибн Маджид. Книга польз об основах и правилах морской
науки. М., 1985, т. 1, с. 63, 623 и др.].
В Советском Союзе, где свобода совести является неотъемлемой
частью советской социалистической демократии, арабский текст Корана
издается для удовлетворения религиозных потребностей верующих. Таково,
например, издание Корана, выпущенное в Ташкенте в 1375 году хиджры
(1955-1956).
Изданный в 1963 году перевод Корана академика И.Ю. Крачковского,
сделанный непосредственно с арабского языка, как мы уже отмечали,
имеет значительные достоинства. Но этот перевод остался незавершенным.
В дореволюционной России протесты ортодоксальных мусульманских
богословов вызывали не только переводы Саблукова. С раздражением
встретили они перевод Корана на татарский язык, сделанный
представителями мусульманского богословия реформистского
«новометодного» (джадидского) направления Мусой Бигеевым и Зияуддином
Кемали. В издававшемся в Оренбурге богословском еженедельнике «Дин ва
магишат» («Вера и жизнь») в 1912 г. была напечатана статья
«Религиозная философия», в которой говорилось: «Мы просим не
переводить священного Корана, содержащего в себе столько тайного и
премудрого, а если он переведен, то не распространять его». Когда же
стало известно, что в Казани в типографии «Уммид» начали печатать
Коран в переводе Бигеева на татарский язык, то под давлением
поступивших от мулл петиций Оренбургское магометанское духовное
собрание вынесло распоряжение, по которому печатание этой книги было
приостановлено. И в дальнейшем, несмотря на ожесточенную газетную
полемику джадидов и кадимистов — реформистских и консервативных кругов
духовенства, если переводы на татарский язык и печатались, то в
замаскированном виде, под видом его «толкований», как упомянутое
«Татарча Куръани тафсир» Тухватуллина.
Подобным образом обстояло дело и с изданием перевода Корана на
некоторые другие языки. Так, 12 апреля 1912 года в газете «Каспий»,
принадлежащей бакинскому миллионеру-нефтепромышленнику Г.3.-А.
Тагиеву, в «Заметках мусульманина. К переводу Корана» указывалось, что
«было бы желательно, чтобы мусульманская интеллигенция взялась за это
важное дело (перевод Корана на языки русский и «тюркский», то есть
азербайджанский. — Л.К.), несмотря на все отчаянные крики
невежественных мулл, считающих этого рода деяния кощунством».
Вопрос о переводах Корана приобрел особую остроту в России в
1911-1912 годах в связи с важнейшими политическими событиями,
переживаемыми страной. Начавшийся после периода реакции 1908-1910
годов новый революционный подъем напугал помещиков и буржуазию всех
национальностей. Пытаясь остановить нараставшее революционное
движение, они искали действенные идеологические средства воздействия
на массы. Поисками таких средств занимались и мусульманский идеологи,
как консервативные (кадимисты), так и либеральные, реформистские
(джадиды), политическая платформа которых была, кстати сказать, не
левее кадетской.
«Рабочий-мусульманин быстро и решительно порывает с устаревшими и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Корана»[Blachere R. Introduction au Coran, p. 102-103.]. Не случайно,
что и после установления канонического текста Корана разные чтения
этой книги продолжали существовать, хотя, правда, в основном уже как
формы декламации. К Х-XI векам установилось несколько «школ» такого
чтения; некоторые из них существуют и в наше время.
Самые древние из сохранившихся рукописей с текстами Корана
датируются концом VII или началом VIII века, то есть относятся ко
времени редакции, произведенной по поручению аль-Хаджжаджа. К ним
примыкает и так называемый османовский (точнее, зейдовско-османский)
список Корана, в течение столетий выдававшийся богословами за
первоначальный, с которого якобы списывались копии. Согласно преданию,
во время чтения именно этого списка халиф Осман был убит сторонниками
его преемника, халифа Али. Османский список уже имеет диактрические
значки (черточки, заменяющие, как обычно, в куфическом письме точки),
но в нем еще нет других над- и подстрочных знаков, принятых в
позднейшем арабском письме (хемза, медда, тешдид, сукун, краткие
гласные). Беспристрастное исследование списка показало, что он не мог
быть написан ранее конца первой четверти VIII века, или иначе, начала
II века хиджры, то есть спустя полстолетия после смерти халифа Османа.
Относительно же «священной крови халифа Османа», будто бы обагрившей
этот список, исследовавший его арабист А.Ф. Шебунин (1867-1937) писал:
«Может быть, давно прежде было меньше крови, чем теперь; может быть,
кровяные пятна подвергались такой же реставрации, какой… подвергался
и текст, — теперь про это мы утвердительно ничего не можем сказать, но
одно несомненно, что давно или недавно, но те пятна, которые мы видим
теперь, намазаны не случайно, а нарочно, и обман произведен так грубо,
что сам себя выдает. Кровь находится почти на всех корешках и с них
расплывается уже более или менее далеко на середину листа. Но
расплывается она совершенно симметрично на каждом из смежных листов:
очевидно, что они складывались, когда кровь еще была свежа. И при этом
еще та странность, что такие пятна идут не сплошь на соседних листах,
а через лист… Очевидно, что такое распределение крови случайно
произойти не могло, а находим мы его таким постоянно»[Шебунин А.
Куфический Коран Спб. Публичной библиотеки. — Записки Восточного
отделения имп. Русского археолог, общества. Вып. 1-4. Спб., 1892, т,
VI, с. 76-77.].
Таким образом, беспристрастное палеографическое исследование
показало, что этот список, в течение длительного времени находившийся
в распоряжении мусульманского духовенства мечети Ходжа Ахрар в
Самарканде, не идентичен тому, за который он выдавался.
Вместе с тем нельзя не отдать должное тем, кто трудился над этим
огромным древним манускриптом, переписывал и украшал его. Он исполнен
на 353 листах толстого крепкого пергамента, с одной стороны гладкого и
глянцевитого, желтого цвета, с другой — белого, в мелких морщинах. На
каждом листе 12 строк, причем текст занимает значительное пространство
— 50х44 см, а общий размер листов — 68х53 см. На месте 69 недостающих,
вырванных или растерянных, листов — бумажные, имитирующие пергамент.
Каждый аят Корана отделен от другого четырьмя или семью
небольшими черточками, при этом аяты разбиты на группы, отмеченные
цветным квадратиком со звездочкой, в центре которой кружок с красной
куфической буквой, цифровое значение которой обозначает число аятов от
начала суры. Каждая сура отделена от соседней цветной полосой из
узорчатых квадратиков или раскрашенных продолговатых прямоугольников.
Названий суры не имеют, но все, за исключением девятой, начинаются с
традиционного «бисмиллаха» — со слов «Во имя Аллаха, милостивого,
милосердного».
Прлмечательно письмо В.И. Ленина народному комиссару по
просвещению А.В. Луначарскому от 9 декабря 1917 года об этом
редкостном манускрипте, известном под названием «Коран Османа».
«В Совет Народных Комиссаров, — говорится в этом документе, —
поступило отношение от Краевого Мусульманского съезда Петроградского
Национального округа, в котором, во исполнение чаяния всех Российских
мусульман, вышеназванный съезд просит выдать во владение мусульман
«Священный Коран Османа», находящийся в настоящее время в
Государственной Публичной Библиотеке».
«Совет Народных Комиссаров,- заключает письмо, — постановил
немедленно выдать Краевому Мусульманскому съезду «Священный Коран
Османа», находящийся в Государственной Публичной Библиотеке, ввиду
чего просит Вас сделать надлежащее распоряжение»[Цит. по: Ленин и
дружба советских народов. Документы Института марксизма-ленинизма при
ЦК КПСС. — Дружба народов, 1057, э 11, с. 16.].
На основании этого письма «Коран Османа» тогда же был передан
представителям Краевого мусульманского съезда Петроградского
национального округа, затем доставлен в Уфу и позднее в Узбекистан, в
Ташкент, где он хранится и в настоящее время.
А.Ф. Шебунин опубликовал также обстоятельное исследование
аналогичного списка Корана, выполненного тоже куфическим письмом и
хранившегося в Хедивской библиотеке в Каире (1902). Примененный им
метод палеографического анализа обоих древних манускриптов до
настоящего времени признается образцовым. Интерес, вызванный
исследованием древних манускриптов, обусловил и появление
фототипического воспроизведения «Османского» Корана, изданного С.
Писаревым в 1905 году,
Естественно, что немалого можно ожидать и от палеографического
изучения древних списков Корана, хранящихся в книгохранилищах ряда
стран. Порой обнаруживаются и новые находки, сулящие пополнить уже
накопленные данные об истории «священной книги» ислама, к тому же
являющейся первым крупным произведением арабской прозы. Например, в
Сане — столице Йеменской Арабской Республики во время земляных работ,
производившихся в 1971 году у минарета западной стены Большой мечети,
найдено около 40 тысяч листов пергамента с текстами различных списков
Корана. Оказалось, как сообщала печать многих стран, эти листы
пролежали долгие века, будучи кем-то спрятаны между внутренней и
внешней кладкой минарета. Среди них найден палимпсест, на котором
текст, написанный куфическим письмом, нанесен на стертый более,
ранний, исполненный древней хиджазской письменностью. А на двух
листах, размером 60х50 см, оказались рисунки мечетей, сделанные

цветными чернилами. Манера их исполнения, по мнению специалистов,
напоминает декоративное искусство мастеров Дамаска эпохи халифов
Омейядов, что позволяет датировать рисунки началом VIII века.
Уничтожение разноречивых списков Корана, а также записей, на
основании которых они составлены, произведенное по указанию халифов, —
наиболее серьезное препятствие при выяснении истории возникновения
текста и редакций этой книги. В сохранившихся и распространяемых
сейчас списках Корана есть лишь некоторые отличия, сводящиеся в
основном к разному делению на стихи и другие разделы (например, джузы
или сипары, всего 30), введенные для удобства чтецов. Общее число
аятов в старейших списках Корана колеблется в пределах от 6204 (в
басрийском списке) до 6236 (в куфийском, индийском и некоторых других
списках); в общепринятых списках, размножаемых теперь типографски,
обычно 6226 или 6238 аятов.
Каждого, кто впервые приступает к чтению Корана, поражают прежде
всего постоянные нарушения в нем хронологической и особенно смысловой
последовательности. Необычным кажется и то, что его суры расположены,
как правило, не по их хронологии или содержанию, а по размеру. За
немногими исключениями суры, как мы уже отмечали, начиная со второй,
названной «Корова» («аль-Бакара»), расположены так, что по своему
размеру к концу книги они все более уменьшаются. Если во второй главе
286 аятов, то в третьей — 200, в четвертой — 175, в пятой — 120 и т.
д. В сурах 103, 108 и 110 всего лишь по три аята (в последней, 114-й
главе шесть аятов). Но эта «последовательность» только внешняя. В
большой мере условными оказываются также названия сур и обозначения в
подзаголовке: «мекканская» или «мединская». На это обстоятельство было
обращено внимание еще в средние века. Однако произведенные с тех пор
попытки хронологического расположения сур и аятов Корана, предпринятые
толкователем Корана Джалальаддином Суйути (1445-1505), а затем
европейскими исследователями XIX и XX веков Г. Вейлем, А. Шпренгером,
В. Мьюром, И. Родвелем, Г. Гримме, Т. Нельдеке и Ф. Швалли, Р.
Блашэром и др., не дали до сих пор больших результатов. Это
объясняется прежде всего тем, что все названные исследователи были в
той или иной мере связаны с клерикальной традицией, находились под
влиянием авторов «неисчерпаемых морей» предания, хотя у последних едва
ли имелись заслуживающие доверия источники, кроме того же Корана.
Вопросы хронологии и контекстовой терминологии Корана в советской
арабистике освещались прежде всего К.С. Кашталевой (1897-1939).
«Интересуясь Кораном как историческим источником, она применила
оригинальный терминологический метод к его изучению и на ряде этюдов
показала значение нового подхода для внутренней истории памятника и
фиксации хронологического порядка его частей»[Крачковский И.Ю.
Избранные сочинения. М.-Л., 1958, т. 5, с. 168.]. Сохраняет
определенный интерес, например, ее этюд «К вопросу о хронологии 8-й,
24-й и 47-й сур Корана», опубликованный в «Докладах Академии наук
СССР» за 1927 год. Речь идет, собственно, о терминологии нескольких
аятов названных сур, обычно относимых комментаторами-традиционалистами
к «военным речам Мухаммеда» мединского периода, точнее, ко 2-му и 3-му
подразделам этого периода. Как правильно подчеркнула Кашталева, имея в
виду хронологические рамки сур Корана, «следует скорее говорить о
времени создания тех или иных отдельных стихов… так как состав
каждой суры (независимо от того, была она названа «мекканской» или
«мединской». — Л.К.) большею частью является разновременным и
пестрым»[Кашталева К.С. К вопросу о хронологии 8-й, 24-й и 47-й сур
Корана. — Доклады Академии наук СССР. Серия В. Л., 1928, с. 102.].
Обратившись к 47-й суре Корана — «Мухаммед», Кашталева прежде
всего познакомила читателя с тем, как ее истолковывают крупные
европейские исламоведы — Г. Гримме (1864-1942), Т. Нельдеке
(1836-1930) и Ф. Швалли (1863-1919). Оказалось, что Гримме относит ее
к первому подразделу мединского периода, а Нельдеке и Швалли — ко
второму.
Доводы у каждого исследователя свои. Так, исходя из содержащейся
в 47-й суре «военной речи пророка», в которой сказано, как сражаться,
поступать с пленными, относиться к уклоняющимся от сражения, Гримме
считает ее относящейся ко времени незадолго до битвы при Бедре[Grimme
Н. Mohammed., Th. 11. Einleitung in den Koran. Munster, 1895, S. 27.].
А Нельдеке, обратив внимание на места этой же «речи», где упор сделан
на посрамление уклонившихся от битвы, полагает, что она произнесена не
до, а после битвы при Бедре[Noldeke Th. Geschichte des Qorans. 2 Aufl.
bearb. von Fr. Schwally. T. I. Leipzig, 1909. S. 189.]. Отметив это
противоречие, Кашталева резонно заключила, что «если трудно решить,
сказана ли данная речь до сражения или после него, то еще труднее
решить, было ли это сражение битвой при Бедре или какой-нибудь
другой». В итоге Кашталева, сославшись на аяты 22, 24, 27, 28, 30-34 и
36 суры 47, пришла к новому заключению: «По контексту эти слова скорее
могут относиться к внутренним врагам Мухаммеда, уклоняющимся от битвы,
таящим недоверие к пророку в его же лагере, чем к его внешним врагам —
мекканцам»[Кашталева К.С. К вопросу о хронологии 8-й, 24-й и 47-й сур
Корана, с. 105.]. Полагая так, Кашталева указывает еще одну возможную
дату 47-й суры, 4-й аят которой заключает уже приводившийся нами
текст, позднее получивший известность как фанатический «стих меча»,
начинающийся словами: «А когда вы встретите тех…» (см. выше, с. 55).
Однако следующий, 5-й аят, как и аят 33, той же 47-й суры
истолковывает войну уже не как исполнение предписанного мусульманам
Аллахом истребления и покорения неверных (о чем читаем в «стихе
меча»), а как испытание верующих — «усердствующих и терпеливых». Это
же находим в тафсирах, комментариях Корана мусульманских богословов,
где содержится истолкование также уже упомянутой нами битвы при горе
Оход, относимой к более позднему времени, чем битва при Бедре.
Права Кашталева и в том, что в названных аятах Корана, как,
кстати, и некоторых других, можно найти «намеки на исторические факты,
относящиеся к III (мединскому. — Л.К.) периоду, в частности к эпохе
битвы при Оходе». Основательно и ее заключение, согласно которому
рассмотренные ею в Коране указания, относимые к тому же периоду, по
существу, «так же туманны, как и предыдущие». Установив это, Кашталева
вполне логично пришла к выводу, что «новый способ исследования требует
и новой хронологической классификации, основанной на материале этого
исследования»[Там же, с. 106, 108.].
Заключения Кашталевой не были случайны и в других вопросах.
Вместе с тем они отражали состояние исламоведения, и прежде всего
изучения раннего ислама и его главнейшего источника — Корана, в те
годы и не только в нашей стране.
В связи с этим небезынтересно вспомнить, что датский исламовед

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

непокорных. Он — властитель Земли и Вселенной и всех ее обитателей,
требующий беспрекословного подчинения и преклонения перед ним, своего
рода восточный деспот, в страхе и зависимости держащий свое «творение»
— человека. Единственный, кто пытается ему прекословить, — это его
первое создание — Иблис, дьявол ислама.
Внешние и внутренние свойства и черты Аллаха многообразны и порой
противоречивы, хотя в большинстве своем антропоморфны. Их разнообразие
порождало несхожие характеристики Аллаха даже у теологов ислама разных
направлений и сект еще в первые века ислама, в период формирования его
учения, представлений и обрядов, их идейного обоснования.
Вот отдельные из таких характеристик, собранные в известном труде
мусульманского теолога XII века аш-Шахрастани «Книга о религиях и
сектах» («Китаб альмилаль ва-н-нихаль»).
Один из создателей мусульманского богословия, ранее близкий к
мутазилитам, Абу-ль-Хасан Али аль-Аш’ари (873-935) добавил к
рассмотренным выше качествам Аллаха еще следующее уточнение,
считавшееся им наиболее существенным. Он говорил: «Если творец в
действительности есть создатель всевышний, с которым никто не
участвует в сотворении, то самым отличительным качеством всевышнего
является способность на изобретение»[Аш-Шахрастани. Книга о религиях и
сектах, с. 95.].
Как видим, добавление аль-Аш’ари, которому нельзя отказать в
определенной проницательности, также исходит из сравнения бога с
человеком, то есть и оно антропоморфно.
Аль-Аш’ари излагал также взгляды богослова Дауда аль-Джавариби,
имевшего более детальные представления об образе Аллаха. Так,
аль-Джавариби «говорил, что его божество есть тело, плоть и кровь, у
него есть органы и [члены] тела, как-то: рука, нога, голова, язык, два
глаза, два уха. Вместе с тем это тело не похоже на [другие] тела,
плоть не похожа ни на какую другую плоть, кровь не похожа ни на какую
другую кровь. Так же [обстоит дело] со всеми божественными атрибутами.
Он не похож ни на что из созданий, и ничто не похоже на него. Он полый
с самого верха до груди, плотный в остальной части. Он изобильно
черный, с вьющимися волосами»[Там же, с. 100.].
По основателю же каррамитского течения в исламе Мухаммеду ибн
Карраму (ум. в 869 г.), «бог пребывает на троне и… в верхней части
он является субстанцией, он называл это сущностью (джаухар). В своей
книге, названной «Могильные наказания», он говорил, что
богединственный [в своей] субстанции, единственный [в своей] сущности
и что он касается верхней стороны трона. Он допускал [его]
перемещение, превращение, сошествие. Одни из них (сторонников
каррамизма. — Л.К.) говорили, что он занимает некоторые части трона,
другие говорили, что [весь] трон полон им… Большинство из них
применяло к нему слово «тело» (джисм. — Л.К.). Приближающиеся из них
(к суннитам) говорили: «Он является телом в том смысле, что существует
в своей субстанции». И это, по их мнению, есть определение тела… У
них [было] разногласие относительно понятия величие [Аллаха]. Одни из
них говорили: «Его величие означает, что он, несмотря на свое единство
[пребывает], на всех частях трона. Трон [находится] под ним, а он —
над всем троном, также как над частью его». Другие говорили: «Его
величие означает, что он, несмотря на свое единство, касается с одной
стороны больше, чем кто-либо, он касается всех частей трона, он —
всевышний, великий»[Аш-Шахрастани. Книга о религиях и сектах, с. 103,
104.].
Знакомясь с этими краткими выписками, современный читатель может
хотя бы в небольшой мере почувствовать, что представляют собой
средневековые религиозно-философские схоластические рассуждения,
занимающие порой объемистые фолианты. Вместе с тем и в таких на первый
взгляд лишенных всякого рационального зерна мудрствованиях порой
ощущается неудовлетворенность тем, что люди средневековья находили в
«правоверных» сочинениях и проповедях, в том числе в «слове Аллаха» —
Коране. Нельзя не учитывать также, что в таких произведениях иногда
содержатся элементы, которые могут помочь правильному пониманию и
преодолению пережитков, кое-где существующих и в настоящее время.
Так, упомянутые «могильные наказания» — пережиток, который
сохранился как у мусульман-суннитов, так и у шиитов. Он связан с верой
в двух ангелов — опрашивателей и истязателей, которые являются к
погребенному мусульманину. Для того чтобы помочь опрашиваемому, на
кладбище, после ухода провожавших, у свежей могилы остается мулла,
подсказывающий усопшему, что тому отвечать этим ангелам — Мункиру и
Накиру. В нашей стране реформистские представители духовенства не раз
осуждали этот обычай. В одном из их решений, принятом в 1925 году,
записано: «Признать доводы старого духовенства о загробной жизни,
существовании ангельских душ, судов в могиле над умершим
мусульманином, оживлении умершего в гробу (в могиле, саване. — Л.К.)
после похорон и чтение молитв ни на чем не
обоснованными…»[Дискуссионный съезд мусульманского духовенства и
верующих в Адыгейско-Черкесской автономной области. Б. м., 1925, с.
27.]. Однако записать подобное, как показывает практика, бывает
значительно проще, чем провести в жизнь. Во всяком случае, с IX века,
когда родился этот обычай (хотя он не описан в Коране и нет там имен
Мункира и Накира), ему в ряде мест следуют и до наших дней. А о
Мункире и Накире не раз писалось и в богословской литературе,
например, в популярной книге «Сорок вопросов» («Кырк сюаль») мевляны
Фурати, жившего, как предполагают, в XVII веке. Вопрос тринадцатый в
этой книге, обосновывающий благостность названного обычая, начинается
с обращения к пророку Мухаммеду: «Скажи о Мункире и Накире, какая цель
их существования?» — и затем дается подробный ответ на него. Здесь же,
в ответе на четвертый вопрос, пророк Мухаммед говорит и о «троне»
Аллаха. Он якобы создан «из света. Величина трона такова, что пред ним
семь небес и семь земель составляют как бы одну доску, или скатерть, а
величина свода небесного такова, что трон божий в нем занимает такое
же место, какое заняла бы одна полоска нивы в пустыне Сахаре»[«Кырк
сюаль» издавалась в Константинополе в 1840 и 1848 гг., в Вене в 1851
г., в Казани в 1887 г. Русский перевод приложен к книге А.
Архангельского «Мухаммеданская космогония» (Казань. 1889).].
Едва ли необходимы другие примеры, тем более, что фантазия

представителей самых различных направлений и сект сдерживалась опытом
предшественников и тем, что не согласных с догмами, считавшимися при
том или ином правителе, скажем Аббасидском халифе, правоверными и
ортодоксальными, жестоко наказывали. Известен случай, описанный
историком ат-Табари, когда при обмене пленниками с Византией в 845
году халифские представители принимали обратно лишь тех мусульман,
которые соглашались признать мутазилитскую доктрину о сотворенности
Корана и о том, что Аллаха в будущей жизни нельзя видеть. Не
соглашавшихся оставляли в плену у византийцев, неверных. Между тем
отражение вражды к византийцам также содержится в Коране; есть
основания полагать, что именно об этом говорит аят, обещающий, что на
страшный суд грешники будут собраны «голубоглазыми» (20:102).
О том, что религиозный фанатизм порождал вражду между людьми,
читаем и у аш-Шахрастани: «Кто крайне усердно, слепо пристрастен к
своему учению, тот обвиняет в неверии и заблуждении своего противника,
а кто терпим, дружелюбен, тот не обвинит в неверии»[Аш-Шахрастани.
Книга о религиях и сектах, с. 177-178.]. Все это не потеряло своего
значения в наши дни.

Коран о Вселенной, Земле, флоре и фауне

Анализируя то или иное произведение, книгу, содержащиеся в ней
факты и мысли, необходимо исходить из того, когда, где и кем эта
работа написана, в каких конкретных исторических условиях она
появилась. Только учитывая все это, можно надлежащим образом
разобраться в существе рассматриваемого произведения, правильно понять
и оценить его как в целом, так и в деталях. Подобный же подход
необходим и к Корану, вопреки мусульманской догме о том, что Коран
существует предвечно, есть произведение, совечное Аллаху, не имеющее
времени своего создания.
Если отвлечься от этого религиозного догмата, а также от
утверждений мусульманских богословов, толкующих Коран как абсолютную
истину, то нельзя не заметить, что многое из изложенного в этой книге
не выдерживает проверки временем. Напрасно искать в Коране сведений о
тех значительных достижениях науки и культуры, которые имелись еще до
его составления не только в Китае и Индии, Египте, Вавилоне, Ассирии,
Греции, но и в древних южно- и североарабских государствах.
Подтверждением этому, в частности, может явиться ознакомление с тем,
что Коран говорит о Вселенной, Земле, флоре и фауне.
Величайший мыслитель древности Аристотель (384-322 до н. э.) в
астрономическом трактате «О небе» писал: «Небо не создано и не может
погибнуть… Оно вечно, без начала и конца, кроме того, оно не знает
усталости, ибо вне его нет силы, которая принуждала бы его двигаться в
несвойственном ему направлении». Аристотель нашел доказательство и
тому, что Земля не плоская, а шарообразная, — предположению,
высказанному в школе древнегреческого философа и математика Пифагора
(ум. в 500 г. до н. э.). Примерно в одно время с Аристотелем ученые
Китая постигали периодичность солнечных затмений, астроном Ши Шэнь
составил первый звездный каталог, где перечислены 800 светил. А
Аристарх Самосский в первой половине III века до н. э. учил, что
Земля, Луна и планеты обращаются вокруг Солнца, и Земля, кроме того,
вращается вокруг своей оси.
Однако те, кто имел отношение к собиранию и составлению Корана,
несмотря на то, что они жили более чем на 900 лет позднее этих
открытий, явно не утруждали себя подобными философскими размышлениями
или астрономическими расчетами. В Коране даже об Аравии и арабах
содержится очень мало нового по сравнению, например, с произведениями
древнеарабской поэзии. Религия всегда консервативна. И ислам
унаследовал от древнего мира не столько обогащающие человека знания,
сколько религиозные мифы.
История Вселенной, как мы уже отметили, сведена в Коране к
творческим действиям разумного божества, Аллаха. Он-де сказал: «Будь!»
— и появились «небеса и земля» (6:72). В шесть дней мастерски, без
изъянов, бог создал мир, «сотворил семь небес, одно над другим
сводами» или рядами (67:3; 71:14), устроил небо так, что «нет в нем ни
одной щели» (50:6). Из семи небес «низшее небо» Аллах украсил
светилами и поставил их для отражения дьяволов (67:5). Он «велел ему
[небу] производить темноту ночи, заставил его изводить утреннюю
светозарность» (79:29). Бог опустил также с «горних небес» на землю
лестницу, «по которой ангелы и дух восходят к нему в течение дня,
которого продолжение пятьдесят тысяч лет» (70:3-4). Эта лестница
только для небожителей: люди и черти, если б и хотели влезть на небо,
не были бы туда допущены (52:38: 6:35). Никому из них не дано
подсмотреть и подслушать жизнь небожителей: «как скоро кто начинал
прислушиваться, тотчас подвергался охранительному пламеннику» (72:9),
их «преследует яркий зубчатомелькающий пламень» (15: 18). Если Аллах
«захочет», то он, указывается в Коране, может «низвергнуть» на людей
«какой-либо обломок» (34:9).
В последнем допущении можно видеть попытку составителей Корана
«объяснить» явление так называемых «падающих звезд» — падение
метеоритов, или болидов, большая часть которых, попадая в земную
атмосферу, сгорает в ней, не долетая до поверхности нашей планеты. Это
естественное явление могло казаться людям того времени чудесным
«знамением», и Коран выдал его за признак кары господней. Утверждение
же Корана, будто ведущая на небо лестница людям недоступна, принижает
человека, не дает простора его творческому гению, древней мечте о
проникновении в небесные просторы, в космос.
Превосходство Аллаха над человеком подчеркнуто и в утверждении
Корана, что, сколь бы трудную работу Аллах ни выполнил, он не устает.
Читаем: «И сотворили мы небеса, и землю, и то, что между ними, в шесть
дней, и не коснулась нас усталость» (К., 50:37).
Взглядам Корана на происхождение и устройство Вселенной,
свидетельствующим об ограниченности кругозора его составителей,
соответствуют изложенные в нем представления о Земле как неподвижной
плоскости, удерживаемой в равновесии воздвигнутыми на ней горами.
«Землю… — говорится от лица Аллаха в Коране, — мы разостлали»
(51:48), поставили на ней горные твердыни, «дабы она с вами [людьми]
не колебалась, [устроили на ней] реки и дороги, чтобы вам ходить
прямыми путями…» (16:15).
Такие представления имеют немало общего с религиозными сказаниями
Вавилона и некоторых других стран древнего мира. Но в неловкое
положение ставят себя те современные истолкователи подобных легенд,
кто, не считаясь с исторической ограниченностью этих представлений,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

отжившими традициями и на все, заимствованное извне… накладывает
свой отпечаток… Рабочий-мусульманин в Закавказье не вырождается, не
спивается — растет и поднимается с низов все выше и выше», —
констатировала статья «Мусульманин-рабочий», напечатанная 24 июня 1911
года в газете «В мире мусульманства», пытаясь одновременно и
заигрывать с рабочими, и «доказывать» им жизненность и
привлекательность ислама.
Рост пролетарского движения беспокоил идеологов ислама; они
боялись дальнейшего падения своего влияния на массы. Не случайно в
этой же статье содержится призыв поскорее подновить и подправить
обветшавшее в исламе. Пока не поздно, писал автор статьи, «нам важнее
всего освободить свою религию, ислам, от тех мертвящих форм, в которые
она закована, очистить от плевел, которые вплелись в нее… Наша
интеллигенция должна помнить, что на полях, на фабриках и заводах
миллионы ее темных братьев обрабатывают земли, куют железо и гибнут в
непосильной борьбе… Нужна им пища духовная». Переведенный на
татарский и некоторые другие восточные языки народов нашей страны
Коран, а также его новые истолкования и предлагались проповедниками
ислама реформистского типа в качестве такой «пищи».
Новое отношение к сулимым исламом райским благам росло у
бедняков-крестьян. Беспросветно тяжелая жизнь учила их, что нет и не
может быть равенства между богатыми и бедными, хотя бы и те и другие
были мусульманами, что ислам отнюдь не уравнивает, не «нивелирует…
состояния».
«Российские мусульмане, — писалось в социал-демократической
газете «Урал», выходившей в 1907 году в Оренбурге на татарском языке,
— точно так же как и все другие народы мира, безразлично, какую бы
религию они ни исповедовали, к какой бы нации ни принадлежали,
распадаются на классы. У мусульман также… имеются, с одной стороны,
помещики, и капиталисты, с другой — крестьянство и продающие свою
рабочую силу рабочие. Люди с одинаковыми экономическими интересами
составляют один класс. Интересы рабочего, продающего свою силу,
совершенно противоположны интересам его хозяина, покупающего эту
силу…»[Цит. по: Ибрагимов Г. Татары в революции 1905 года. Казань.
1926, с. 96-97.] И сегодня есть страны, где идеологи ислама пытаются
затемнить сознание людей утверждениями, будто «ислам нивелирует
нации», «мусульмане — одна нация», «ислам — образ жизни», «среди
мусульман нет классов и классовой борьбы», ислам открывает «третий
путь» развития и т. п.
Идеологов ислама страшило и то, что часть национальной
интеллигенции, согласная «с материалистическим пониманием жизни
человечества», переходит на позиции марксизма. Отмечая это, один из
фактических редакторов «В мире мусульманства», А.Г. Датиев, писал:
«Последователи ислама просыпаются. И я боюсь, что указанная часть
нашей интеллигенции отыщет причины этого пробуждения в «классовых
противоречиях» и пойдет навстречу этому пробуждению с теми принципами
«классовой борьбы», с которыми отправляются на любую фабрику, (на)
любой завод». Этого, по Датиеву, нельзя было допустить, и он стал
звать идти в народ «с Кораном и шариатом», а не с «Капиталом» Маркса.
«Если слова «мусульмане — братья», — добавлял Датиев, — страшны для…
части мусульманской интеллигенции, то можно легко заменить слово
«брат» приятным их сердцу словом «товарищ» и сказать себе, что
«мусульмане — товарищи»…»[В мире мусульманства. Спб., 1911, 11
ноября.]
В тесной связи с подобными выступлениями, направленными на обман
трудящихся, находились споры о новых переводах и толкованиях Корана.
Эти споры подогревались стремлением определенных кругов стран
распространения ислама, заинтересованных в буржуазных реформах, найти
им оправдание в Коране. Конституционный образ правления, в частности,
согласно новому тафсиру, оправдывался 153-м аятом 3-й суры Корана,
где, между прочим, сказано: «и советуйся с ними о деле». Вырывая эти
слова из контекста, не имеющего отношения к конституции и
демократическому строю, еще и теперь авторы разных политических
направлений пытаются оправдать ими как современные народные
демократические порядки, так и монархический строй.
Попытки приспособить тот или иной текст Корана к политическим или
этическим взглядам своего времени, вычитать в нем то, чего он вообще
не содержит, возникли давно. Еще в средние века часто один и тот же
текст двумя или тремя толкователями понимался и разъяснялся совершенно
по-разному. Поэтому даже в среде высшего мусульманского духовенства
находились лица, осуждавшие любое толкование Корана как бесполезное
занятие. Так, египетский богослов Абд аль-Ваххаб аш-Шарани (ум. в 1565
г.) в своей «Книге рассыпанных жемчужин о сливках наиболее известных
наук» пришел к выводу, что «ни для кого нет никакой пользы в чтении
чужого толкования (Корана), кому бы оно ни принадлежало»[Шмидт А.Э.
Абд-ал-Ваххаб-аш-Шараний и его Книга рассыпанных жемчужин. Спб., 1914,
приложение, с. 03.]. В «обоснование» этого скептицизма аш-Шарани, сам
немало занимавшийся толкованием Корана, привел следующий хадис, явно
сфабрикованный в позднейшее время:
«Переписал было какой-то человек во времена Омара ибн аль-Хаттаба
список Корана и под каждым стихом написал толкование его. Омар велел
его призвать, ударил его кнутом, а затем ножницами разрезал его список
(Корана) и сказал ему: «Подобный тебе (человек смеет) рассуждать о
смысле слова бога всемогущего и великого?»[Там же, с. 07.]
Мусульманское богословие воспело халифа Омара и его кнут[См.: Абд
ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам. Завоевание Египта. ал-Магриба и
ал-Андалуса. с. 186 и др.]. А немецкий исследователь ислама, приводя
предания о собственноручных расправах этого «праведного» халифа,
фальсифицируя историю, писал даже, что «никогда мусульманам не жилось
так хорошо, так блестяще, как под кнутом Омара»[Sachau Е. Uber den
Zweiten Chalifen Omar. — Sitzungsberichte der Preussischen Akademie
der Wissenschaften zu Berlin. 1902, 15, S. 299.]. Другие халифы,
преемники Омара, и духовенство также не соглашались на то, чтобы
верующие самостоятельно, без тафсира, разбирались в Коране. Причину
понять нетрудно: результаты такого разбора, как мы знаем, не могли
быть угодны мусульманскому богословию, беспристрастное рассмотрение
Корана во все времена неизбежно приводило к критике этой книги. Именно

поэтому тафсир, богословское толкование Корана, несмотря на критику,
продолжал существовать при поддержке господствующих классов. Широко
распространен он в исламе и в наши дни.
Не случайно в республиканской Турции задача нового истолкования
Корана была выдвинута в числе главных целей богословского факультета
Стамбульского университета. Этот факультет был открыт в 1924 году,
после упразднения Халифата.
Приспособление обветшавших религиозных учений и догматов Корана к
требованиям буржуазного общества преследуют в конечном счете и все те
новые толкования этой книги, которые во множестве появляются до сих
пор за рубежом. Они, между прочим, касаются и вопросов понимания
красочно описанных в Коране прелестей рая и ужасов ада. Рай и ад
Корана, согласно таким истолкованиям, — иносказания, передающие
переживания «души». Но, конечно, по существу эти новые интерпретации
ничего не меняют. Они оставляют неприкосновенной веру в то, что у
человека якобы есть какой-то нематериальный двойник — «душа». Иначе
говоря, авторы подновленных версий стремятся сохранить один из
основных догматов религии.
Представление об Аллахе как едином боге, творце мира, от которого
зависит все происходящее в природе и в жизни людей, возникло у арабов
в период формирования классовых отношений. Такое представление
утвердилось в сознании людей, по словам Ф. Энгельса, как
фантастическая «копия единого восточного деспота», сохранив пережитки
верований, по которым бог имеет антропоморфные черты. Подобное
изображение Аллаха соответствовало интересам господствующих классов
Халифата и других феодальных и феодально-теократических монархий. При
помощи таких представлений обожествлялась власть халифов и султанов,
которые именовались «тенью бога на земле его».
В наше время, когда в большинстве стран распространения ислама
установились республиканские порядки, когда поднялась политическая
активность масс, их культура, национальное и общественное
самосознание, развивается наука и техника, средневековые взгляды
отходят в прошлое.
Власть монополистического капитала безлика. И как бы отражая ее,
богословы наших дней на первый план выдвигают тексты Корана,
по-видимому, содержащие следы религиозно-философских (гностических)
влияний (24:35: «Аллах есть свет небес и земли»), а большинство других
мест толкуют как аллегории, 35-й аят 24-й суры, где об Аллахе
говорится как о чем-то безличном, хотя и охватывающем все
существующее, приводится теперь как своего рода девиз многих
богословских сочинений. То же и 103-й аят 6-й суры — «взоры не
постигают его [бога], но он постигает взоры», который толкуют как
якобы доказательство недостаточности человеческих чувств для
восприятия мира в его целостности и т. п., то есть в духе ненаучных,
принижающих человека идеалистических взглядов.
Готовностью представителей буржуазной науки всячески
способствовать реформам в исламе для сохранения его в подновленном
виде в качестве выгодного неоколонизаторам орудия объясняется то, что
в исламоведении стран Запада все чаще появляются призывы к
мусульманским организациям «критически» относиться к средневековым
«ценностям» ислама. Решение такой задачи, в частности, не раз
возлагалось на богословский факультет Анкарского университета,
открытый в начале 1949 года. «Если богословский факультет в Анкаре на
основе исследования источников предоставит место историческому
критицизму, то это будет большой выгодой для ислама, и Турция смогла
бы вернуться к вновь сформулированному шариату»[Jashke G. Eine
islamische Reformation in der Turkei? — Die Welt des Islams, N.S.,
1954, vol.3, э 3-4, S. 274.], то есть создать мусульманское
законодательство, отражающее интересы буржуазии.
В целях приспособления к изменяющимся условиям перед богословским
факультетом Анкарского университета была выдвинута также задача
«устраивать очную ставку духовных ценностей ислама с современными
науками…»[Die Welt des Islams, N.S., 1953. Vol.2, э 4, S. 305.]. Эта
затея не нова, и смысл ее ясен. Попытки «примирения» религии с наукой,
то есть фальсификация науки, не раз уже предпринимались и христианской
теологией, на пример которой, кстати, ссылается автор цитируемой
статьи. Однако времена, когда считалось, что знание Корана — высшая
добродетель и признак всесторонней образованности, прошли.
В странах Ближнего и Среднего Востока развиваются
секуляризационные процессы. Все более живой интерес проявляется и к
классическому наследству вольнодумцев и атеистов, в произведениях
которых содержатся вдумчивые, аргументированные соображения и доводы
по проблемам, в той или иной мере отраженным в Коране. Даже простой
перечень имен создателей этой жизнеутверждающей мысли не может не
сказать, сколь велико ее значение. В их числе рационалист,
естествоиспытатель, врач и философ Абу Бекр ар-Рази (865-925 или 934)
из города Рея (близ современного Тегерана), получивший в Европе
латинизированное имя Разес, не раз упоминавшиеся нами поэт и мыслитель
Абуль-Аля аль-Маарри из Сирии, ученый-энциклопедист Абу Рейхан Бируни
из Хорезма, философ, врач и поэт Абу Али ибн Сина из селения Афшана
близ Бухары, известный в Европе под именем Авиценны, философ,
астроном, математик и поэт Омар Хайям из Нишапура. философ, врач и
писатель из Гранады Ибн Туфайль, в Европе названный Абубацером, его
друг философ Ибн Рушд из Кордовы, прославленный европейцами под именем
Аверроэс, историк, социолог и видный государственный деятель Ибн
Хальдун из Туниса, и в наши дни поражающий своей разносторонностью и
эрудицией. Это и замечательные мыслители Нового и новейшего времени,
среди которых просветитель, основоположник азербайджанской драматургии
Мирза Фатали Ахундов, классики турецкой поэзии Тевфик Фикрет и Назым
Хикмет.
Неоценимый вклад в историю вольнодумной и атеистической мысли
внесли и классики Советского Востока — татары Мажит Гафури, Фатих
Амирхан и Галимджан Ибрагимов, азербайджанец Абдуррагим Ахвердов,
таджик Садриддин Айни, туркмен Берды Кербабаев и многие другие.
Существен взнос в эти проблемы и писателей современных зарубежных
стран, в том числе столь видных прозаиков, как Садек Чубак из Ирана и
Меши Селимович из Югославии.
В трудах передовых ученых и литераторов Востока о Коране
говорится уже не как о чем-то вневременном, «несотворенном», а как о
сочинении, представляющем определенную эпоху арабской литературы и
письменности наряду с другими ее произведениями. Для все большего
числа людей становится ясным, что только на основе передовых научных
знаний, а не религиозных догматов и учений, изложенных в книгах,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Франте Буль (1850-1932) в заключительной главе своей монографии «Das
Leben Muhammeds» («Жизнь Мухаммеда») писал о Коране как о «несомненно
подлинном и верном источнике, единственно абсолютно правильном
контроле над другими сведениями».
«К сожалению, — добавил он тут же, — ценность этого пособия
сильно ограничена рядом присущих ему своеобразий». В числе их, прежде
всего, редкость «ясных и недвусмысленных» исторических ссылок,
«собственные имена встречаются как исключение»; если они и
подразумеваются, то «в анонимной неопределенности». «Важные события и
обстоятельства» упоминаются бегло, а не представляющим исторической
ценности «пророческим легендам» отведено несоразмерно большое место.
«Откровения разбросаны в беспорядке, так что не только трудно точно
датировать отдельные разделы, но иногда трудно отличить мекканские от
мединских»[Buhl F. Das Leben Muhammeds. Leipzig, 1930, S. 366-367].
Таким образом, если Кашталева пришла к выводу, что, следуя методу
контекстового изучения терминологии и хронологии Корана, «опереться на
способы доказательства классической критики текста представляется
затруднительным»[Кашталева К.С. К вопросу о хронологии 8-й, 24-й и
47-й сур Корана, с. 106.], то и выводы представителя «классической
критики» невольно приблизились к подобному заключению. Характеризуя
состояние исследования раннего ислама, Ф. Буль считает его таким, что
при анализе Корана оно заставляет исламоведа «весьма беспомощно
стоять» перед главным источником, если не пополнять его данными
преданий. Жалоб на недостаток или неполноту преданий быть не может —
их число «огромно; но трудность заключена в том, как отделить истинные
от фальшивых, так как здесь вмещается столько лжи, сколько нет во
многих других областях литературы человечества»[Buhl F. Das Leben
Muhammeds, S. 367.].
Подобное положение в большой мере сложилось из-за формального
подхода к собиранию сборников преданий (сунна), в каждый из которых
входили порой многие сотни и даже тысячи сообщений — хадисов (у шиитов
— хабаров). Первая часть любого сообщения содержала иснад — цепь имен
передатчиков, причем следили прежде всего за тем, кто и кому передал
сообщение, оставляя в тени главное — суть сообщения, его содержание
(матн). Швейцарский арабист Адам Мец (1869-1917), обратившись к
первоисточникам, выписал оттуда немало курьезов, допущенных при
составлении таких сборников. «До каких тонкостей дошла в них
критическая техника, — писал он, — показывают сочинения аль-Хатиба
(аль-Багдади, Х в. — Л.К.): «Об отцах, которые передавали хадисы по
словам их сыновей» и «Книга сподвижников пророка, которые передавали
хадисы по словам последующего поколения»[Мец А. Мусульманский
Ренессанс, 2-е изд. М., 1973, с. 165.].
Еще исследования венгерского востоковеда И. Гольдциера и
голландца X. Снук-Хюргронье (1857-1936) выявили, сколь неправильно
игнорировать такие факты. Опыт исследования источников раннего ислама
должен быть учтен и при анализе главного из них — Корана. Без этого не
может быть и правильного подхода к задаче его полноценного
комментирования и адекватного перевода.
Слабости в изучении раннего ислама, естественно, отразились на
состоянии исследования Корана и уровне переводов «слова Аллаха». Все
чаще стали появляться переводы, особенно на европейские языки, с
оригинальной последовательностью его сур, отражающие эстетические,
«вкусовые» и т. п. пристрастия их истолкователей. Из английских
переводов к ним можно отнести перевод-интерпретацию Корана в стихах
востоковеда А. Арберри[Arberry А. J. The Koran Interpreted. I-II.
L-N.Y., 1955.], в котором традиционные обозначения глав, «мекканская»
или «мединская», вообще отсутствуют. Однако в данном случае трудно
расценить это как шаг вперед, так как автор интерпретации, выдвигая
правильную задачу понимать Коран не только в деталях, но прежде всего
в целом, решает ее, исходя из религиозной традиции, идет не столько
путем науки, сколько путем «мистического приближения»[Ibid., II, p.
16.]. Более строг и за сравнительно небольшими исключениями следует за
схемой хронологического порядка сур уже упоминавшегося нами немецкого
семитолога Т. Нельдеке перевод на английский язык Н. Давуда,
выдержавший несколько изданий в популярной серии классики «Пингвин»
(1956, 1959, 1961)[The Koran. Translated by N.J. Dawood. L. —
Tonbridge, 1961.]. Перевод предваряет «Хронологическая таблица главных
событий в жизни Мохаммеда»[Ibid., p. 13.], по-видимому, призванная
подчеркнуть независимость Н. Давуда от мусульманской догмы. Нет в этом
переводе и деления сур на аяты.
О том, сколь осложнена была к этому времени проблема выяснения
хронологической последовательности сур и аятов, можно судить и по
последнему русскому переводу Корана академика И.Ю. Крачковского,
изданному посмертно в 1963 году. В заголовках сур и здесь нет указания
«мекканская» или «мединская», но вслед за переводом дан
«Хронологический порядок сур», воспроизводящий схему Нельдеке-Швалли.
Однако лишь внимательный читатель, проштудировав следующие за этим
«Комментарии», занимающие 145 страниц петитом, сможет получить
представление, с какой долей оговорок и скептицизма приходится
относиться к приведенной хронологической таблице.
Вот несколько примеров. Из 218 примечаний к суре 2 — «Корова» 19
относятся к хронологии. В примечании 1 эта сура, в соответствии с
мусульманской традицией и схемой Нельдеке-Швалли, определена как
«старейшая мединская», а из примечания 6 к ней узнаем, что ее аяты
19-37, «может быть, мекканского происхождения». Дальше в примечании 55
сказано, что часть аята 79 один из исследователей (Барт) «считает
вставкой». Подобные замечания сделаны и в примечаниях 66, 94, 133, 146
к другим аятам. Примечание 101 гласит, что аяты «148-152 моложе
[других частей суры]…», а 103 примечание, что аят «153 не на
месте…». В примечании 106 указано, что «аяты 158-162 — мекканские;
может быть, [они -] начало суры…». В примечании 147 сказано, что аят
«199 не определяется хронологически», а аят 206 «может быть…
мекканский» (примечание 151), то же и об аяте «211, может быть,
другого времени…» (примечание 157), а в аяте 262 слово «великий» —
арабским шрифтом — «кабир, судя по смыслу, [это -] поздняя вставка…»
(примечание 162), аяты «285 и 286 могут быть и мекканскими и
мединскими…» (примечание 215).

Примечания к суре 3 — «Семейство Имрана», также считающейся
мединской, начинаются с фразы: «Когда [прочтена] первая часть, ст.
1-86, неизвестно; после сражения при Бадре». Есть тут и такие
комментарии, как к 66-му аяту: «вставка, нарушающая связь» (примечание
45); к 100-му аяту: «добавление Усмана» (примечание 63; имеется в виду
третий халиф Осман); к 125-130-му аятам: «ст. 125-130 неизвестного
происхождения…» (примечание 73); к аяту 132: «…цитата Абу Бакра
(первого халифа. — Л.К.) после смерти Мухаммада» (примечание 78) и
т.д.
Та же примерно картина и в примечаниях к «мекканским сурам». Вот
сура 96 — «Сгусток»: «По мусульманской традиции… первая [сура]
(переданная в ночь предопределения — лайлат аль-кадр. — Л.К.)…
Большинство ученых [полагают так же], некоторые колеблются между нею и
С. 74… Andrae (шведский востоковед. — Л.К.) … считает, что [эта]
сура более поздняя и представляет единое произведение…» (примечания
1-2). И дальше в примечании 12: «Ст. 15-18 [добавлены] несколько
позже…» и т. д. и т.п.
Конечно, при оценке перевода дело не сводится к примечаниям о
хронологии тех или других частей переводимого произведения. И нельзя
не отметить, что в переводе академика Крачковского немало нового, что
приближает читателя к правильному пониманию этого памятника как
наиболее раннего свидетельства эпохи возникновения и развития ислама.
Уже основная формула ислама, начинающая суры Корана, передана в
переводе Крачковского словами «Во имя Аллаха…», а не «Во имя
бога…», как ее теперь обычно воспринимают. Принципиальность такого
перевода особо оговорена переводчиком[См.: Коран. Перевод и
комментарии И.Ю. Крачковского, c. 503.]. И это понятно. Культ Аллаха
как бога ислама в период составления Корана еще только выделился из
числа богов древних арабов. Поэтому и проповедники раннего ислама, в
том числе те из них, кто работал над составлением и редактированием
Корана, были прежде всего заинтересованы не в проповеди абстрактного
бога, а в утверждении уже известного арабам Аллаха как единого бога,
новое представление о котором должно было устранить культы всех старых
богов и богинь.
Безусловным, достоинством перевода И.Ю. Крачковского является
сохранение в нем той формы произношений собственных имен, какие были
приняты у арабов, а не их иудейских или христианских соответствий
(Джибриль вместо Гавриил, Нух вместо Ной, Йусуф вместо Иосиф, Ибрахим
вместо Авраам, Марйам вместо Мария и т.д.). В этом отношении И.Ю.
Крачковский, продолжая лучшие русские академические традиции, намного
поднялся над большинством более ранних переводчиков, включая Г.С.
Саблукова. Но, к сожалению, перевод И.Ю. Крачковского остался
неоконченным. «Окончательная редакция перевода не была завершена, а
обширный подготовительный материал не был целиком реализован. Самый
текст перевода остался литературно необработанным, местами сохраняя
форму подстрочника. В окончательной редакции перевод ряда стихов,
может быть, получил бы иную формулировку, как об этом можно думать на
основании переводов коранических цитат в позднейших работах И.Ю.
Крачковского»[Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского, с. 10.].
В рукописи, над которой И.Ю. Крачковский работал с 1921 по 1930
год, неоднократно возвращаясь к ней и позднее, сохранялся и разнобой в
форме собственных имен, что также оговорено в предисловии к переводу.
«Решение вопроса о фиксации арабской формы для библейских имен (Муса
вместо Моисей, Харун вместо Аарон и т. п.) взяли на себя подготовители
и редактор (как указано в книге — В.А. Крачковская, П.А. Грязневич и
В.И. Беляев. — Л.К.), так как у автора на протяжении всего текста
встречается непоследовательная передача — то в одной, то в другой
форме»[Там же с. 11].
В комментариях академика Крачковского, имеющих форму
предварительного «краткого конспекта примечаний», ощущается порой
сильное влияние мусульманской традиции и ее модернизированных
истолкований. Впрочем, иногда это воспринимается как досадная описка,
своего рода lapsus kalami. Так, в примечании 62 к словам 91-го аята
второй суры Корана «Кто был врагом Джибрилу…» сказано: «У евреев
Гавриил — злой ангел»[Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского,
с. 508.]. На поверку Гавриил в иудаизме, как и в христианстве, — один
из главных ангелов — «сила господня», он характеризуется не злыми, а
добрыми качествами. Мнение же о том, что он считается в иудаизме
грозным, злым, как оказывается, идет от мусульман, авторов известных
тафсиров — аль-Бухари (810-870), аз-3амахшари (1074-1143), аль-Байдави
(ум. ок. 1286 г.), которые, добросовестно пересказывая Коран, создали
впечатление, что раз враги Джибриля — «враги божьи», иудеи, то и их
ангел Гавриил — злой. Таким образом, в комментарии в этом случае
оказалась описка или, вернее, некритически воспринятый взгляд
мусульманских истолкователей Корана. То, что такое мнение было среди
мусульман распространено, определило, очевидно, и детальный рассказ о
причине его возникновения еще в старых энциклопедических изданиях, в
том числе выходивших в царской России[См. ст. «Гавриил». — Еврейская
энциклопедия. Спб., б. г., т. 5, с. 931-932.].
И.Ю. Крачковский, в целом высоко оценивая значение перевода
Корана Г.С. Саблукова, вместе с тем справедливо отметил, что «его
основная установка на понимание текста согласно поздней мусульманской
традиции едва ли правильна…»[Крачковский И.Ю. Избранные сочинения,
т. 5, с. 128.]. Однако нельзя не отметить, что влияние этой традиции
порой сказывается и в переводе Крачковского, в том виде, как он издан
в 1963 году. И лишь детальные комментарии в известной мере это влияние
ослабляют.
Вот пример. Коран, как мы уже отметили, первое крупное
произведение письменно зафиксированной арабской прозы. К тому же
прозы, хотя и записанной, но чаще всего с устной передачи, а порой
воспроизведенной по памяти через годы после ее произнесения. Было бы
странно, если бы в таком тексте не встречалось тех или иных
непоследовательностей, описок, недосмотров и т. п. Те, кто считал его
сочинением, не сотворенным людьми, «священным», «божественным», и даже
создал мусульманское учение о его «неподражаемости» — иджаз
аль-Куръан, не хотели замечать этих недостатков, а если и замечали их,
то пытались всячески затушевать, шли на их искусственные истолкования.
Так случилось с чтением начала 121-го аята 16-й суры Корана — «Пчелы»:
«инна Ибрахйма кяна-уммятан», то есть: «подлинно, Ибрахим был народ
(народом)». Вопреки элементарной логике, вместо арабского слова
«уммятан» предлагали читать другие слова, особенно часто «имам» —
стоящий впереди, предстоятель, ибо в 118-м аяте 2-й суры Корана Аллах,
обращаясь к Ибрахиму, говорит, что он поставит (или — сделает) его

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45