Рубрики: РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

книги про религию

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

прошлое»[Там же.]. Здесь лишь последняя фраза вызывает возражение. Ибо
арабы почитали своих предков, воспевали их героические деяния. Даже в
Коране, например, в 105-й суре — «Слон» можно прочесть о том, что при
защите родной земли им помогали и чудесные силы природы. Но позднее,
стремясь подчинить все сферы жизни исламской идеологии, духовные круги
пытались вытравить из памяти народа страницы доисламского прошлого.
Однако, как мы увидим позднее, из этого мало что получилось. Ведь,
помимо всего прочего, это пришло в противоречие и с историей
посланников и пророков Аллаха, в цепи которых пророк Мухаммед был
последним. Среди предшествовавших ему были и такие, о которых у арабов
сохранилось много воспоминаний, занимательных рассказов.
Другое дело — и это, конечно, было хорошо известно Д. Нильсену, —
что легенду о джахилийи порой с корыстной целью использовали и
европейцы, в частности те, кто раскапывал археологические ценности и
вывозил их в музеи столиц Запада. Так произошло, например, в
Месопотамии, в Ираке, где для этой цели распространили слух о том, что
докопались якобы чуть ли не до самого ада, до джаханнам, откуда
показались какие-то белые головы, чудовища, от которых, чтобы не
случилось какого-либо несчастья, надо поскорее избавиться. Не случайно
английский археолог О.Г. Лэйярд (1817- 1894) из раскопанного им в
столице древней Ассирии «в первую очередь решил отправить два крылатых
чудовища — одного быка и одного льва, — два самых маленьких и в то же
время наиболее сохранившихся из найденных им человеко-львов и
человеко-быков… Лэйярд буквально не знал, куда деваться от забот, а
для арабов увоз «идолов» был настоящим праздником, феллахи Нильской
долины провожали останки своих царей, увозимые (другим археологом. —
Л.К.) Бругшем в Каир, с плачем и стенаниями; арабы, собравшиеся у
холма Нимруд (у Тигра, на окраине Мосула. — Л.К.), оглашали
окрестности криками радости. Под эти крики гигантскую статую и
поставили на катки»[Керам К. Боги, гробницы, ученые. М., 1960, с.
243.].
Даже из этого небольшого сообщения видно, что все дело
заключалось в том, как «подготавливали» арабов их духовные «пастыри»:
и вот случилось так, что вроде бы в одинаковой ситуации в Египте
плакали, а в Ираке — радовались…
Четверть века назад, вскоре после того, как в Ираке был уничтожен
державшийся на английских штыках королевский режим, пишущий эти строки
был в Ираке, в том числе у холма Нимруд, и не раз слышал, с какой
грустью и возмущением арабы говорили о том, что им приходится
выставлять в музеях гипсовые копии произведений своего родного
искусства, вывезенных на Запад в период хозяйничанья здесь европейцев.
Окрепшее в борьбе за независимость своих стран национальное
самосознание народов Востока способствует правильному подходу и к
оценке исторического прошлого, в том числе памятников письменности.
Корана.
Бережное отношение к памятникам прошлого, тщательный учет фактов
истории — условия, выполнение которых трудно переоценить. Не считаясь
с ними, нельзя понять своеобразия исторического развития каждого
народа, своевременно и правильно оценить пробудившееся в нем
национальное самосознание, своеобразие культуры, любой сферы его
жизнедеятельности.
Изучение древней и раннесредневековой истории Аравии, успешно
развивающееся во второй половине XX века, помогает всесторонней оценке
социальных корней происхождения ислама. Раскопки в Йеменской Арабской
Республике и Народной Демократической Республике Йемен, проводившиеся,
в частности, советско-йеменской комплексной экспедицией в Хадрамауте,
подтверждают, что процесс постепенного перехода от многобожия к
единобожию, который был характерен для северо-западной и Внутренней
Аравии, имел место и на юге Аравии, и даже в весьма раннее время. Как
пишет один из участников названной комплексной экспедиции, «с середины
IV в. йеменские надписи почти не упоминают имен божеств, но возносят
хвалы, мольбы и благодарности единому и единственному божеству,
называемому просто «богом»… «милостивым»… «господином небес»…
«господином на небе и на земле»… «владыкой неба и земли».
Интересно и то, что местный монотеизм верующие не подменяли
чужеземным, завозным. «Те тексты, которые, без сомнения, являются
иудейскими, содержат четкие формулы, определяющие их религиозную
принадлежность: в них упомянут (народ) Израиль… (такие надписи
называют бога так же. — Л.К.) «господь иудеев»… Напротив,
христианские надписи Сумайфы Ашвы и Абрахи (правителей Южной Аравии,
связанных с Эфиопией. — Л.К.) упоминают Христа и мессию. Формуляр
южноаравийских надписей всегда очень четок, и всякие изменения в нем
значимы, поэтому неопределенность религиозных формул должна означать
подчеркнутое отличие религий неопределенных монотеистических надписей
от иудаизма и христианства. Они же показывают, что обе религии были
знакомы йеменцам. Нет сомнения, что их собственные представления
складывались под влиянием этих религий, но поначалу прямо с ними не
связывались, в частности, потому, что имели и свои йеменские
корни»[Пиотровский М.Б. Южная Аравия в раннее средневековье.
Становление средневекового общества. М., 1985, с. 155.].
И, напротив, как убедительно и настойчиво отмечает исследователь,
монотеизм у йеменцев находился в связи с монотеистическими течениями
во Внутренней Аравии, в частности в Хиджазе, в Мекке, с арабским
ханифизмом, о котором нам уже довелось говорить. «Ханифским, — по
мнению М.Б. Пиотровского, — можно считать и термин илах (илан),
употреблявшийся доисламскими поэтами, а в мусульманское время легко
переделанный в аллах. Аравийские предшественники ислама часто
употребляют и различные варианты формулы «господин неба и земли» (эта
формула есть и в 17-м аяте 13-й суры Корана, а в более
распространенном виде и в сурах 43:82, 45:35 — Л.К.). Наши сведения о
воззрениях и терминологии ханифов скудны и научно мало освоены, однако
на возможные перспективы сравнения указывает сходство многих формул
Корана и йеменских надписей»[Там же, с. 156-157.].
Таким образом, конкретный исторический материал также приводит к
выводам, которые давно напрашивались при беспристрастном подходе к
изучению Корана и позволяют считать, что монотеизм Корана вырос на
местной, арабской почве, а не завезен, как утверждается в христианской

и иудаистской миссионерской литературе, извне. Этот факт с конца 20-х
годов признается едва ли не всеми советскими исламоведами.
Еще упоминавшаяся выше К.С. Кашталева, анализируя работы
бейрутского профессора иезуита Анри Ламменса (1862-1937), подчеркивала
ущербность его мысли о том, что «по существу дело Мухаммеда есть
только адаптация (то есть буквально — прилаживание, приноровление. —
Л.К.) библейского монотеизма» и что этот взгляд «не покидает его и при
подходе к коранической терминологии… Весь вопрос сводится, таким
образом, к выяснению того, как был переработан Мухаммедом язык Библии
и других священных книг»[Кашталева К.С. Терминология Корана в новом
освещении. — Доклады Академии наук СССР. Серия В. Л., 1928, э1, с.
11.].
Кавказовед и арабист академик Н.Я. Марр (1864- 1934), одним из
первых откликнувшийся на этюды К.С. Кашталевой по терминологии
Корана[См.: Марр Н.Я. Арабский термин hanif в палеонтологическом
освещении. Предварительный набросок. — Известия Академии наук СССР.
VII серия, ОГН, 1929, э 2, с. 85-95.], широко подошел к освещению этой
проблемы. В работе «Расселение языков и народов и вопрос о прародине
турецких языков», впервые напечатанной в 1927 году в журнале «Под
знаменем марксизма», обратив внимание на высоту арабской культуры и ее
«изумительно гибкий язык», Н.Я. Марр писал: «Классический арабский
язык не имел никаких оснований уступать в универсальности любому
классическому языку Европы, греческому или хотя бы латинскому,
уступать по охвату своей выразительности и способности фиксировать в
скульптурно-выпуклых выражениях все виды и ступени мышления
человечества, удовлетворять как орудие общения всем потребностям
человеческой жизни, от грубо-материальных до высшей отвлеченности, от
интимно-сокровенных и узко-племенных до широкой мировой и
международной общественности… Даже религиозное предание, сообщая
миф, что Коран не сотворен, а дан самим богом готовым для проповеди,
имеет в виду содержание священной книги и ее безукоризненную
формулировку на этом чудном и еще тогда формально высокоразвитом
языке, арабском языке. Предание не имеет в виду создание в этот момент
с Кораном и самого арабского языка. Никто всего этого не отрицает и не
может отрицать. Никто не может отрицать и того, что факт существования
до возникновения ислама высокоразвитого арабского языка
свидетельствует о большой культурной работе в самой арабской племенной
среде, о каком-то длительном и мощном процессе внутренней общественной
жизни и внутреннем созидании внутренних же культурных факторов
готовившегося великого общественного сдвига. Однако, когда заходит
вопрос о возникновении мусульманской веры… источник происхождения
ищут в чужих древних религиях, маздаянской (иначе — древнеиранской
религии, маздеизме. — Л.К.), иудейской, как это ни странно, — даже в
христианской, но никаких систематических изысканий, серьезных попыток
связать религию ислама в целом с доисламской религиею, с доисламскими
верованиями самих арабов»[Марр Н.Я. Избранные работы. Л., 1937, т. 4,
с. 128-129.].
Этот взволнованный монолог ученого о достоинствах арабского языка
и культуры и одновременно о нерадивом отношении к их исследованию, а
также к изучению ислама, как, очевидно, почувствовал читатель, был
вызван стремлением положить конец допускавшейся односторонности. Не
случайно Н.Я. Марр тут же указал и на тех, кто, по его мнению, начал
прокладывать новую дорогу. Он поддержал уже известные нам этюды по
Корану Кашталевой, а также упоминавшегося выше датского ориенталиста
Дитлефа Нильсена, вместе с двумя другими учеными в 1927 году
опубликовавшего в Копенгагене «Настольную книгу по древнеарабской
археологии» («Handbuch der altarabisohen Altertums kunde»). Понимая,
однако, что это лишь первые ласточки нового взгляда на проблему, и
приветствуя их, Марр писал: «…Одна ласточка весны не делает»[Там же,
с. 129.].
Нельзя не признать, что приход этой весны задержался. И напротив,
сторонники трактовки ислама в духе известных нам взглядов Гейгера —
Герока — Гарнака и т. д. представлены теперь десятками работ новых
авторов. Один из них, Соломон Д. Гоитейн, из Принстонского
университета, повторяет вслед за Гарнаком, что «ислам — это
преобразование еврейской религии на арабской почве, после того как
сама еврейская религия подверглась аналогичной операции в общении с
иудейско-христианским гностицизмом»[Goitein S.D. Juifes et Arabes. P.,
1957, p. 53-54, со ссылкой на «Историю догм» Гарнака и повторяющих его
выводы авторов новейшего времени.]. Появились также работы, авторы
которых пытаются сблизить выводы сторонников определяющего влияния на
ислам иудаизма или христианства. Например, книга Йохана Боумана «Слово
о кресте и исповедании Аллаха» («Das Wort vom Kreuz und das Bekenntnis
zu Allah». Франкфурт-на-Майне, 1980), с подзаголовком: «Основа Корана
как послебиблейской религии». На службу этим взглядам поставлен
структурализм, которым этот автор оперировал в своих более ранних
трудах; название одного из них ясно определяет эту установку: «Ислам
между иудаизмом и христианством» («Der Islam zwischen Judentum und
Christentum»)[Der Islam als nachchristliche Religion. Wiesbaden,
1971.]. Итак, хотя бы «между», лишь бы не признать самостоятельного
формирования ислама.
Вообще изучение терминологии Корана, продолженное в послевоенное
время, как показывает краткий обзор зарубежной литературы, почти не
поднялось над уровнем регистрации заимствований, внешних влияний или,
как правильно определил его современный исследователь, «культурного
компаративизма»[Резван Е.А. Коран и доисламская культура (проблема
методики изучения). — Ислам. Религия, общество, государство. М., 1984,
46.]. Между тем та часть терминологии Корана, которую можно считать
результатом внешних воздействий, никогда не определяла его значения в
истории арабов и других народов Востока. К тому же вся эта
терминология рассматривается через биографию одного лица, в духе уже
известного нам западноевропейского толкования Корана, в противовес
исламской доктрине и реальному историческому развитию арабского языка
и литературы. Все это, как правило, сохраняется и в самых новых этюдах
на эту важную источниковедческую тему, правильное решение которой,
естественно, связано и с задачей создания научно обоснованной
хронологии сур и аятов Корана.
Нерешенность этой научной проблемы и ее подмена слепым
следованием западноевропейской традиции подчас ставила в трудное
положение даже признанных исламоведов. Так, Е.А. Беляев (1895-1964) в
посмертно изданном труде «Арабы, ислам и Арабский халифат в раннее
средневековье» о первоисточниках, и прежде всего о Коране, писал:
«Установление точной датировки Корана и выяснение источников, из

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

средневековье стремились трезво подойти к оценке походов и
деятельности Александра Македонского. Таков иранский историк
Абу-ль-Фазл Бейхаки (995-1077), на основании преданий осуждавший
Александра за хитрость и коварство, «преступление весьма мерзкое и
большое», по его утверждению, проявленное для достижения победы над
шахиншахом Дарием и Фором (Пором), «царем Хиндустана»[Бейхаки
Абу-ль-Фазл. История Мас’уда. 1030-1041. Ташкент. 1962, с. 112-113.].
Впрочем, указание Бейхаки, что «для убийства» Фора Александр
«применил» хитрость («в стороне войска Фора (вдруг) раздался сильный
крик. Фор забеспокоился и оглянулся»), содержится уже в поэме его
старшего современника Фирдоуси, хотя и без истолкования названного
крика как «хитрости», давшей возможность убить врага[Фирдоуси.
Шахнаме. М., 1984, т. 5, с. 32.]. К тому же исторический Пор
(по-видимому, Парватака) — царь небольшого индийского государства — не
был убит в кровопролитной битве с Александром, случившейся в 326 году
до н. э. на реке Гидасп (Джелам), а взят в плен. Став вассалом
Александра, он правил в Пенджабе до 317 года, когда был убит
остававшимся там греческим наместником.
Как пророк ислама Александр-Искандер в поэме Фирдоуси посещает
Мекку и совершает обряд обхода Каабы и другие установления хаджжа. В
поэме уделено внимание также раздорам, существовавшим между племенами
арабов аравийского севера и юга, причем показано, что Искандер занял
сторону северных племен.

Величье вернул Исмаила сынам
И пеший вступает он в Бейт аль-харам[Бейт аль-харам — заповедный,
запретный для иноверцев храм. Кааба в Мекке.]

Куда б ни пришел повелитель царей,
Всем золото сыплет его казначей.

(Перевод Ц. Бану-Лахути и В. Берзнева)

Случалось, что от казначея Искандера перепадало даже и простым,
бедным арабам:

Нежданно увидел себя богачом
И нищий, и хлеб добывавший трудом.

Так постепенно фантастика, легенды стали настолько заслонять
историческую основу биографии Александра Македонского-Искандера, что
даже поэты, начиная с Амира Хосрова Дехлеви (1253-1325), пытаются
отделить его от пророка Зу-ль-Карнайна Корана. Турецкий поэт Таджеддин
Ахмеди (ум. в 1412 г.), автор старейшей из тюркоязычных
«Искандер-намэ», поместил в ней особый рассказ о том, как на пути к
источнику «живой воды» «Искандер видел хижину Искандера,
предшествовавшего ему», — Зу-ль-Карнайна[См. описание рукописи,
опубликованное Аслановым В. И.: Ахмеди и его «Искандер-намэ». — Народы
Азии и Африки, 1966, э 4. с. 165.].
Как поэт и мыслитель, исповедовавший ислам, Фирдоуси знал, что,
согласно Корану, мусульманскому преданию и учению о пророках, все
пророки и посланники Аллаха, начиная с Адама, исповедовали ислам и
были проповедниками этой религии. Все они, согласно преданиям ислама,
испытали на себе «благотворность света» посланника Мухаммеда,
созданного Аллахом еще до того, как он сотворил Землю и небесные
светила и намного раньше того, как Мухаммед появился в Мекке, на
Земле. И писания, книги, которые до Корана передавались якобы
посланникам Аллаха — Тора, Инджиль, Забур, — были священными,
правильно излагающими вероучение ислама. Однако затем людей, которым
эта истина проповедовалась, Иблис сбивал с «прямого пути», они уходили
в многобожие, ширк. Искажались и данные им книги, писания. Чтобы
восстановить истину, Аллах посылал все новых и новых пророков, не
забывая о необходимости просветить своим учением каждый народ или, в
случае греховного упорства, истребить его.
Подобное представление об истории пророков формально логично, но
оно не всегда согласуется с расширенным толкованием доисламского
прошлого как времен джахилийи — язычества, варварства. Во всяком
случае, эта особенность понимания древней истории в исламе не
нуждается в допущении некоего «анахронизма», как это делается в
последнее время при объяснении поэм, например, Низами, посвященных
образу Искандера. Другое дело, что тот же Низами, обсуждая со своими
персонажами вопрос о сотворении мира, сводит вместе мыслителей разных
времен и народов. В его поэме оказываются вместе и Сократ, умерший за
43 года до исторического Искандера — Александра Македонского, и
Платон, живший в 427-347 годах до н. э., и Архимед, родившийся 37 лет
спустя после смерти Александра, и т. д. Вместе с тем это показывает,
сколь широко было мировоззрение поэта Низами, как решительно он
противостоял нетерпимости к иноверцам. Любопытна, в частности, у
Низами беседа Искандера с индийским мудрецом, излагающим взгляды,
близкие к учению материалистов Древней Индии, чарваков.
Возвышая пророков, священные книги, богослужебная литература
ислама и других религий называют многие десятилетия и даже сотни лет,
якобы прожитых ими. Однако Низами измеряет ценность жизни человека не
числом прожитых им лет и не тем, какую религию он исповедовал, а тем,
что он успел совершить, что сделал полезного, сколь весомым оказался
его труд. Когда поэту исполнилось 60 лет, он в своей крупнейшей поэме
«Искандер-намэ» написал:

Так о годах промолвлю, хоть это старо:
Время жизни — колодец, веревка, ведро.
Коль ведро из колодца выходит пустое,
Размышлять, сколь протяжна веревка, не стоит.
Я сказал — и ушел, и оставил тетрадь,
Не годится мой сказ мимоходом читать[Отрывки из «Искандер-намэ»
Низами здесь и дальше привожу по изданию: Низами. Искандер-намэ. М.,
1953.].

И хотя мусульманину полагалось хвалить пророков Аллаха, Низами
нашел для изображения Искандера не только светлые, но и теневые
краски. Он не видит разницы между государями, исповедующими разные
веры, но ведущими истребительные войны. Какими бы благовидными
предлогами они ни прикрывались, их действия не оправданы, если они
несут народам ущерб, нищету. Ибо

Хоть стремленье владык благотворно, — но все же
Не всегда ли оно с разорением схоже?

И хотя Коран не выступает против неравенства и даже рабства, в
«Искандер-намэ» недвусмысленно осуждено положение, когда

Над халвой у печи гнутся многие люди,
Но халву — одному преподносят на блюде.

Обширность территории, на которой вел войны Искандер, дала
возможность Низами сказать о всех известных ему частях света. И едва
ли не повсеместно его главному герою — полководцу, царю, пророку
Аллаха, проповеднику и «искателю истины» — Искандеру Зу-ль-Карнайну
открывалась безотрадная картина. Так, на южном просторе он встретил
крестьян, любящих свой земледельческий труд, но подавленных
непосильными податями и беззаконием правителей — владетельных
феодалов, за взятки выдающих бераты — документы на получение сборов,
причитающихся казне с того или другого селения. Размер податей,
взимавшихся по таким бератам с помощью вооруженных воинов, во много
раз превышал установленные нормы и вконец разорял тружеников. Не
выдерживая гнета, крестьяне бежали из родных селений, оставляя
невозделанными пашни.
Низами критикует эти порядки, продолжавшие существовать и в его
время, в феодальном обществе XII века, в том числе у него на родине, в
Азербайджане. Своего Искандера он прославляет не как захватчика, так
как считает, что тот способен упразднить беззаконие и произвол,
покончить с царящей на земле несправедливостью; далеко не на первом
месте у Низами и пророческие прерогативы его главного героя. Напротив,
Низами подчеркивает, что войны, которые ведет Искандер, ничем не лучше
агрессии любых других захватчиков, царей, какой бы веры они ни
держались.
Исторический Александр Македонский не был в Китае. Однако он был
в Средней Азии и Северо-Западной Индии. И здесь, как и в других
странах, он не столько строил и украшал города, сколько разрушал их,
превращая в руины и истребляя население. В Средней Азии, где Александр
Македонский едва ли не впервые встретил ожесточенное сопротивление
народа, завоеватель проявлял крайнюю жестокость. В одном Согде и его
городах, главным из которых являлся Самарканд, было истреблено не
менее 120 тысяч человек. Недобрая память об этих бесчинствах
сохранялась века.
То, что эта поэма Низами написана всего лишь за 15-20 лет до
того, как в Закавказье вторглись полчища Чингис-хана, говорит о силе
антивоенных настроений, существовавших на его родине, как и в других
странах Ближнего и Среднего Востока. Ведь жители этих районов после
походов Александра Македонского пережили немало и других
истребительных войн, и в их числе завоевания Арабского халифата, 17
разорительных походов в Северную Индию султана Махмуда Газневида (ок.
969-1030), сельджукские завоевательные походы XI-XII веков да еще
большое число «местных» усобиц между феодалами, большинство которых
также выдавалось за «войну за веру» — джихад, газават. Их «опыт»,
естественно, тоже не мог не быть учтенным тем, кто, подобно Низами,
писал об Александре-Искандере.
Итак, если те или иные страницы истории народов и раскрываются
через персонажей, упомянутых в Коране, то в произведениях писателей
стран распространения ислама они включают немало дополнительного
материала, отражающего элементы фантастического и реалистического,
возникшего в последующие века. Требования, которые стояли перед
составителями Корана, как ни парадоксально, привели также к тому, что
оставленные в нем без конкретизации имена и прозвища, относящиеся к
деятелям периода возникновения ислама, смогли быть конкретизированы и
поняты тоже лишь при условии привлечения литературных и изустных
источников, особенно хадисов, ахбаров, Сунны и других, многие из
которых относятся к более позднему времени.
Пример пояснит сказанное.
Одной из выразительных, динамичных сур Корана, насчитывающей
всего пять аятов, является 111-я, перевод которой, на наш взгляд,
весьма удался Г.С. Саблукову: «Да погибнут руки у Абу-лагаба, да
погибнет он! Ему не принесет пользы имущество его и что приобрел он.
Непременно будет гореть он в пламенеющем огне, а его жена будет носить
дрова для него: на шее у ней будет вервь из пальмовых волокон». Вот и
весь ее текст. К русскому переводу Саблуков счел необходимым дать
примечание: «Произносится угроза Абд-уль-уззе, названному здесь
Абу-лагаб — «отец пламени», то есть заслужившим муку в пламени геенны,
и жене его, Уммуджамиле, дочери Абу-Суфиана»[Коран. Перевод с
арабского языка Г.С. Саблукова. 3-е изд. Казань, 1907, с. 1167.].
Пояснение уместное, следующее за традиционным жизнеописанием пророка
Мухаммеда, составленным на основе мусульманских преданий. Без этого
примечания адрес произносимой угрозы остался бы темным.
Позднейшие переводы 111-й суры с арабского оригинала на русский
язык можно расценить как своего рода новые редакции перевода, в
которых несколько сглажен тяжеловатый язык времени переводчика.
Интересны замечания, сделанные новыми переводчиками этой суры. Из них
наиболее ранние принадлежат А.Е. Крымскому. Еще в 1902 году он издал в
Москве свои «Лекции по Корану. Суры старейшего периода» (2-е изд.
Москва, 1905), в которых дал перевод и 111-й суры. Литературные
достоинства Корана Крымский оценивал весьма сдержанно даже тогда,
когда писал: «Незаметно для себя я Коран прямо полюбил: когда читаю
его, то испытываю удовольствие, с каким, например, читаешь
произведение симпатичного и близко знакомого человека, хотя бы это был
талант довольно дюжинный»[Крымский А. История арабов и арабской
литературы, светской и духовной (Корана, фыкха, сунны и пр.), с.
177.].
«Находились, впрочем, арабские мудрствующие филологи, — отмечал
Крымский, стараясь объективно подойти к литературным данным Корана, —
которые утверждали, что стоит порыться — найдутся правильные по метру
стихи и в Коране, например начало суры 111: «Да погибнут руки у

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

цепью, «чтобы пресечь всякую возможность к отступлению»[Колесников
А.И. Завоевание Ирана арабами, с. 90.]. В этих же целях сковывались
цепями по пять-шесть воинов и в иранской пехоте.
Византийские императоры восстанавливали против себя подвластное
население и своим нетерпимым отношением к иноверцам. Император Ираклий
усугубил это положение, издав в 30-х годах VII века указ о
насильственном крещении живших на территории империи иудеев, который
проводился в жизнь с крайней жестокостью. В результате, как писал
сирийский историограф Михаил Сириец (1126-1199), часть иудеев, не
соглашавшаяся принять христианство, «бежала из земель римлян; они
пришли сначала в Эдессу, но, испытав новые насилия и в этом месте,
бежали в Персию»[Цит. по: Кулаковский Ю. История Византии. Киев, 1915,
т. 3, с. 349.]. Эти гонимые люди, как отметил в VIII веке армянский
писатель Гевонд, могли и сами подстрекать арабов к дальнейшим
действиям против Византии. «Восстаньте с нами, — говорили они,
явившись в лагерь арабов, — и избавьте нас от подданства царю
греческому, и будем царствовать вместе»[Гевонд. История халифов. Спб.,
1862, с. 1-2.]. И так же как арабы из бывших племенных союзов
Гассанидов и Лахмидов, терпевших немало унижений от правителей
Византии и Ирана, преследуемые иудеи стали служить Халифату. Арабский
историк аль-Балазури (820-892) в «Книге завоевания стран» («Китаб
футух аль-бульдан») сообщает, что полководец Халифата «Абу Убейда ибн
аль-Джаррах заключил с самаритянами[Самаритяне (самаряне) — древняя
народность, жившая в центральной части Палестины и на территории
современной Иордании, в Наблусе (Набулусе). Их потомки составляют
особую религиозную общину, признающую Пятикнижие и книгу Иисуса
Навина, но отвергающие другие части Библии и Талмуда; сохраняют свою
обрядность.] урдуннскими и палестинскими, которые служили мусульманам
шпионами и проводниками, мир…»[Цит. по: Медников Н.А. Палестина от
завоевания ее арабами до крестовых походов по арабским источникам. —
Православный Палестинский сборник. Вып. 50. Спб., 1897, т. XVII, 2(2),
с. 88.]. Себеос же, описывая битву при Джабия, указывает, что
«собрались и присоединились к ним (к арабам. — Л.К.) все остальные
сыны Израиля; вместе с ними они составили огромное войско»[Себеос.
История императора Ираклия, с. 117.].
Такая же примерно картина наблюдалась и в Египте, где
господствовала Византия. Когда войска Халифата вторглись сюда в
639-641 годах, копты-христиане монофизитского толка — «встретили
арабов как избавителей от религиозного, экономического и политического
ига Византии»[Бойко К.А. Арабская историческая литература в Египте
(VII-IX вв.). М., 1983 с. 22.].
Утверждаясь в новых областях, арабы облагали население
поземельной (харадж) и подушной (джизья, джизйа) податями, а также
другими поборами и натуральными повинностями.
Войска Халифата весьма скоро осознали свои преимущества по
сравнению с противниками в условиях пустыни или полупустыни, например
в Месопотамии и в южном Иране. Переняв опыт иранцев в использовании
осадных орудий, в том числе катапульт, арабы сумели добиться победы и
в ходе крупных операций. У их войск была налажена мобильная связь с
центром Халифата в Медине и с его военными отрядами, действовавшими в
то же время в Сирии и других странах, что обеспечивало возможность
широкого маневрирования.
В действиях против сасанидского Ирана для арабов весьма
выигрышным оказалось овладение уже в первые годы завоеваний столицей
шахиншахов — Ктезифоном, где незадолго до этого, в конце 632 или
начале 633 года, трон занял шестнадцатилетний Йездигерд III.
Через несколько лет арабы проникли в глубь Ирана, выиграли ряд
сражений, в том числе битву при Нехавенде в 642 году. Серьезные
последствия этой победы заключались не только в захвате арабами
значительных материальных ценностей, но и в нанесении немалого
морального ущерба противнику. «Разгромленные арабами и разрозненные
части иранского ополчения и местные правители не могли более
договориться между собой об организации совместного сопротивления, и,
по меткому замечанию Табари, «с того дня у них, то есть у персов, не
было больше объединения, и население каждой провинции воевало со
своими врагами у себя в провинции»[Колесников А.И. Завоевание Ирана
арабами, с. 112.].
Стремясь укрепиться в завоеванных областях, из которых многие в
хозяйственном и культурном отношении были более развиты, чем Аравия,
халифы на первых порах принимали меры, чтобы не озлоблять местного
населения. В относительном покое они оставляли, в частности, крестьян
и ремесленников, рассчитывая, что их хозяйства станут главными
источниками доходов. Не было тогда у Халифата и государственного
аппарата, способного систематически выколачивать из населения подати и
натуральные повинности. Администрация Халифата создавалась постепенно,
при широком использовании перешедшего на его сторону старого
византийского и иранского чиновничества.
В области религиозной политики у правителей Халифата в первый
период завоеваний, видимо, в наибольшем ходу были положения,
совпадающие с теми, что провозглашались как «откровения» Аллаха в
Медине: «В религии нет принуждения», и т. п. Они нашли отражение в
некоторых аятах Корана, которые отдельные исследователи относят к
мекканским, получившим затем новое осмысление. Вот два таких аята:
«Призывай на путь господа твоего мудрыми, добрыми наставлениями, и
веди с ними споры о том, что добро… Если наказываете, то наказывайте
соразмерно тому, что считается у вас заслуживающим наказания; но если
вы будете снисходительны, то это будет лучше для снисходительных»
(16:126-127). Допускалось даже расходование части установленной
Кораном подати, получаемой в качестве милостыни — садака (9: 60) на
нужды тех, кто склонил свои сердца на сторону мусульман и Халифата.
Придерживаясь такой умеренной политики, «снисходительные» правители,
не успев еще создать свой административный аппарат для регулярного
взимания податей, натуральных повинностей и иных обложений, получали
возможность оставлять у себя в тылу сравнительно небольшие отряды,
бросая основные силы на завоевание земель. Огромные же средства,
которые требовались для новых и новых походов, они получали главным
образом как военную добычу.

Последнее, очевидно, определило и то, что одна из сур Корана
(8-я) была названа «Добыча». Рвение, усердие в битве с иноверцами —
по-арабски «джихад» — понимались как «война за веру». В этом смысле
наряду со словом «джихад» война называлась и «путем божиим» (сабиль
Аллах: 2:149, 186, 215), а о захватах писалось как о добре (33:19).
Освящены Кораном и те обременительные подати (в частности, подушная —
джизья: 9:29), которыми облагалось население в новых областях
Халифата. Джизья обоснована в Коране следующим образом: «Воюйте… с
теми из получивших писание, которые не принимают истинного вероустава,
до тех пор, пока они не будут давать выкупа за свою жизнь,
обессиленные, уничиженные» (9:29). «Людьми писания» (ахль аль-китаб),
или зиммиями, считались иудеи и христиане, почитавшие Библию. К людям
остальных вер применялись другие положения, требовавшие принятия
ислама под угрозой смерти.
Впрочем, с зороастрийцев — «огнепоклонников» в Иране обычно также
брали подати (харадж, джизью, которые в первый век Халифата не всегда
различались), а позднее их же взимали и с самаритян, сабейцев — членов
религиозной общины поклонников Луны, звезд, небесных светил в Харране
и с «идолопоклонников» в Африке. Известны, однако, и другие факты.
Так, в 712 году в Дебале, в Синде арабы, захватив огромные богатства,
умертвили всех мужчин старше 17 лет, отказавшихся принять ислам. Но и
требуя, принятия ислама, завоеватели более всего заботились о своем
обогащении. Индийские историки пишут, что «в Индии арабов скорее
привлекали сказочные богатства, чем желание распространять
ислам»[Синха Н.К., Банерджи А.Ч. История Индии. М., 1954, с. 115.]. Об
этом же свидетельствуют наиболее объективные средневековые арабские
историки, например Ибн Хальдун (1332-1406), который сравнивал вторую
волну арабов, хлынувшую в Северную Африку в XI веке, с «тучей
саранчи».
Суждения, расходящиеся с официальными взглядами исламских
богословов по этому вопросу, высказывали и некоторые мусульманские
авторы в нашей стране. Так, Исмаил Гаспринский (1851-1914), публицист
и педагог, издатель и редактор первой тюркоязычной газеты «Терджиман»
(«Переводчик»), писал: «Все говорят и пишут, что арабы двинулись на
завоевания ради распространения ислама и Корана. Я не могу так думать,
ибо хорошо вижу, что арабы… бросились завоевывать богатые доходные
земли Сирии, Ирака и Египта…»[Гаспринский И. Русско-восточное
соглашение. Мысли, заметки и пожелания. Бахчисарай, 1896, с. 9-10.]
Надежды населения окраинных областей Византии и Ирана
освободиться с помощью арабов от преследований и разорения очень скоро
рухнули. Крестьян и ремесленников арабские правители задавили тяжелыми
податями, закрепостили, принижали духовно, вербовали в войска
завоевателей, иногда заставляли воевать против их же братьев.
Возникавшие на этой почве у евреев Сирии и Палестины настроения,
связанные, в частности, с крушением их мессианистских чаяний, нашли
отражение в ряде источников. Например, «Doctrina Jacobi nuper
baptizati»[Учение новокрещеного Иакова. Греческий текст издан в 1910
г. (Abh. der Gesellschaft der Wiss. Gottingen, N.F., Bd. 12, N 3). До
этого публиковались эфиопский и славянский переводы. Сохранились также
сирийская и арабская версии.] сообщает о том, как некоторые евреи
старались побольше разузнать «о пророке, который появился среди
сарацин», то есть арабов, и о том, как их разочаровали ответы
спрошенных: «это — обманщик, потому что пророки не приходят с мечом и
в колеснице»; или говорили: «ничего правдивого не найти в этом так
называемом пророке, а есть только пролитие крови человеческой. Ибо он
говорит, что у него ключи рая, чему невозможно верить…» Из этого
сообщения видно, сколь случайны или, напротив, нарочиты были
информаторы евреев, слова которых приведены в цитируемом документе, а
также какую странную доверчивость проявляли те, кто их слушал. Более
оправдан вывод, сделанный исследователем этого документа, написавшим,
что если «зарождающаяся звезда ислама дала надежду евреям», то им же в
ней сравнительно скоро «пришлось горько разочароваться»[Блэйк Р.П. Об
отношениях евреев к правительству Восточной Римской империи в 602-634
гг. по р. х. — Христианский Восток. Вып. 2. Пг., 1914, т. 3, с. 193,
194.].
Девизом завоевателей стало следующее положение, приписываемое
«праведному» халифу Омару I: «Подлинно, мусульмане будут питаться за
счет этих (зиммиев, платящих подать. — Л.К.), пока будут в живых; а
когда мы умрем, и они умрут, то сыновья наши будут питаться за счет их
сыновей вечно, пока будут существовать, так что они будут рабами
последователей мусульманской веры, пока мусульманская вера будет
оставаться преобладающей». Этот текст содержится в докладной записке
«Китаб аль-харадж» («Книга хараджа») верховного судьи Абу Йусуфа
(731-798)-произведении, составленном по поручению халифа Харун
ар-Рашйда и получившем значение юридического руководства[Об этом
мусульманском руководстве см.: Керимов Г. М. Шариат и его социальная
сущность. М» 1978, с. 188-189, и др.].
Приведенный девиз не был случаен, и он многое объясняет в истории
Халифата.
Из завоеванного арабами Ирана бежало немалое число зороастрийцев.
Так, Балазури, сообщая в «Книге завоевания стран» о захвате Халифатом
Кермана в первой половине VII века, пишет: «Бежало много обитателей
Кермана; одни отплыли на кораблях в море, другие направились в Мекран,
третьи — в Седжестан». По словам исследователя этого процесса,
«отплывшие на кораблях могли отправиться только в Индию, так как
Аравия, несомненно, не представляла в это время надежного убежища.
Мекран был уже полуиндийской областью… Наконец, Седжестан был
пограничной областью на Востоке; с ним в ближайшем соседстве находился
Хорасанский Кухистан»[Иностранцев К. Переселение парсов в Индию и
мусульманский мир в половине VIII века. — Записки Восточного отделения
имп. русского археологического общества. Вып. 1-2. Пг., 1915, т. 23,
с. 138-139.]. Как следует из работы современного японского автора,
волна этой эмиграции была столь обильной, что дошла до японских
островов[lto Gikyo. Zoroastrians Arrival in Japan (Pahlavica I.). —
Orient Tokyo, 1979, vol. 15, p. 55-63.]. Прав и советский
исследователь, связывающий направление этой волны с наличием
зороастрийских общин не только в Индии, но и в Средней Азии и
Китае[Cм.: Колесников А.И. Завоевание Ирана арабами, с. 127-147,
245-247.].
Следует, однако, сказать и о переходах в ислам, о его
распространении. Условия его принятия в то время были несложными:
требовалось признание и произнесение при свидетелях главной формулы
исповедания веры — шахада — «свидетельства»: «Нет божества, кроме

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

которых взяты содержащиеся в нем материалы, являются трудной задачей,
которую еще предстоит выполнить специалистам. Поскольку же никто эту
задачу пока еще не выполнил, приходится рассматривать Коран как
литературный памятник и исторический источник периода возникновения
ислама»[Беляев Е.А. Арабы, ислам и Арабский халифат в раннее
средневековье. М., 1966, с. 86.]. Серьезность этого вопроса была
подчеркнута Е.А. Беляевым и в статье-обзоре сборника «L’elaboration de
l’Islam» (Париж, 1961), включающего доклады, прочитанные в 1959 году
на коллоквиуме в Страсбурге.
На этом коллоквиуме в докладе профессора Брюссельского
университета А. Абеля «Дамаскинская полемика и ее влияние на
происхождение мусульманской теологии» на основе сопоставления
источников показана тенденциозная апокрифичность ряда мест в
произведениях Иоанна Дамаскина (ок. 675 — до 753) и других наиболее
ранних христианских «обличителей» ислама. В связи с этим Е.А. Беляев
отмечал, что «теперь уже доказано, что наиболее существенные
антиисламские положения в этих сочинениях являются интерполяциями
довольно позднего происхождения»[Краткие сообщения Института народов
Азии. Вып. 71. М., 1964, с. 129.].
Иоанн Дамаскин выступал с антиисламской полемикой в VIII веке. На
приводимые им данные о Коране и исламе как важные ранние исторические
свидетельства ссылались и некоторые советские исламоведы. «А теперь
выяснено, — писал Е.А. Беляев, — что коранические материалы не только
у первого антимусульманского полемиста (то есть у Иоанна Дамаскина. —
Л.К.), но и у его ученика (Феодора Абу Курры, епископа керийского. —
Л.К.) представляют собой интерполяцию, внесенную в сочинение более
поздними церковными писателями. Значит, Иоанн Дамаскин не пользовался
в своих полемических выступлениях против ислама главным произведением
мусульманской религиозной литературы. Почему же этот образованный
сирийский араб, для которого язык Корана был родным языком, не привлек
основной памятник той религии, с представителями которой он
полемизировал? На это мы можем дать только один ответ: составление или
редактирование Корана еще не было закончено во время деятельности
этого полемиста. Такой вывод опровергает традиционные мусульманские
представления о происхождении османовской редакции Корана»[Краткие
сообщения Института народов Азии. Вып. 71, с. 129-130.)].
При всей категоричности такого допущения вопрос о времени
завершения и характере зейдовско-османской редакции Корана не
разрешается столь просто. Его освещение, как мы уже отмечали,
нуждается в немалом числе и других изысканий.
Не случайно еще и до и после Страсбургского коллоквиума
соображения о длительности процесса составления канонизированного
списка Корана, продолжавшегося не менее двух столетий, были высказаны
и развиты несколькими западными ориенталистами, в их числе
называвшимся нами исследователем и переводчиком Корана на французский
язык Режи Блашэром[Blachere R. Histoire de la litterature arabe des
origines a la fin du XY e siecle de J.C. P., 1957, t. 11; Wansbroughs
J. Quranic Studies. Sources and Methods of Scriptural Interpretation.
L., 1977; Burton J. The Collection of the Qur’an. Cambrige — L.-N.Y.,
1977.].
Ничего существенно нового в этот вопрос с тех пор не внесено.
Можно согласиться с автором новейшей истории арабской литературы, что
«в настоящее время подавляющее большинство исследователей разделяют
«компромиссную» точку зрения, согласно которой, как пишет Р. Блашэр,
«кораническая Вульгата сложилась в результате деятельности, начатой
еще при жизни Мухаммада и продолженной после его смерти правителями, а
затем богословами и истолкователями на протяжении почти двух
последующих столетий»[Фильштинский И.М. История арабской литературы. V
— начало Х века. М., 1985, с. 124.]. Однако конкретизация этого
процесса в цитируемой книге едва ли не полностью затенена
воспроизведением все той же схемы определяющего воздействия на Коран
Библии, Талмуда и т. п. иудейско-христианских источников. Мухаммед,
как оказывается, не только «заимствует идеи у библейских пророков», но
воспринимает и такое обрядовое установление, как «пост у
иудеев»[Фильштинский И.М. История арабской литературы. V — начало Х
века, с. 142-145.]. Между тем древнеарабские корни этого установления
достаточно изучены.
Некоторое приближение к теме развития исторического сознания
арабов VI-VIII веков содержится в работе другого советского арабиста.
Однако и у него доводы порой носят умозрительный характер. То, что
«история становится не только информатором о прошлом, но и «учителем
жизни», подкреплено следующим рассуждением: «Таким прошлым стали
деяния пророка и его ближайших сподвижников. Они обладали абсолютной
ценностью для всех, ибо в них выявилась божественная воля. Поэтому
действия, слова, поступки Мухаммеда и его сподвижников были важны сами
по себе во всех мельчайших деталях.
Здесь человеческий поступок приобрел самостоятельную ценность.
Человеческое действие было возведено в ранг «деяния». В этом качестве
— как проявление воли и замысла бога — оно, естественно, стало
объектом интереса и предметом описания безотносительно к делам, жизни,
судьбе конкретного человека и общества в целом.
Сама жизнь человека обрела иной, чем прежде, смысл, оказавшись
вовлеченной в реализацию божественного замысла. Формирование
исторического сознания отныне оказалось в прямой зависимости от
развития религиозной философии ислама, от мусульманской гносеологии.
Заслугой Мухаммеда явилось то, что он открыл почти не постижимую
сознанием бедуина временную глубину прошлого. Вместо генеалогической
памяти, уходившей на сотни лет назад, он привел в действие механизмы
сознания, оперирующие представлениями о событиях тысячелетней давности
и протяженностью в тысячелетия: «Мы послали уже Нуха к его народу, и
он был среди них тысячу лет без пятидесяти годов», — говорится,
например, в суре XXIX, стихе 13″[Грязневич П.А. Развитие исторического
сознания арабов (VI-VIII вв.). — Очерки истории арабской культуры.
V-XV вв. (Культура народов Востока. Материалы и исследования). М.,
1982, с. 144-145.].
Все это своего рода заявки на темы, подлежащие исследованию. И к
тому же заявки, игнорирующие неоднородность общественных отношений в

раннем Халифате даже в той мере, как они предстают из анализа
произведений того времени (см. выше данные «Китаб аль-агани»
Абу-ль-Фараджа аль-Исфагани и др.). Во всяком случае, рисовать Халифат
как общество, где «сама жизнь человека обрела иной, чем прежде, смысл,
оказавшись вовлеченной в реализацию божественного замысла», можно,
лишь пренебрегая исторической правдой. И приводить цитату из Корана со
словами Аллаха о Нухе как доказательство происшедшего сдвига в
историческом самосознании арабов также весьма спорно. Особенно если
вспомнить те слова, которыми кончается этот аят: «И постиг их потоп, а
были они неправедными». Ибо здесь речь о потопе, наводнении, бывшем
давно, хотя, быть может, и на памяти поколений. И не более!
А то, что автор относит слова Аллаха в Коране к пророку
Мухаммеду, лишний раз напоминает, как непросто и в этом случае
преодолевается развитая в Европе традиция. Обращение к современным
работам, таким образом, подтверждает, сколь запутана история Корана.
Отсюда же ясно, сколь относительна ценность появлявшихся до сих
пор таблиц хронологического расположения сур и аятов Корана. Еще около
60 лет назад, подготавливая книгу «Содержание Корана», автор этих
строк пришел к выводу, что ни одну из почти десятка попыток построения
такой хронологии нельзя считать удавшейся[См.: Климович Л.И.
Содержание Корана. М., 1929, с. 8-9.]. Во введении к вскоре вышедшему
второму изданию названной книги данный вывод был даже усилен:
«Существующие системы хронологического расположения глав и стихов
Корана не могут удовлетворить требований современного
исламоведения»[Там же. 2-е изд., перераб. М., 1930, с. 20.]. Таким
этот вопрос в основном остается и до настоящего времени, что
подтверждают, как мы видели выше, замечания академика Крачковского к
его переводу Корана.
В настоящей книге, следуя за тем позитивным, что внесла в
понимание идеи постепенности сложения Корана научная критика, мы
вместе с тем учитываем мусульманскую традицию, которая подходит к
«слову Аллаха» как некоему внутреннему единству. Поскольку вопреки
содержащемуся в Коране утверждению, будто в нем нет противоречий
(4:84), их в нем немало, в том числе по вопросам не только
религиозного, но и законодательного характера, то для устранения этой
«неувязки» еще в средние века была создана богословская теория «насх»
(«отмены»). Она делит все аяты Корана на «отменяющиеся» («насых») и
«отмененные» («мансух») и насчитывает в нем 225 противоречий. Согласно
этой теории, 40 сур Корана (то есть более трети всех глав) содержат
отмененные аяты. Объяснение противоречий в такой несотворенной истине,
как Коран, богословы ищут в его же аятах, в одном из которых сказано:
«Когда мы отменяем какое-либо знамение (аят. — Л.К.), или повелеваем
забыть его: тогда даем другое, лучшее того, или равное ему» (2:100).
Характеризуя те или иные взгляды, содержащиеся в Коране, его
мировоззрение, мы принимаем во внимание и эту теорию.
Итак, Коран — произведение большое и сложное не только по
содержанию, но и по происхождению и истории его истолкования. И хотя
со времени, к которому относятся старейшие части Корана, прошло почти
14 столетий, его взгляды, мировоззрение являются не безразличными для
многих людей нашей эпохи, к ним обращаются представители разных стран
и народов, далеко не во всем придерживающиеся одинаковых суждений и
принципов.

Глава III. МИРОВОЗЗРЕНИЕ КОРАНА

Аллах — бог Корана

Уже начало первого из пяти «столпов» (аркан) веры в исламе —
догмат о единстве (ат-таухид) бога, Аллаха — в известной мере выражено
в 1-й суре «аль-Фатихе» — «Открывающей» Коран, относимой к мекканским.
В семи аятах этой суры читаем: «Во имя Аллаха милостивого,
милосердного! Хвала — Аллаху, господу миров милостивому, милосердному,
царю (или властелину, владыке. — Л.К.) в день суда! Тебе мы
поклоняемся и просим помочь! Веди нас по дороге прямой, по дороге тех,
кого ты облагодетельствовал,- не тех, которые находятся под гневом, и
не заблудших» (К., 1:1-7).
Сказанное довольно логично продолжено в начале 2-й суры,
считающейся мединской. Она начата с трех букв — «алм», начертанных по
правилам арабского письма, но какого-либо смыслового содержания не
заключающих. Попытки объяснить эти буквы как иносказания, имеющие
некий таинственный мистический смысл, доступный лишь пророку, ангелам
и некоторым из мусульманских святых, не увенчались успехом. На наш
взгляд, правы те исследователи, кто видит в них сохранившиеся пометки
первых составителей или редакторов Корана, делавшиеся в технических
целях. Такие сочетания букв предваряют 29 из 114 сур Корана, в 42-й
суре они разделены на два соединения — «хм аск» (или по названию букв:
«Ха мим. Айн син каф»).
Вслед за «алм» во 2-й суре читаем: «Эта книга — нет сомнения в
том — руководство для богобоязненных, тех, которые веруют в тайное и
выстаивают молитву и из того, чем мы (Аллах. — Л.К.) их наделили,
расходуют, и тех, которые веруют в то, что ниспослано тебе (посланнику
Аллаха, которому сообщен или сообщается Коран. — Л.К.) и что
ниспослано до тебя (другим посланникам и пророкам Аллаха. — Л.К.), и в
последней (то есть в существовании загробной. — Л.К.) жизни они
убеждены. Они на прямом пути от их господа, и они — достигшие успеха»
(К., 2:1-4).
Таково преддверье, как бы порог Корана, если начать постигать
его, не считаясь с составленными в позднейшее время «хронологиями».
Как видим, в нем названы еще далеко не все черты и свойства Аллаха.
Особо оговорена вера в загробную жизнь, что, по-видимому, вызвано тем,
что это представление в исламе было одним из новых, мало разработанных
в прежних верованиях арабов и, таким образом, могло вызывать с их
стороны существенные возражения.
Во всей полноте свойства Аллаха раскрываются в Коране постепенно,
почти безотносительно к тому, в каком бы порядке ни читать его
«слово».
«Господь наш — Аллах», — читаем в 41-м аяте 22-й суры и 12-м аяте
46-й суры Корана. «Разве ты знаешь ему соименного?» (К., 19:66). «Бог!
— нет божества, кроме него, у него — прекрасные имена» (К., 20:7). «Он
— Аллах, творец, создатель, образователь. У него самые прекрасные
имена. Хвалит его то, что в небесах и на земле. Он — великий, мудрый!»
(К., 59:24). «У Аллаха прекрасные имена; зовите его по ним и оставьте
тех, которые раскольничают о его именах. Будет им воздано за то, что

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Абу-Ляhаба и да погибнет он!» («Таббат йада Аби-Ляhабин wa табба!»).
Но на такие мудрствования верно отвечал басрийский энциклопедист
Джахиз (ум. 869), что в таком случае надо стихотворством признавать и
выкрик торговца: «Эй, кто купит баклажаны!» («Ман йаштари
базинджан!»), или что-нибудь в этом же роде»[Там же, с. 180; Джахиз.
Китаб аль-байан ва-т-табаййун (Книга изложения и ясности). Каир, 1311
(1894), т. 1, с. 113.].
А академик Крачковский, анализируя арабскую и европейскую
исламоведческую литературу о 111-й суре, обратил внимание на признание
едва ли не большинством авторов позднего характера значительной ее
части. В связи с этим исследователи считают сомнительной возможность
ее отнесения к старейшим сурам Корана, ранее датировавшимся первым
мекканским периодом[См.: Коран. Перевод и комментарии И.Ю.
Крачковского, с. 500, 643.]. Такое же мнение высказано в новых
европейских изданиях Корана, например, в уже приводившемся нами заново
пересмотренном немецком переводе и в примечаниях к нему[Der Koran. Aus
dem arabischen Ubersetzung von M. Henning. Einleitung von E. Werner
und K. Rudolph. Textdurchsicht. Leipzig, 1968, S. 574.], а также в
недавней работе советского автора, пытающегося вслед за К. Кашталевой
и европейскими арабистами найти новый подход к анализу терминологии
Корана[Резвая E.А. Коран и доисламская культура (проблема методики
изучения). — Ислам. Религия, общество, государство, с. 51.].
Естественно, что без установления исторических условий, к которым
относятся описанные в Коране эпизоды, а также связанные с ними
прозвища, имена, затруднительна, а то и совершенно невозможна
конкретизация широкой исторической перспективы, в том числе
определение узловых моментов периода возникновения ислама. Ведь
материалов, которые не требуют дополнительных изысканий для
определения времени их создания, в Коране немного. Даже имя пророка
Мухаммеда, по происхождению южноаравийское, доисламское, значащее
«прославленный», «достойный восхваления», в Коране названо всего
четыре раза (3:138; 33:40; 47:2; 48:29). В пятом случае (61:6),
согласно традиции, Мухаммед назван «Ахмедом», арабским именем,
происходящим от того же корня и буквально означающим «славный».
Прежде всего это в 6-м аяте 61-й суры, где речь идет об Ахмеде:
«И вот сказал Иса, сын Марйам: «О сыны Исраила! Я — посланник Аллаха к
вам, подтверждающий истинность того, что ниспослано до меня в Торе, и
благовествующий о посланнике, который придет после меня, имя которому
Ахмад». Когда же он пришел с ясными знамениями, то они сказали: «Это —
явное колдовство!»
Этот текст интересен прежде всего ясно проведенной идеей
преемственности посланников Аллаха и жалобами на непослушание тех, к
кому они посылаются. Так-де случилось и на этот раз с теми, кого, как
сказано в следующем аяте, «зовут к исламу» (К., 61:7). Впрочем, их
неповиновение грудно согласовать с тем, что сказано через три аята:
«Вы веруете в Аллаха и его посланника, боретесь на пути Аллаха своим
имуществом и своими душами. Это лучше для вас, если вы знаете!» (К.,
61:11). Однако в этих аятах можно усмотреть и своего рода переход к
новой мысли, выраженной в 10-м аяте, гласящем: «О вы, которые
уверовали! Не указать ли мне вам на торговлю, которая спасет вас от
мучительного наказания?»
Не больше исторической конкретности и в суре, обычно называемой
«Мухаммад», где сказано, что следующий за ниспосланным ему Аллахом
будет избавлен от неприятностей, ожидающих заблудших: «А у тех,
которые уверовали и творили благие деяния, и уверовали в то, что было
ниспослано Мухаммаду, — а это-истина от их господа, — он (Аллах. —
Л.К.) загладит дурные деяния и упорядочит их состояние» (К., 47:2).
Конечно, указание, что принятие «ниспосланного Мухаммаду»
благоприятно отзовется нетолько на духовной или моральной судьбе
новообращенного, но и на его материальном «состоянии», было весьма
весомым аргументом в пользу нового вероучения, говорящем об
определенных достижениях в положении его проповедников. В этом
заключена и некоторая историческая конкретизация или, вернее,
возможность ее, но не более.
Как и аят об Ахмеде, аяты 29 в 48-й суре и 138 в 3-й суре связаны
с идеей Мухаммада как последнего, замыкающего цепь пророков и
посланников Аллаха. Цель этих аятов — доказать, что вероучение,
проповедуемое в Коране, выше любых других и именно оно объединяет
посланника Аллаха и тех, кто вместе с ним: «Мухаммад — посланник
Аллаха, и те, которые с ним, — яростны против неверных, милостивы
между собой. Ты видишь их преклоняющимися, падающими ниц. Они ищут
милости от Аллаха и благоволения. Приметы ихна их лицах от следов
падения ниц. Таков образ их в Торе, но в Евангелии образ их — посев,
который извел свой побег и укрепил его; он стал твердым и выровнялся
на стебле, восхищая сеятелей, — чтобы разъярить ими неверных. Обещал
Аллах тем из них, которые уверовали и творили благое, прощение и
великую награду!» (К., 48:29).
В этом аяте, относимом к мединским и дошедшем до нас в
несовершенном виде, ощущается трудность обстановки, в которой
происходила проповедь раннего ислама. И вместе с тем здесь налицо уже
завоевание Мухаммедом и его сторонниками политической силы. Ради
давления на упорствующих противников они не останавливались перед
ссылкой на Тору (Пятикнижие, Библию) и Евангелие (Инджиль), не
заботились о том, содержится ли в них подобное или нет.
В русской исламоведческой литературе уже давно установлено, что
«в Коране совершенно отсутствуют точные цитаты из книг Ветхого и
Нового завета»[Шмидт А.Э. Новые данные по вопросу о мнимом упоминании
имени Мухаммеда в Пятикнижии Моисея (Отдельный оттиск из Записок
Восточного отделения Русского археологического общества, т. XXIV).
Пг., 1917, с. 4.], а также что широко распространенные в нем ссылки на
предсказания в Библии появились значительно позднее канонизации
Корана. Так, в связи с анализом 197-го аята 26-й суры Корана («Разве
не явилось для них знамением то, что знают его ученые из сынов
Исраила?»), по которому «ученые из сынов Израиля якобы нашли в своих
книгах точное описание Мухаммада», была выяснена вторичность такого
истолкования. И то, что «позднейшие мусульманские апологеты в
некоторых пророчествах Ветхого завета, обычно относимых к пришествию

Иисуса, усматривают неопровержимые указания на пришествие Мухаммада
именно на том основании, что описываемая в этих пророчествах личность
воинствующего пророка совершенно не вяжется с представлением об Иисусе
Христе, царствие которого (согласно этим апологетам. — Л.К.) не от
мира сего, и, напротив, всецело соответствует действительной
характеристике Мухаммеда. Но все эти попытки доказать правильность
общих ссылок Корана на книги Ветхого завета путем точных цитат из них
относятся ко времени не ранее III в. хиджры, и едва ли представляется
основательным искать в… текстах Корана связи с какими-либо
определенными местами из книг Ветхого завета»[Там же, с. 9.].
Ссылка на прежде посылавшихся пророков и посланников характерна и
для третьего упоминания имени Мухаммеда в Коране, начинающегося
фразой: «И Мухаммад — только посланник, до которого были посланники».
Мы уже упоминали, что этот аят, по мнению академика Крачковского, да и
не только его, «цитата Абу Бакра», которую следует датировать временем
после смерти Мухаммада. О возможности его смерти тут сказано: «Разве
ж, если он умрет или будет убит, вы обратитесь вспять?» (К., 3:138).
Как видим, ничего, кроме явного стремления успокоить тех, кто
может проявить слабость в связи с возможной кончиной посланника
Аллаха, и здесь нет.
Остается сказать еще об одном упоминании имени Мухаммеда в Коране
(33:40), по мусульманской традиции относимом к эпизоду из жизни
полигамной семьи пророка. Аят, где названо его имя, без пояснений,
собственно, почти ничего не дает. Читаем: «Мухаммад не был отцом
кого-либо из ваших мужчин, а только — посланником Аллаха и печатью
пророков. Аллах знает про всякую вещь!» (К., 33:40).
«Мужчины» здесь упомянуты не случайно, ибо из дальнейшего
становится ясным, что речь идет о разводе Зайда (Зейда), приемного
сына Мухаммеда, с его женой (по преданию — Зейнаб) и женитьбе на ней
Мухаммеда.
Брачные отношения в период возникновения ислама, по-видимому,
стали строго регламентироваться, свидетельство чего и находим в
Коране. Так, в Коране читаем: «Разрешается вам (уверовавшим,
мусульманам. — Л.К.) брак с воспитанными под строгой охраной дочерями
верующих, и с воспитанными под строгой охраной дочерями тех, которым
прежде вас дано писание, когда дадите им вознаграждение для них (то
есть выкуп, «приданое» от жениха, древнерусское — «вено», калым. —
Л.К.) и будете строго хранить себя, не распутничая, не держа наложниц»
(5:7).
В Коране также сказано: «Не вступайте в брак с теми женщинами, с
которыми вступали в брак отцы ваши (остаются такие браки, прежде сего,
уже совершившиеся)… Вам запрещается вступать в брак с матерями
вашими, с дочерьми вашими, с сестрами вашими; с тетками с отцовой
стороны… с дочерями брата вашего и с дочерями сестры вашей; с
матерями вашими, которые вскормили вас грудью (кормилицами. — Л.К.), с
сестрами вашими молочными, с матерями жен ваших, с падчерицами вашими,
живущими в ваших домах, от ваших жен, с которыми вы вошли в
супружеские отношения (но если вы не входили в такие отношения, то на
вас не будет греха жениться на них); с женами сынов ваших, которые от
чресел ваших; запрещается иметь женами… двух сестер; остаются такие
браки, прежде сего уже совершившиеся: потому что бог прощающ,
милосерд. Запрещается брак с замужними женщинами, за исключением тех,
которыми овладела десница ваша… Вам разрешается, сверх того (то есть
сверх вышеуказанных «законных» браков, по которым можно иметь
одновременно четырех жен. — Л.К.) искать себе удовлетворение в своих
имуществах… и за то, чем вы будете пользоваться от них (то есть от
купленных женщин. — Л.К.), давайте им вознаграждение, согласно
условию. На вас не будет греха, если вы согласитесь между собою
(очевидно, с купленной, взятой на время женщиной. — Л.К.) на что-либо
сверх обещанной платы» (4:26-28).
Из сказанного видно, что брачные отношения в среде, к которой
обращался Коран, оставались еще неупорядоченными. Кораном они
регламентируются с позиции защиты патриархальных основ семьи и
развивавшихся частнособственнических отношений. Об этом
свидетельствуют и многие другие аяты, в той или иной степени
детализирующие брачное право мужчины и женщины. Так, в той же суре 4
Коран продолжает: «А кто из вас не обладает достатком, чтобы жениться
на охраняемых верующих, то-из тех, которыми овладели десницы ваши, из
ваших верующих рабынь… Женитесь же на них с дозволения их семей и
давайте им их плату с достоинством, — целомудренным, не распутничающим
и не берущим приятелей. И если они были целомудренны… А если
совершат мерзость, то им — половина того, что целомудренным, из
наказания» (К., 4:29-30). Итак, и при определении наказания Коран
исходит как из моральных, так и сословных или классовых мотивов.
Коран оговаривает имущественное положение женщины и при выборе в
жены сирот, особенно тех из них, за которыми числится какое-то
состояние. Он, правда, остерегает от жадности к чужому добру: «Не
ешьте их имущества в дополнение к вашему, — ведь это — великий грех!».
Но тут же подсказывает подходящий выход из этой «трудности»: «А если
вы боитесь, что не будете справедливы с сиротами, то женитесь на тех,
что приятны вам, женщинах — и двух, и трех, и четырех. А если боитесь,
что не будете справедливы, то — на одной или на тех, которыми овладели
ваши десницы. Это — ближе, чтобы не уклониться» (К., 4:2 и 3). О
чувствах женщин, в данном случае сирот — хотя бы одной или всех
четырех, — речи в Коране не идет!
Нет об этом речи и тогда, когда сирота или другая женщина стала
женой. «Жены ваши — нива для вас: ходите на ниву вашу, когда ни
захотите…» (2:223).
В ряде мест Корана особо оговорены брачные права пророка Аллаха.
Так, в суре 33-й, мединской, от имени Аллаха сказано: «О пророк. Мы
разрешили тебе твоими женами тех, которым ты дал их награду, и тех,
которыми овладела твоя десница из того, что даровал Аллах тебе в
добычу (т. е. рабынь[Согласно примечанию Крачковского, «ст. 49-51
впервые [упоминают] конкубинат пророка с рабынями; война с Курайза
[Райхана]» (Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского с. 582).].
— Л.К.), и дочерей твоего дяди со стороны отца, и дочерей твоих теток
со стороны отца, и дочерей твоего дяди со стороны матери, и дочерей
твоих теток со стороны матери, которые выселились вместе с тобой (по
преданию — из Мекки в Медину. — Л.К.), и верующую женщину, если она
отдала самое себя пророку, если пророк пожелает жениться на ней, —
исключительно для тебя, помимо верующих» (К., 33:49).
Этим особым правом пророка мотивировано и упоминание Мухаммеда в
36-м аяте 33-й суры, который мы привели выше, то есть в стихе, где по

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Аллаха (бога), и Мухаммед — посланник божий». Этот акт воспринимался
как заключение договора с Аллахом, в силу чего вероотступничество
исключалось. Если оно все же имело место, то едва ли не в большинстве
случаев наказывалось смертью.
Часто, особенно в первые десятилетия арабских завоеваний,
принятие ислама выдвигалось как условие перехода на сторону Халифата.
В силу этого принявшие ислам занимали привилегированное положение, с
них, прежде всего, не бралась подушная подать, джизья. А в случае
зачисления новообращенного в состав войска или чиновником в
административный аппарат Халифата ему полагалось, как правило, немалое
жалованье и хороший земельный надел. Даже если принадлежавшая
новообращенному земля была завоевана, она возвращалась ему.
Новообращенным разрешалось также выбрать себе место для поселения и
подыскать арабское племя, клиентами — мавали — которого они
становились. Обычно они и селились вместе с этим племенем,
сопровождали его в походах; это племя становилось их покровителем.
Переход в ислам знати обычно означал для них сохранение имущества
и привилегий. Характеризуя политику халифа Омара I в отношении дехкан
— феодалов Вавилонии, принявших ислам, историк Балазури писал, что
халиф «не вмешивался в их дела, не забирал у них землю, снял джизью с
их шеи». Были, естественно, и непредвиденные случаи. Так, при том же
халифе Омаре I «вместе с членами своего дома и свитой принял ислам
правитель Хузистана Хормуздан (Хормузан). Он стал советником халифа
Омара по иранским уделам, жил в Медине и получал из казны халифа
жалованье — 2 тысячи драхм; после покушения на Омара был казнен по
обвинению в организации заговора»[Колесников А.И. Завоевание Ирана
арабами, с. 172.].
Случалось, впрочем, и так, что джизью, дававшую казне, например в
Сирии, до двух третей сбора со всех податей и налогов, продолжали
брать и с новообращенных. Это имело место в период раннего Халифата
даже в Медине при первых четырех «праведных» халифах, время правления
которых идеологи современного суннитского направления ислама вот уже
несколько десятилетий усиленно «подкрашивают», модернизируют,
изображают своего рода «золотым веком». Между тем не только на
захваченной периферии Халифата, но и здесь, в столице халифов,
несмотря на немалые поступления от военной добычи (официально — ее
пятой части), многие люди влачили полуголодное или голодное
существование. Весьма интересны в этом смысле данные, сохранившиеся в
старых египетских, в том числе коптских, источниках. В них
приоткрывается также то, как на несчастьях и бедах одних наживались
другие, вставшие на путь спекуляции, и в их числе те, кто имел прямое
отношение к семье пророка и близким ему правителям, стоявшим во главе
Халифата.
Так, оказывается, в неурожайные годы «спекуляции происходили и с
зерном, поступавшим из Египта в Медину, жители которой получали
специальные талоны (сукук) на паек. Предприимчивые люди стали скупать
их и перепродавать по повышенной цене; Хаким б. Хизам (племянник
Хадиджи, первой жены Мухаммеда), получил на этом 100 % прибыли.
Попытка Омара скупить чеки и раздать зерно по справедливости оказалась
бесплодной. (Другому халифу. — Л.К.) Марвану I (683-685) пришлось
применить вооруженную силу, чтобы изъять эти талоны из
обращения»[Большаков О.Г. Средневековый город Ближнего Востока. VII —
середина XIII в. Социально-экономические отношения. М., 1984, с. 40.].
Из тех же источников видно, что в Халифате «в голодный и чумной
год, когда смерть избавляла многих от бремени налогов, власти
запретили хоронить умерших, пока за них не уплатят джизью»[Большаков
О.Г. Средневековый город Ближнего Востока. VII — середина XIII в.
Социально-экономические отношения. М., 1984, с. 41.].
Словом, в век, который проповедники ислама выдавали, а порой и
поныне выдают за «аср са’адат» — счастливую эпоху, существовали
порядки, характерные для тех, которые завоеватели обычно устанавливают
в отношении завоеванных народов. Нельзя вместе с тем не учитывать, что
едва ли не любое возвеличение Халифата и арабов, искажавшее
действительность, в период завоеваний служило его агрессивной
политике. Судя даже по сравнительно немногим дошедшим до нас арабским
источникам, таких гиперболизаций, преувеличений изобреталось
множество, начиная с изображения завоевателей как неких «неуязвимых»
воинов и т. п.
Вот пример из сравнительно раннего, но лишь недавно введенного в
научный оборот источника. Речь идет о трехтомной «Книге завоеваний»
(«Китаб альфутух») арабского историка Ахмада ибн А’сама аль-Куфи (умер
в 926 г.). В ней рассказывается о походе в 645-646 годах, в правление
халифа Османа, войск Халифата под командованием Сальмана ибн Раби’а
аль-Бахили в Закавказье. Здесь Сальман прошел в Азербайджан, Грузию и
после этого «двинулся по направлению к городу ал-Бабу (Дербент)». Там
находился хакан, владыка хазар, во главе якобы более чем 300-тысячного
войска. «Когда хакан услышал о приходе арабов к городу, он ушел из
него. Однако ему тогда сказали: «О владыка! У тебя под началом 300
тысяч [воинов], а у тех [всего] 10 тысяч, и ты отступаешь перед ними?»
Хакан ответил: «Я кое-что слышал об этом племени, которое, как
говорят, спустилось с небес и что [никакое] оружие им вреда не
наносит. Так кто же сможет противостоять таким?»
И хакан «продолжал отходить» от Дербента. Помощь суеверному
хакану пришла от простого воина.
Арабский историк повествует, что через три дня, отдохнув в
Дербенте, арабский военачальник повел свои войска «с целью
преследования хакана и его войск». Спустя некоторое время Сальман ибн
Раби’а приблизился со своим войском «к густому лесу на берегу быстрой
реки, в котором находилась группа хазар из числа воинов хакана. Один
из них подошел поближе и стал разглядывать воинов-муслимов (мусульман,
арабов. — Л.К.). И когда он стал смотреть на воина из числа муслимов,
который спустился к реке для того, чтобы совершить омовение, то решил
испытать на нем свое оружие, дабы удостовериться — повредит оно ему
или нет. Он извлек [из колчана] стрелу, выпустил ее в воина и убил
его. Затем он приблизился к нему и забрал его одежду… отрезал его
голову, принес и положил ее перед хаканом и сказал: «О владыка! Этот
из тех, о которых ты говорил, что оружие им не наносит вреда и что

смерть на их челе не написана!»
Результат «прозрения» не замедлил сказаться. Хакан «во главе
300-тысячного войска… повернул назад, на муслимой, и сражался с ними
до тех пор, пока они не были все перебиты…». В числе убитых
находился Сальман ибн Раби’а[Абу Мухаммад Ахмад ибн. А’сам Ал-Куфи.
Книга завоеваний (Извлечения по истории Азербайджана VII-IX вв.).
Баку, 1981, с. 10 (далее — Ибн. А’сам аль-Куфи).].
Рассказ Ибн А’сама аль-Куфи в известной мере наивен. Но его
непосредственность помогает понять такие стороны особенности эпохи
Халифата (в годы, когда в Медине приступили к собиранию и составлению
Корана), которые, как правило, опускаются в произведениях официальных
историографов. Из этого же источника видно, как действовавшие в
Закавказье арабские военачальники для поднятия боевого духа своих
воинов прибегали к возглашению такбира — «Аллаху акбар!» («Аллах
велик!») — или иных славословий, вроде: «Победа, о господь Каабы!», «О
люди! Поднимайтесь на священную войну и на добычу, да помилует вас
Аллах! И не ждите, что я придам вам кого-либо в помощь, кроме крепкого
шлема, целой кольчуги и разящего меча!»; «Вперед, к вечной жизни!»[Там
же, с. 15, 31, 45.]. Последний мотив близок тем, что широко
использовались мухаджирами Медины в борьбе с курейшитами Мекки. Вот и
перед очередной битвой с хазарами арабский военачальник аль-Джаррах
ибн Абдаллах, сидя на «черном муле… воскликнул: «О люди! Нет
прибежища, где вы смогли бы укрыться, кроме как у Аллаха! Я должен
оповестить вас о том, что тот, кто из вас будет убит, тот попадет в
рай, а кто победит, тому достанутся трофеи и прекрасная слава!»[Ибн
А’сам аль-Куфи. Книга завоеваний, с. 18.]
Читая «Книгу завоеваний» Ибн А’сама аль-Куфи, невольно
вспоминаешь старую азербайджанскую поговорку «Биз гылындж
мусульманларыйык», означающую «Мы мусульмане от меча».
Картина, подобная описанной, характерна и для времени
завоевательных войн Халифата в Армении. Здесь также и речи не было о
какой-либо веротерпимости, о которой так любят распространяться
современные идеологи ислама. Напротив, верования тех, кого
завоевывали, если и использовались, то на погибель порабощаемых. Вот
факт, относящийся к действиям арабского военачальника Мухаммеда
ибн-Марвана, назначенного его братом халифом Абд аль-Маликом (685-705)
«правителем аль-Джазиры, Азербайджана и Арминийи…».
Когда этот военачальник и правитель «дошел с войсками до середины
страны Арминийи, то против него выступило великое множество
византийцев и армян (аррум вал-арман)… Но Аллах всевышний обратил
язычников (ал-мушрикин) в бегство и укрепил муслимов своим
попечительством. Муслимы перебили из них огромное число, взяли пленных
и захватили их страну и имущество.
…После этого Мухаммад ибн Марван послал за их знатными и
благородными, обещая со своей стороны благожелательность,
предоставление им того, что они пожелают, и назначение им правителем
того, кого они захотят. Он долго увещевал их таким образом, пока они
не почувствовали к нему доверие и не положились на его заверения.
Затем они собрались к нему и он заключил с ними перемирие на условиях,
с которыми они согласились.
После этого Мухаммад ибн Марван сказал: «Я не уверен в вас, и
поэтому войдите в эти ваши церкви и дайте мне клятву в том, что вы не
нарушите свои обязательства. Затем вы передайте мне заложников и
отправляйтесь по своим домам!»
…Они согласились на это. Затем они вошли в церковь, чтобы
поклясться. И когда он (Мухаммед ибн Марван. — Л.К.) узнал, что все
они скопились в церквах, рн приказал закрыть их двери. Двери церквей
заем были заколочены, облиты нефтью и подожжены.
Эти церкви до сих пор называются «сожженными» (ал-мухтарика)».
Факт этого клятвопреступления и сожжения подгверждается и в
произведениях других историков, как арабских (аль-Балазури,
аль-Иакуби), так и армянских (Гевонда, Мовсеса Каганкатваци, Киракоса
Гандзакеци, Вардана). Этот факт относится к тем темным, страшным
событиям в истории взаимоотношений между чужеземным войском и народом
завоеванных ими стран, которые трудно, а то и невозможно забыть.
Столетиями они вносят рознь между людьми разных вер, ослабляя их
совместную борьбу за лучшую жизнь, за мир. В то же время для фанатика
действия, подобные описанным, оправдываются «священной книгой». В
Коране содержится такой призыв к уверовавшим: «А когда вы встретите
тех, которые не уверовали, то — удар мечом по шее; а когда произведете
великое избиение их, то укрепляйте узы». И здесь же, несколько выше,
дано обещание уверовавшим некоего всепрощения от их господа, Аллаха:
«Он загладит дурные деяния и упорядочит их состояние» (К., 47:4,2).
Можно, конечно, понять причины таких «дурных деяний», как
описанные Ибн А’самом аль-Куфи, но оправдать их нельзя. Иначе нетрудно
встать на весьма скользкий путь обеления и других злодеяний,
творившихся в прошлом и в наши дни, и зверств гитлеровцев во второй
мировой войне, и кровавых или «бескровных» бесчинств бандитского
отребья, засылаемого империалистами и их пособниками в революционный
Афганистан…
Завоевания Халифата наталкивались на героическое сопротивление
многих народов, выдвигавших выдающихся борцов против захватчиков, за
независимость родной земли. Одним из них был отважный Бабек,
возглавивший крупное народное антихалифатское восстание в Азербайджане
и Западном Иране. Кстати, Ибн А’сам аль-Куфи, оставивший немало
сведений о Бабеке, нарисовал и оригинальный, впечатляющий образ
простой женщины, взятой в наложницы одним из завоевателей, но
предпочтившей смерть бесчестию. Это случилось после взятия арабами
крепости Хамзин, по-видимому, находившейся на северном побережье
Каспийского моря.
Военачальник Халифата Марван (затем последний омейядский халиф
Марван II аль-Химар, 744-750) сказал, обращаясь к своему войску: «О
воины! Тому, кто проникнет в эту крепость и захватит ее силой, будет
выдана награда в 1000 динаров[Динар — золотая монета. Должен был
содержать 4,25 г чистого золота.], тому наградой будет самая лучшая
наложница этой крепости!» Одному из арабов, по прозвищу Танухи,
удалось выполнить это поручение: «Муслимы захватили в крепости
имущество, женщин и детей… Марван вызвал к себе Танухи… сказал: «Я
обещал тебе 1000 динаров и я выдам их тебе. Но нужную тебе наложницу
ты ищи сам!»
…Ат-Танухи подбежал к прекрасной наложнице, взял ее и сказал:
«Вот она, да ублаготворит Аллах эмира!» Марван сказал: «Бери ее, она
твоя!» Ат-Танухи взял наложницу и направился к воинам, и в это время

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

они делают!» (К., 7:179).
Эпитетов или, иначе, «прекрасных имен божьих» мусульманские
богословы насчитывают большое число, некоторые — более тысячи, но
большинство — 99, утверждая, что сотое имя — неизвестное, искомое,
которое-де знали лишь немногие из избранников Аллаха, например пророки
Сулейман и Иса ибн Марйам, силой сотого имени они якобы смогли
совершить немало чудес. С перечнями и пояснениями этих 99 «прекрасных
имен» в некоторых странах Ближнего Востока выходит немало книжек и
даже художественно оформленных многокрасочных почтовых открыток.
Богословами разработано особое «учение об именах божьих».
В Коране об этих именах читаем: «Скажи: «Призывайте Аллаха или
призывайте милосердного; как бы вы ни звали, у него самые лучшие
имена» (К., 17:110); «Он-первый и последний, явный и тайный, и он о
всякой вещи знающ» (К., 57:3); «Он-Аллах… знающий скрытое и
созерцаемое… царь, святой, мирный, верный, охранитель, великий,
могучий, превознесенный… творец, создатель, образователь. У него
самые прекрасные имена» (К., 59:22-24).
Он, Аллах, которому нет соименного — «живой» (40:67),
«бессмертный» (25:60), «присносущий» (20:110, 3:1), «его не объемлет
ни дремота, ни сон» (2:256). Он вечен: «Всякая вещь гибнет, кроме его
лика» (К., 28:88), его существа. На земле никто не вечен, «всякий, кто
на ней, исчезнет, и остается лик твоего господа со славой и
достоинством» (К., 55:26-27). Он, бог, — причина жизни и смерти: «он
оживляет и умерщвляет» (57:2, 2:260, 3:150), «он живит и мертвит»
(7:158; 9:117 и др.). «Он изводит живое из мертвого, и мертвое изводит
из живого. Он оживляет землю, после ее омертвения…» (30:18).
«Поистине, Аллах — дающий жизнь зерну и косточке; изводит живое из
мертвого и выводит мертвое из живого! Это вам — Аллах» (К., 6:95).
В 6-й суре с 95-го по 103-й аят излагается целая программа
могущества Аллаха, которая, прежде всего, исходит из представления,
будто весь окружающий мир своим существованием обязан его воле, и не
труд человека — земледельца, садовника, скотовода, а Аллах
обусловливает саму возможность выращивания зерна, плодовых деревьев,
садов, размножения скота, получения хорошего урожая, всех богатств
живой природы.
Аллах «выводит утреннюю зарю и ночь делает покоем, а солнце и
луну — расчислением» (времени. — Л.К.) (К., 6:96). Аллах — он тот, кто
весь мир устроил ради человека, его удобства. Так, «он… устроил для
вас звезды, чтобы вы находили по ним путь во мраке суши и моря» (К.,
6:97). «Он-тот, который низвел с неба воду, и мы (бог. — Л.К.)
произвели благодаря ей рост всякой вещи (каждого растения. — Л.К.), мы
вывели из нее зелень, из которой выведем зерна, сидящие в ряд (в
колосе. — Л.К.); и из пальмы, из ее завязей, бывают гроздья (фиников,
отяжелевшие. — Л.К.), близко спускающиеся (к земле. — Л.К.); выводим и
сады из винограда, и маслину, и гранаты, похожие и не похожие (один на
другие. — Л.К.). Посмотрите на плоды этого, когда они (наливаются,
поспевают. — Л.К.) приносят плоды, и на созревание их! Поистине, в
этом — знамения для людей, которые веруют!» (К., 6:99).
Читая такие аяты Корана, понимаешь, что они продиктованы или
написаны в расчете на читателя, которому знаком растительный мир
Аравии и смежных с нею стран. Вообще в Коране выразительно передано
чувство природы и то, как внезапная перемена погоды, например, может
влиять на настроение человека. Правда, эти картины, как правило, не
развернуты, а нарисованы будто отдельными мазками, для
неосведомленного читателя требующими пояснения. Картины эти обычно
вызваны, если можно так выразиться, прикладными миссионерскими целями,
стремлением воздействовать на тех, кто еще не поддался проповеди
всемогущества Аллаха, доводам нового вероучения. А таких в то время
было, по-видимому, немало, и вели они себя по-разному.
Так, одни из них, «когда говорят им: «Уверуйте, как уверовали
люди!» — они отвечают: «Разве мы станем веровать, как уверовали
глупцы?» Разве нет? Поистине, они — глупцы, но они не знают! И когда
они встречают тех, которые уверовали, они говорят: «Мы уверовали!» А
когда остаются со своими шайтанами (обольстителями, проповедниками их
старых культов. — Л.К.), то говорят: «Мы ведь — с вами, мы ведь только
издеваемся». Аллах поиздевается над ними и усилит их заблуждение, в
котором они скитаются слепо! Это — те, которые купили заблуждение за
правый путь. Не прибыльна была их торговля, и не были они на верном
пути!» (К., 2:12-15).
И вот в 16-м и 18-м аятах 2-й суры, продолжая эти увещевания и
угрозы, Коран нашел уместным воздействовать на своего читателя или
слушателя еще и образами, взятыми из наблюдения за людьми в необычных
ситуациях. Прежде всего, за чувством растерянности, появляющимся у
путника, который развел костер, осветивший окрестность, а внезапный
ветер затушил его, оставив человека в мгновенно охватившем его мраке.
А вслед за этим, промолвив: «Глухие, немые, слепые, — и они не
возвращаются», Коран добавляет еще образ странников ночью, в темень
попавших, в грозу вымокших, ослепленных ярким блеском молний, а затем
будто провалившихся в непроницаемый жуткий мрак и невольно
остановившихся, боясь сделать еще хоть шаг. И вновь эта живая картина
(или, вернее, канва, по которой ее можно воспроизвести) перебита и
приглушена трафаретной для Корана фразой: «О люди! Поклоняйтесь вашему
господу, который сотворил вас и тех, кто был до вас, — может быть, вы
будете богобоязненны! — который землю сделал для вас ковром, а небо —
зданием, и низвел с неба воду, и вывел ею плоды пропитанием для вас.
Не придавайте же Аллаху равных…» (К., 2:21-22).
Так Коран и здесь подводит читателя к одному из главных доводов
единства Аллаха как бога, которому «нет равных». Доказательством на
этот раз служит семейно-родовой аргумент: у Аллаха нет семьи: нет
отца, братьев, сына, жены, дочери, детей, откуда же быть «равному»? В
памятнике, отражающем период краха первобытнообщинных отношений и
установления классового общества, этот довод закономерен и логичен.
О том, что у Аллаха нет семьи, говорят в Коране не только люди,
но и джинны — духи, демоны, созданные Аллахом; согласно мусульманским
представлениям, раньше людей из «знойного» или «чистого», бездымного
огня (15:27; 55:31). В суре 72 — «Джинны» по этому поводу читаем:
«Скажи: «Открыто мне, что слушал сонм джиннов, и сказали они:

«Поистине, слышали мы Коран дивный! Он ведет к прямому пути. И
уверовали мы в него, и никогда не придадим мы нашему господу никого. И
он… не брал себе ни подруги, ни ребенка. Говорил глупец среди нас на
Аллаха чрезмерное. Мы думали, что никогда не будут говорить люди и
джинны на Аллаха ложь… И мы думали, что никогда не обессилим мы
Аллаха на земле, и никогда не обессилим его бегством (уходом от него,
от его признания. — Л.К.). И мы, когда услышали про прямой путь, мы
уверовали в него; а кто уверует в господа своего, тот не боится обиды
и безумства. И среди нас есть предавшие себя Аллаху (иначе говоря,
джинны, ставшие мусульманами. — Л.К.), и среди нас есть отступившие; а
кто предал себя (принял ислам, покорность Аллаху. — Л.К.), те пошли
прямым путем, а отступившие — они дрова для геенны», для джаханнам
(К., 72:1-5, 12-15).
Итак, и тут для составителей этого текста мир людей и духов,
демонов, джиннов был одинаково реален. Более того, и те и другие
слушают Коран!
«Глупцом» или «сумасбродом» в 4-м аяте 72-й суры, согласно
мусульманской традиции, опирающейся на 48-й аят 18-й суры Корана, где
об Иблисе сказано, что «был он из джиннов», назван дьявол ислама —
Иблис. В других местах Корана Иблис — ангел, ослушавшийся Аллаха и за
это низверженный с небес и строящий козни людям. Это мусульманский
сатана, шайтан. «Проклял его Аллах. И сказал он: «Я непременно захвачу
от твоих рабов долю назначенную, и собью их с пути, и возбужу в них
мечты, и прикажу им, и пусть они будут обрезывать уши у скота (будто
им завладел другой хозяин. — Л.К.), и прикажу им, и пусть они будут
изменять творение Аллаха!» Кто берет сатану заступником помимо Аллаха,
тот потерпел явный убыток! Он обещает им и возбуждает в них мечты. Но
обещает им сатана только обольщение! У этих убежище — геенна, и не
найдут они от нее спасения!» (К., 4:118-120).
Коран особо оговаривает, что как придание Аллаху других богов,
так и обольщение, почитание сатаны, отступника Иблиса, способного
отвращать верующих от Аллаха, — крайнее, непростительное заблуждение.
Не случайно Иблис именуется «врагом Аллаха», «отцом горечи», зла. А
тот, кто устоял против козней Иблиса, прогнал его, ставится в пример
всем мусульманам. Так, среди мусульман широко распространено сказание
о пророке Ибрахиме, прогнавшем дьявола в долине Мина близ Мекки. В
память об этом эпизоде и сейчас во время хаджжа паломники совершают в
этой долине обряд «побиения шайтана». С этим связано и часто
употребляемое заклинание: «Прибегаю к Аллаху от шайтана, побиваемого
камнями!»
Обряд «побиения шайтана», как и вообще хаджж, уходит своими
корнями к культам древней Аравии, включавшим обряд бросания камешков в
долине Мина для того, чтобы отогнать злых духов, джиннов и им подобных
«нечистых» существ от места, где происходило жертвоприношение.
Культ Иблиса занимает в исламе значительное место, как и
сохраняющееся в нем почитание святых. Это свидетельствует о том, что
ислам не составляет исключения среди монотеистических религий, для
каждой из которых характерны «уступки политеизму»[Маркс К., Энгельс Ф.
Соч., т. 20, с. 490.]. Даже знакомый по Корану догмат ислама «Нет
божества, кроме Аллаха» в большинстве направлений и сект ислама связан
с почитанием святых. Последователи шиизма, а также близких ему
течений, произнося догмат о единстве Аллаха, наряду со словами «и
Мухаммед — посланник божий» или вместо них говорят: «И Али
приближенный божий». Почти в любом мусульманском «катехизисе»
содержится наряду с учением о пророках и их чудесах параграф о святых.
В оправдание культа святых богословы обычно ссылаются на 63-й аят 10-й
суры Корана, где сказано о «близких, родных Аллаху» или, согласно
богословскому толкованию, о «друзьях божиих», которым «не будет ни
страха, ни печали».
Во всяком случае, утверждать, что ислам характеризуется
«строжайшим монотеизмом»[Шаймухамбетова Г.Б. Философия и религия в
историко-культурном развитии Востока (к постановке вопроса). —
Философия и религия на зарубежном Востоке. XX век. М., 1985, с. 35.],
— значит не считаться с реальным положением. Ведь в исламе признается
и существование ангелов, в том числе особо приближенных к Аллаху, как
Джибриль (Джабраиль), Михаиль, Исрафиль и Азраиль, которым передаются
приказания и указания всевышнего, предназначенные для посланников,
пророков и других ангелов, возглавляющих их отряды, находящиеся на
семи небесах, у райских врат, на «преградах» между раем и адом — и в
преисподней. Есть еще ангелы, которые, как сказано в Коране, «носят
трон (Аллаха. — Л.К.) и которые вокруг него превозносят хвалу господу
их, и веруют в него, и просят прощения тем, которые уверовали» (К.,
40:7). А Иблис хотя и падший ангел, однако он таков, что способен
противостоять Аллаху, сбивать верующих с «прямого пути», заставлять
«признавать правдой его мысль» (К., 34:20). В образе Иблиса и в
изображении его борьбы за верующих против Аллаха заметны сильные
отзвуки религиозного дуализма, борьбы тьмы со светом, зла против
добра, мотивы, существующие и в других верованиях — зороастризме,
маздеизме.
Есть в демонологии ислама и вера в страшное существо Даджжаль.
Он, согласно религиозному учению, прикован цепями к утесу на
необитаемом острове посреди океана, где его кормят и охраняют джинны.
Перед концом мира Даджжаль установит свое недолгое, но крайне
разорительное, жестокое царство на земле. Лишь спустившийся в это
время с четвертого неба Иса ибн Марйам сможет один или с помощью махди
— другого «благонаправленного» Аллахом существа — покончить с
разбойным царством Даджжаля и восстановить на земле чистоту и силу
ислама.
А шииты наиболее распространенного толка имамитов, или, иначе,
исна’ашария — «дюженников», веруют в наследственных имамов — глав
своей общины и государей, которых было всего 12. Последний из них —
Мохаммед аль-Махди. По их представлению, этот имам еще мальчиком
шести-девяти лет таинственно исчез: случилось это, по их подсчетам, в
восьмидесятых годах IX века. Имамиты именуют исчезнувшего имама
Мохаммедом Мунтазаром, то есть Ожидаемым, и верят, что он вернется и
наполнит землю справедливостью. В этой вере, возникшей в средние века,
причудливо отразилась народная мечта о лучшем будущем. Согласно
шиизму, их Ожидаемый — мессия, он — махди, ка’им, сахиб аз заман,
худжжат, то есть он «благонаправленный», «тот, кто поднимается после
исчезновения», он «господин времени», аргумент веры.
После исчезновения Мохаммеда аль-Махди более 60 лет общину
шиитов-имамитов возглавляли его векили — уполномоченные, «регенты», а
затем наступил период его «великого сокрытия», продолжающийся и в наши

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

мусульманскому преданию и тафсиру речь идет о разводе приемного сына
пророка Зайда с Зайнаб и женитьбе на ней пророка.
О посланнике Аллаха в этой суре сказано: «И вот ты говорил тому,
кого облагодетельствовал Аллах и кого ты облагодетельствовал: «Удержи
при себе свою жену и побойся Аллаха!» И ты скрывал в своей душе то,
что обнаруживал Аллах, и боялся людей, а между тем Аллаха следует
больше бояться. Когда же Зайд удовлетворил свое желание по отношению к
ней (по преданию, к девушке Зайнаб, на которой Зайд ценился, а затем
был с нею разведен. — Л.К.), мы (бог. — Л.К.) женили тебя на ней,
чтобы для верующих не было стеснения с женами их приемышей, когда они
удовлетворят свои желания. Дело Аллаха свершается! Нет на пророке
греха в том, что установил Аллах для него, согласно обычаю Аллаха,
относительно тех, которые были раньше. Дело Аллаха было решением
предрешенным о тех, которые передают послания Аллаха… и не боятся
никого, кроме Аллаха. Довольно счетчика в лице Аллаха!» (К.,
33:37-39).
Несмотря на упоминание о предопределенности подобного «семейного»
эпизода, указание в Коране на то, что в этом случае «на пророке нет
греха», говорило о его необычности. Быть может, названный эпизод
стремились приглушить уже в аяте 36 той же суры, по которому «не
бывает ни для верующего, ни для верующей, когда решил Аллах и его
посланник дело, выбора в их деле». Но последующее упоминание о «грехе»
в значительной мере этот аят нейтрализовало. Не случайно академик
Крачковский в примечании к 37-му аяту написал, что он — «камень
преткновения при [изложении] учения об асма», то есть о непогрешимости
посланника Аллаха (как и следующих за ним шиитских имамов).
При любых обстоятельствах этот эпизод — один из сравнительно
немногих, в которых составители Корана отошли от заданной им задачи
составления по возможности оторванного от земной повседневности «слова
Аллаха». Они допустили передачу в «слове Аллаха» перипетий современной
им аравийской действительности — неурядиц полигамной семьи пророка и
тем самым снизили уровень составленной ими книги.
Только прояснение того, что стоит за сравнительно немногими
именами, прозвищами, географическими названиями, намеками на те или
иные исторические события, содержащимися в Коране, способно приоткрыть
людям эту книгу, почитаемую миллионами, но далеко не всегда отвечающую
тому, что от нее ожидают, не содержащую того, что в ней хотели бы
найти.
По мусульманской традиции искомое в Коране хотят получить с
помощью позднейших преданий — хадисов, ахбаров, Сунны, составленных
гораздо позже, чем Коран. Среди исламоведов нашлись и такие, что
выдвинули требование «объяснить Коран посредством самого
Корана»[Sprenger A. Das Leben und die Lehre des Mohammad. Berlin,
1861, Bd. I, S. XVI.], однако никому из них этого достигнуть пока что
не удалось.

x x x

В исламе, как мы отметили, даже при наличии ряда направлений,
сект и толков нет и не было единой теологической школы и церковной
организации типа Ватикана, также своего рода духовных вселенских
соборов, на которых бы разрабатывался и утверждался ортодоксальный
канон, система вероучения и культа, включая оценку и отношение к его
«книге книг» — Корану, его происхождению, истолкованиям, мифологии,
законоустановлениям. Поскольку во главе Арабского халифата в Медине и
затем в Дамаске (Омейяды) и Багдаде (Аббасиды) стояли династии
халифов, возвеличивавших себя не только как «заместителей посланника
Аллаха», но затем и «тень бога на земле его», то их решения по
вероисповедным вопросам считались истиной в последней инстанции.
Примером может служить религиозно-философское течение мутазилитов,
которое, будучи принято Аббасидским халифом Мамуном (813-833 гг.),
оставалось официальной доктриной Багдадского халифата до прихода к
власти халифа Мутаваккиля (847-861 гг.), который его отверг и
преследовал. Таким образом восторжествовала вера
традиционалистов-суннитов в вопросе о несотворенности Корана и
зависимости человеческой воли от Аллаха. В доказательство правильности
этого взгляда сторонники Мутаваккиля приводили 216 мест Корана, тогда
как мутазилиты, защищавшие тезисы о сотворенности Корана и свободе
воли, опирались всего на 129 аятов!
Обрушив суровые репрессии на мутазилитов, их сторонников и
одновременно на последователей шиизма и его сект, аббасидский халиф
Мутаваккиль и его преемники старались сохранить и укрепить свое
положение как верховных духовных владык мусульманского мира. Эти их
усилия стали особенно заметными после 945 года, когда политическая и
административная власть в Багдаде оказалась в руках шиитской династии
Бундов (Бувайхидов). К тому же духовные прерогативы Аббасидов еще
раньше стали подрываться действиями возникшего в Африке Фатимидского
халифата (909-1171 гг.), во главе которого находилась династия
последователей исмаилизма — старейшей шиитской секты. Их влияние стало
особенно ощутимым после 973 года, когда столицей Фатимидского халифата
стал Каир, прилагавший немало усилий, чтобы распространить свою власть
на Сирию. В сложившихся условиях кровавые репрессии, чинившиеся
Аббасидами по отношению к мутазилитам и шиитам, часто оказывались
бессильными даже в Багдаде, Басре, Кербеле и других центрах Ирака.
Народные массы в Аббасидском халифате испытывали тяжкий
феодальный гнет, и во время вспыхивавших волнений их вожаки не раз
облекали политические требования в религиозную форму, обращались и к
истории Корана. Одно из обвинений власти халифов заключалось в том,
что она виновница сожжения свитка Корана — мусхафа, принадлежавшего
бывшему рабу Абдаллаху ибн Мас’уду. В 1007 году эти обвинения стали
настолько серьезными, что аббасидский халиф аль-Кадир (991- 1031) был
вынужден создать своего рода комиссию для их разрешения. Ее выводы,
впрочем, ничего не изменили. В апреле 1008 года в волнениях,
происшедших в Кербеле, один из шиитов произнес проклятия человеку,
сжегшему эти свитки, записи Ибн Мас’уда. По словам современного
французского исследователя Анри Лауста, «совершенно очевидно», что
проклинавший имел в виду «халифа Османа, которого шииты упрекали в

том, что он оттеснил имама Али, подверг гонениям Абдаллаха б. Мас’уда
и приказал сжечь коранические редакции, отличные от его
собственной»[Лауст А. Религиозные волнения в Багдаде в IV-V вв. х. —
Мусульманский мир. 950-1150. М» 1981, с. 190. До недавнего времени
этот эпизод излагался со значительными неточностями (ср.: Мец А.
Мусульманский Ренессанс, с. 167).].
Проклинавший был схвачен и по решению халифа аль-Кадира казнен.
Но и это не погасило пожара народных волнений. Напротив, в их ходе
«была устроена овация Фатимиду аль-Хакиму», т. е. халифу из династии
Фатимидов (985-1021 гг.), противостоявшему аль-Кадиру, багдадским
Аббасидам. Последнее столь обеспокоило аббасидского халифа, а также
правившего в Багдаде буидского эмира, что вынудило их к совместным
действиям. В результате в 1011 году Аббасиды Багдада выступили с
осуждением Фатимидов «в манифесте, скрепленном подписями наиболее
авторитетных представителей имамизма (шиизма, который исповедовали
Буиды. — Л.К.) и суннизма». Усиливая борьбу против Фатимидов,
аль-Кадир нашел поддержку на Востоке Халифата у Махмуда Газневида,
могущественного правителя Газневидского государства. Тот сообщил, что
он «уже казнил некоторое число исмаилитских миссионеров,
распространявших учение о божественной природе фатимидского халифа
аль-Хакима»[Лауст А. Религиозные волнения в Багдаде в IV-V вв. х. —
Мусульманский мир. 950-1150, с. 190-191. Вера в единого бога,
последним воплощением которого был фатимидский халиф Хаким, до наших
дней сохранилась в шиитской секте друзов.]. Последнее, по-видимому,
могло иметь место в 1017 году. Почти одновременно аль-Кадир потребовал
от видных представителей теологии и науки осуждения мутазилизма и
шиизма, а затем в 1018 году торжественно огласил в Багдаде своего рода
«символ веры», или, как называют его теперь, «Кредо аль-Кадира».
Этот документ в очень краткой, сжатой форме сконденсировал
главные положения суннитского направления ислама, и прежде всего
Корана. Он также был «подписан богословами, «дабы ведать можно было,
кто же неверующий»… Это был первый документ такого рода, имевший
официальное значение… Человек сведущий видит за каждым словом этого
документа рубцы от ран, полученных в ходе вековой борьбы»[Мец А.
Мусульманский Ренессанс, с. 176.]. Эти слова швейцарского востоковеда
верно передают суть документа, чувство эпохи, когда он появился. Адам
Мец добавил здесь же, что появление этого документа «обозначило
завершение эпохи становления теологии».
Что же в этом документе сказано прежде всего применительно к
Корану, его мировоззрению? Читаем: «Человеку необходимо знать: Аллах
един, нет у него товарищей, не породил он никого и никем не порожден,
нет равного ему, он не брал себе ни товарища, ни дитяти, и нет у него
соправителей в царстве его. Он первый, который извечно был, и он
последний, который никогда не избудет. Он властен над всем и ни в чем
не нуждается. Пожелает он что-либо, он говорит: Будь! — и это станет.
Нет божества, кроме него, вечно живого; ни сон его не одолевает, ни
дремота; он дарует пищу, но сам в ней не нуждается… Он создал
престол, хотя он ему и не нужен, и он восседает на нем, как пожелает,
но не для того, чтобы предаться покою, как существа человеческие… Он
содержит людей, делает их больными и исцеляет их, заставляет их
умирать и дарует им жизнь. Но слабы его создания — ангелы, и
посланники, и пророки, и все прочие твари… Вечен он и непостижим. Он
внимающий, который слушает, и он взирающий, который видит; из свойств
его познаваемы лишь эти два, но ни одно из созданий его не может их
достичь. Он говорит словами, но не при помощи сотворенного органа,
подобного органу речи творений его. Ему приписываются лишь те
свойства, которые он сам себе приписал, или те, что приписал ему
пророк его, и всякое свойство, что он сам себе приписал, — есть
свойство его существа, преступать которое нельзя».
Нет нужды приводить весь этот документ. Уже из сказанного видно,
что он передает положения Корана и Сунны, которые нами в той или иной
мере уже излагались. Характерно, между прочим, что и здесь подчеркнуто
деятельное начало творца, — вот-де трудится, работает без устали и
даже не нуждается в пище. Но главное стремление — добиться
единомыслия, покончить с любыми, отклонениями, мутазилизмом,
вольномыслием, характерным для периода феодальной раздробленности
«еретичеством», зиндикизмом. И в этом документ суров и непреклонен,
никакой веротерпимости в нем нет. Читаем: «Следует также знать: слово
Аллаха не сотворено. Он произнес его и открыл его посланнику своему
через Гавриила (ангела Джибриля. — Л.К.), Гавриил, услышав его от
него, повторил Мухаммаду, Мухаммад — сподвижникам своим, а они —
общине. И повторенное существами человеческими не есть сотворенное,
ибо это само слово, произнесенное Аллахом, а оно не было сотворено.
Итак остается во всех случаях: будет ли оно повторено или сохранено в
памяти, будет ли написано или услышано. Тот же, кто утверждает, что
оно было сотворено в каком бы то ни было состоянии, тот неверующий,
кровь которого разрешается пролить, после того как он будет приведен к
покаянию». Даны здесь и примеры того, как уличать в неверии, например,
тех, «кто без причины не совершает молитвы»[Арабский текст этого
«символа веры» издавался несколько раз; перевод сделан по труду
арабского историка и энциклопедиста Ибн-аль-Джаузи (1116-1200): Мец А.
Мусульманский Ренессанс, с. 176-178.], и т. д.
Эти положения близки всем четырем религиозно-юридическим толкам
(мазхабам) суннизма, и, как мы имели случай отметить, они еще в VIII
веке были выражены Абу-Ханифой, признанным главой самого
распространенного из них. Порой такие взгляды защищаются и в наше
время. Именно отсутствие централизации способствует этой возможности.
Тем более что страны, в которых распространен ислам, не одинаковы по
уровню своего социально-экономического развития. Существенную роль
могут играть испытываемые ими внутренние противоречия и внешние
воздействия.

Коран и социальные проблемы

Хотя Коран составлен и канонизирован как главная священная книга
Арабского халифата — государства раннефеодального типа, он отразил
важные социальные проблемы, истолкование которых и до наших дней не
безразлично для многих миллионов людей. Коран, как правило, отражает
время, в которое он был составлен, принимает жизнь в том виде, как она
сложилась, и исходя из нее определяет понятие благочестия в качестве
высшей задачи верующего. Так, в Коране читаем об Аллахе: «Он узаконил
для вас в религии то, что завещал Нуху, что открыли мы тебе
(по-видимому, «печати пророков». — Л.К.) и что завещали Ибрахиму, и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

наложница ударила ат-Танухи ножом и отрубила ему голову, а затем сама
бросилась в пропасть. Она расшиблась о камни и погибла.
…Марван от этого рассвирепел и приказал перебить всех воинов
крепости. Им отрубили головы, и ни один из них не уцелел. После этого
Марван разослал свою кавалерию по земле Хамзина и конники разрушили
более 300 их селений».
Так было, к сожалению, не только в Хамзине…
Упорное героическое сопротивление гнет арабских халифов встречал
повсеместно в Грузии, Армении, Азербайджане и в Средней Азии. В
Фергане, Семиречье и на средней Сырдарье против халифов и их
наместников поднимались восстания, перед которыми оказывались
бессильными карательные экспедиции завоевателей. Горные области Грузии
халифам вообще не удалось покорить.
Несмотря на угрозу суровой расправы, население, обращенное в
ислам во время набега войск, возвращалось к старому культу, когда
чужеземцы уходили. Об этом свидетельствует, например, история Бухары
Абу Бекра Мухаммеда ибн Джафара ан-Наршахи (ум. в 959 г.)[Труд
Наршахи, написанный по-арабски, сохранился в дважды сокращенном
переводе (на фарси), сделанном в XII в.],рассказывающего о действиях
военачальника Халифата Кутайбы ибн Муслима, начавшего военные действия
в Мавераннахре[Мавераннахр («Заречье») — название области на
северо-востоке от Иранского плоскогорья, между Амударьей и Сырдарьей;
один из важнейших городов Мавераннахра — Бухара.] около 705 года.
Наршахи писал, что, когда войска Кутайбы занимали Бухару, «каждый
раз жители Бухары принимали ислам и снова, по уходе арабов, отступали
от принятого вероучения. Кутайба трижды обращал их в мусульманство, но
они снова отступали и становились неверными. Наконец в четвертый раз
Кутайба после борьбы взял город; с большим трудом ввел он там открытое
исповедание ислама и водворил мусульманство в сердцах жителей. Кутайба
всячески принуждал их, и все открыто, по наружности придерживались
ислама, а в душе оставались идолопоклонниками. Наконец Кутайба принял
решение и приказал жителям Бухары отдать половину своих жилищ арабам,
чтобы арабы смешались с ними и могли знать о их жизни и чтобы жители
Бухары по необходимости сделались мусульманами. Таким образом Кутайба
водворил ислам и подчинил жителей Бухары постановлениям шариата. Он
построил мечети, уничтожил признаки идолопоклонства и обычаи
гебров[Иначе — огнепоклонников, последователей среднеазиатского
«зороастризма». От слова «гебр» происходит получивший широкое
распространение термин «гяур» (по-турецки «gavur» — неверный,
немусульманин. — Л.К.).]. Он наказывал каждого, кто нарушал
постановления шариата»[Наршахи М. История Бухары. Ташкент, 1897, с.
62-63.].
Но хотя Кутайба и приказал жителям Бухары каждую пятницу
собираться на молитву в соборной мечети, построенной в крепости Бухары
на том месте, где раньше было капище идолов, эта мера также не дала
большого эффекта. Чем иным можно объяснить, что в дополнение к
административному нажиму был пущен в ход подкуп. Призывая население на
молитву, объявляли, что «каждому, кто придет, он (Кутайба ибн Муслим)
заплатит два дирхема»[Дирхем — серебряная монета, одна двадцатая
динара.]. Но положение завоевателей и от этой меры не стало
безопасным. Арабам пришлось ходить в эту мечеть вооруженными.
Однако с помощью подкупа, по-видимому, удалось внести разлад
среди населения, воздействовать на владельцев «замков», которые были
связаны со старым жречеством и искали путей к сохранению своего
привилегированного положения. «Однажды, в пятницу, — сообщает Наршахи,
— мусульмане пришли к воротам замков и стали звать обитателей на намаз
джума (пятничный); мусульмане настойчиво требовали, чтобы те шли.
Тогда обитатели замков стали бросать с крыш камнями в мусульман.
Завязался бой…»[Наршахи М. История Бухары, с. 64.]

x x x

Экономические и политические причины, наряду с угрозой
физического истребления, являлись важнейшими факторами,
способствовавшими вытеснению исламом старых религиозных культов и в
такой стране, как Индия. Была здесь и специфическая причина. Поскольку
завоеватели-мусульмане, устанавливая свое господство, не считались с
кастовой системой, то многие, особенно представители низших каст,
усматривали в принятии ислама средство к освобождению от этого
тяжелого для них древнего установления. Впрочем, даже многие века
правления в Индии монархов, государственной религией которых был
ислам, не привели к уничтожению этой консервативной системы. Только в
1950 году, когда Индия была объявлена республикой, неравноправие каст
и все виды кастовой дискриминации были официально отменены, хотя
пережитки их чувствуются и поныне.
Ислам распространялся и мирным путем, но этот процесс почти
повсеместно шел сравнительно медленно; есть страны, где он незавершен
и в наши дни.
Успеху ислама в Средней Азии и на Кавказе способствовало и то,
что местной религии, которая соответствовала бы требованиям
феодального общества, здесь в то время не существовало. Ни
распространенная в Средней Азии и Азербайджане форма зороастризма, ни
другие религии, например манихейство, буддизм, этому не отвечали. К
тому же ислам, формировавшийся в период установления классового
общества, сравнительно легко приспосабливался к особенностям новых
мест его распространения. Способствовало этому и сохранение в нем
специфической обрядности религий Древнего Востока, в частности
характерного для зороастризма требования ритуальной чистоты верующего.
На формирование и развитие ислама определенное воздействие
оказали культы и религиозно-философские системы, издавна известные в
Иране, Средней Азии, на Кавказе, в Египте, Северной Африке и в других
областях.
Однако распространение ислама как новой религии в Халифате
сопровождалось усилением гнета завоевателей. Это ощущение было тем
сильнее, чем выше по своему развитию были народы, вошедшие в состав
Халифата. Не случайно жесткость установленного режима остро
воспринималась в Закавказье, Средней Азии, Иране, в областях, ранее

подвластных Византийской империи, в Испании. Чтобы не быть
поглощенными завоеванными народами, имевшими более высокую культуру,
не раствориться среди них, арабы в этих странах даже обособлялись в
быту, носили особую одежду и т. п. А борцы против захватчиков
воспевались здесь в сказаниях и песнях как герои, защитники родной
земли. В Армении, например, постепенно сложился большой цикл таких
сказаний, известный по имени его главного героя — легендарного
богатыря Давида Сасунского. В Испании, где борьба против господства
арабских феодалов приняла характер длительной народно-освободительной
войны — реконкисты, она тоже отразилась в устном поэтическом
творчестве, в том числе в героическом эпосе «Песнь о моем Сиде».
Схожие мотивы содержатся во французском эпосе «Песнь о Роланде».
История Халифата богата событиями в любой сфере человеческой
деятельности, в том числе в культуре, науке, технике. Что же касается
колыбели ислама — Хиджаза, Аравии, то здесь больших позитивных перемен
не произошло. Даже центр Халифата не пробыл и трех десятилетий в
Медине. С 661 года столицей стал Дамаск, а с 750 года — Багдад; затем
появились столицы параллельных халифатов: с 756 года — Испанского в
Кордове, с 909 года — Фатимидского в Каире, а позднее, после
уничтожения монголами Багдадского халифата в 1258 году, с 1261 года —
новый Аббасидский халифат с центром в Каире и с 1517 года — Османский
с центром в Стамбуле… «С началом внешних завоеваний тысячи
кочевников, в основном кочевой бедноты, утратившей средства
производства, переселились в соседние страны. Отток значительной массы
кочевого населения с территории Аравийского полуострова в еще большей
степени замедлил процесс разложения общинно-родового строя в кочевом
обществе Аравии. Его дальнейшее развитие в рамках государства зависело
главным образом от контактов кочевников-скотоводов с развитым в
классовом отношении оседлым земледельческим и торговым населением
страны. В результате кочевое общество Аравии было обречено на
воспроизводство традиционных форм производственных отношений и
родо-племенной структуры»[Негря Л.В. Общественный строй Северной и
Центральной Аравии в V-VII вв., с. 117-118.].
Все это не могло не оказать влияния на то, как происходило
собирание и составление Корана.

Глава II. СОСТАВЛЕНИЕ, ИЗУЧЕНИЕ И ПЕРЕВОДЫ КОРАНА

Собирание и составление Корана

Из учений и взглядов, возникших в период пророческих движений,
имевших место в Аравии в первой половине VII века, до нас в наибольшей
мере дошли лишь те, что проповедовались ханифами-мусульманами в Мекке
и Медине. Они получили отражение в Коране, книге, составление которой
стало возможным и даже, не будет преувеличением сказать,
государственно и общественно важным после образования в Медине
Арабского халифата (632) и начатых им широких завоевательных войн.
Уже при первых халифах арабы во время завоеваний столкнулись не
только с военными силами своих противников, но и с развитыми
культурами Ирана, Византии и других стран, которые имели сложившиеся
феодальные формы государственного управления и правовые нормы,
регулировавшие их общественную жизнь. Когда эти области стали
подвластны Халифату, возникла необходимость создать в них подчиненный
арабам административный аппарат и выработать соответствующие
юридические нормы. Нужно было подчинить определенному распорядку и
жизнь самих арабов во всех областях Аравии, в том числе в тех, где,
как показал учиненный в первые годы Халифата разгром последователей
пророков Мусейлимы, Асвада, Тулейхи, существовали сильные
сепаратистские тенденции. Беспокоила халифов, по-видимому, и
необходимость не допустить растворения арабов среди завоевываемого ими
населения за пределами Аравии, где они стали подвергаться все более
сильному влиянию местного населения; не только перенимать их военные
достижения (что, как правило, было выгодно завоевателям), но и знать и
тем более учитывать их языки, обычаи, верования, правовые
установления, культурные навыки, взгляды.
Поскольку официальной идеологией Халифата стал ислам, с ним
должны были быть согласованы как новые, так и старые
правоустановления, вернее, те из них, которые сохранялись и
приспосабливались к нуждам арабского государства. В силу таких
практических требований стали разрабатываться нормы мусульманского
права, создаваться богослужебные руководства, закладываться основы
будущей литературы ислама, его священных книг. Самой ранней из них
явился Коран, в своем содержании еще почти целиком связанный с
Аравией. Корану-книге предшествовали и сопутствовали записи
законодательного и богослужебного значения, существовавшие частью, как
можно судить по преданию, уже при первых халифах. Некоторые из них
восходили к аналогичным записям проповедников раннего ислама или
ханифизма в Мекке и Медине. Таким записям — «чтениями» — придавалось
значение руководства, хотя тексты разных записей не были согласованы
и, как отмечают предания, по одним и тем же вопросам в них имелись
противоречия. С распространением ислама и власти халифов на большой
территории наличие противоречивых записей могло дать повод к
отклонениям в богослужебной и законодательной практике, привести к
нежелательным для центральной власти осложнениям. Поэтому возникла
необходимость устранить разноречивые списки и составить единый свод
записей, придав ему характер восходящего к Аллаху канонического
писания — Корана.
О большом значении, которое придавалось составлению такого свода,
можно судить по тому, что этим делом руководили представители правящих
кругов во главе с халифом. Согласно преданиям мусульман-суннитов,
первым инициатором составления откровений Аллаха, передававшихся
покойным пророком Мухаммедом, был купец, а затем один из энергичных
руководителей мединского объединения мусульман — халиф (с 634 г.) Омар
ибн аль-Хаттаб, посоветовавший своему предшественнику халифу Абу Бекру
дать по этому поводу соответствующее распоряжение. Абу Бекр согласился
и поручил это дело 22-летнему мединцу Зейду ибн Сабиту, в последние
годы жизни пророка Мухаммеда состоявшему при нем в качестве писца.
Выполняя поручение халифа, Зейд, судя по преданию, собрал и
сличил разрозненные записи, делавшиеся им и другими лицами на плоских
костях, камнях, коже, пальмовых листьях, на всем, что использовалось
тогда для письма. Кроме того, он стал записывать рассказы
современников Мухаммеда, тех, кто помнил, сохранил в своей памяти
«откровения Аллаха». Все это, заново просмотренное Зейдом и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

дни. Согласно вере, сокрытый имам жив, без него немыслимо
существование не только общины имамитов, но и всего человечества,
земли, мира. Как писал ан-Наубахти, теолог IX века, современник
Мохаммеда аль-Махди, «если бы земля осталась», без исчезнувшего имама
даже лишь «на час, то она погрузилась бы (во мрак) вместе с теми, кто
(обитает) на ней»[Ал-Хасан ибн Муса ан-Наубахти. Шиитские секты (Фирак
аш-ши’а). М.,1973, с. 190-191.]. «И ни нам, ни одному из верующих не
дозволено избирать имама по (своему) суждению и выбору… И имам лучше
знает себя и свое время, чем мы»[Там же, с. 191.].
Поэтому же он — «господин времени» — находил и находит, согласно
вере имамитов, того или тех, через которых он считает возможным и
нужным, оставаясь сокрытым, подобно мечу, «вложенному в ножны»,
выразить свою волю, передать свое решение.
Все это показывает, сколь проницательно основоположники марксизма
писали об «уступках политеизму», которые характерны для
монотеистических религий.
Можно было бы привести множество примеров, показывающих, сколь
широки «прерогативы» в исламе и лиц, имеющих своих исторических
прототипов, которых верующие оценивают как святых. Остановимся лишь на
нескольких. Впрочем, как увидит читатель, «успеху» действий этих лиц в
немалой степени способствовала доверчивость почитавших их людей, не
знавших действительных причин такого грозного явления природы, как,
например, землетрясение.
В первом случае речь пойдет об известном шейхе мусульманского
мистического (суфийского) ордена накшбанди шейхе Абу Язиде Бистами
(ум. ок. 878 г.). В прославляющем его произведении «Свет наук» («Hyp
аль-улум»), приписываемом крупному шейху Х-XI веков Абу-ль-Хасану
Харакани, читаем, как однажды этот шейх сказал: «О боже, уведоми землю
о любви моей!» Земля затряслась. Некто сказал: «О шейх, земля начала
трястись!» — Он ответил: «Да, ее уведомили!»[Hyp аль-улум. — Иран.
1929, т. 3, с. 212 (перевод).].
Второй случай относится к первой половине XIX века, к первому
имаму Дагестана и Чечни Гази Мухаммеду, призвавшему горцев к борьбе
против царизма под лозунгом газавата (джихада). В «Хронике Мухаммеда
Тахира аль-Карахи» рассказано, как после неудачной для Гази Мухаммеда
битвы под Хунзахом «некоторые люди из гимримцев в их мечети после
полуденной молитвы говорили в присутствии Гази Мухаммеда: «Этот привел
в движение великие междоусобицы и сделал мир тесным для народа». Они
как бы упрекали Гази Мухаммеда. Тогда Гази Мухаммед, рассерженный и
обиженный их словами, закричал: «Аллах, Аллах»[Глосса: «А в другом
рассказе — и сказал Гази Мухаммед: «Меня не заботит, как бы не
перевернулся мир, так или этак», и он повернул рукой направо и налево,
и мечеть задвигалась, как его рука, направо и налево, и испугались
те…» и т. д.]. И затряслась мечеть. Те устрашились и сказали:
«Давайте же покаемся». Гази Мухаммед быстро встал и сказал: «Я уже
покаялся раньше» — и ушел к себе домой. Это было то сильное
землетрясение, которое произошло в Дагестане в то время, в ту
эпоху»[Хроника Мухаммеда Тахира ал-Карахи. М.-Л., 1941, с. 52.].
Итак, ислам — религия, изобилующая многими противоречивыми и не
всегда достаточно изученными представлениями. Не составляет в этом
отношении исключения и его главная книга — Коран. Так, в одних его
аятах существование Аллаха доказывается тем «знамением», что птицы
держатся в воздухе, летают, их, утверждает Коран, «поддерживает только
Аллах» (К., 16:81). В других — содержатся представления гораздо более
сложные, заставляющие вспомнить религиозно-философские постулаты
гностиков или близких им течений, вроде: «Аллах есть свет небес и
земли» (24:35). Не случайно именно это положение Корана стало особенно
часто разъясняться богословами XX века.
С этой сложностью Корана, как и с его противоречиями и
разностильностью, нельзя не считаться. Их правильному пониманию
помогает обращение к истории ислама.
О том же, чем подкупали мусульман, чтобы те, обращаясь к Корану,
выучили первый «столп» вероучения, может сказать такой хадис,
возводимый к пророку Мухаммеду: «Посланник Аллаха… сказал: «Кто
десять раз прочтет до конца: «Скажи: «Он — Аллах — един…» (то есть
1-й аят 112-й суры Корана «аль-Ихлас» — «Очищение». — Л.К.), тому
Аллах выстроит дом в раю». Умар б. ал-Хаттаб (Омар, впоследствии
второй халиф. — Л.К.) спросил: «А если мы это сделаем многократно?»
Посланник Аллаха ответил: «(Тогда) Аллах сделает еще больше и
лучше»[Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам. Завоевание Египта, ал-Магриба и
ал-Андалуса. М., 1985, с. 323. Впрочем, этот хадис из обширного
раздела «Асхабы посланника Аллаха… которые приехали в Египет и в
передаче хадисов от которых люди сотрудничают, но которых они считают
не вполне достойными доверия в отношении хадисов» (там же, с.
281-347).].
Сколь бы ни был достоин или недостоин доверия этот хадис,
возведенный к пророку Мухаммеду и Омару ибн аль-Хаттабу, он мог быть
рассчитан только на тех, кто слепо верил в возможность весьма
облегченного получения райских благ. Таких людей, даже судя по Корану,
в то время едва ли было чрезмерно много. К тому же факты убеждают, что
вера в рай и ад у большинства арабов еще только выделялась из довольно
смутных представлений о посмертных блужданиях души человеческой.
Впрочем, мы еще вернемся к этому. Сейчас же продолжим
ознакомление с тем, что сказано в Коране об атрибутах (сифат),
свойствах Аллаха.
Не раз в Коране утверждается, что Аллах знает все, что есть на
небе и на земле, все тайное и явное. «Поистине, от Аллаха не скрыто
ничто на земле и на небе» (К., 3:4). «Аллах лучше знает
несправедливых! У него — ключи тайного; знает их только он. Знает он,
что на суше и на море; лист падает только с его ведома, и нет зерна во
мраке земли, нет свежего и сухого, чего не было бы в книге ясной (в
Коране. — Л.К.). И он — тот, который успокаивает вас ночью и знает,
что вы добываете днем… Потом (после того, как завершился
«назначенный срок» вашей земной жизни. — Л.К.) — к нему ваше
возвращение, потом он (на страшном суде. — Л.К.) сообщит вам, что вы
делали. Он — властвующий над своими рабами, и посылает он над вами
хранителей («благородных писцов», записывающих добрые и злые дела и

помыслы каждого: «Знают они, что вы делаете». 86:10-12. — Л.К.). А
когда приходит к кому-нибудь из вас смерть, наши посланцы (наблюдая и
ничего не упустив, завершив миссию невидимых лазутчик-овосведомителей.
— Л.К.)… возвращены будут к Аллаху… О да, у него власть, и он —
самый быстрый из производящих расчет!» (К., 6:58-62).
Таким образом, «всезнание», «всеведение» Аллаха не нейтрально:
следя за каждым, он предпринимает и соответствующие меры
воздействия-наказания или награды, обещает ничего не оставить без
последствий. С помощью организованного им сыска, требующего огромного
числа тайных ангелов-осведомителей, получив от них надлежащий отчет,
Аллах намерен рассчитаться с каждым. «От него не утаится вес пылинки в
небесах и на земле, и меньшее этого, и большее этого…» (К., 34:3).
«Он совершенно знал вас и тогда, когда созидал вас из земли, и тогда,
когда вы были зародышами в чревах матерей ваших» (53:33). «Мы, —
говорит Аллах, — самый верный из счетоводцев» (21:48).
Зная жизнь каждого человека, каждой твари, Аллах, по Корану,
знает и то, когда наступит «час» — последний, смертный час. «Поистине,
у Аллаха ведение о часе: он низводит дождь и знает, что в утробах, но
не знает душа, что она приобретет завтра, и не знает душа, в какой
земле умрет. Поистине, Аллах — ведущий, знающий!» (К., 31:34). «Аллах
знает, что несет всякая самка, насколько сжимаются и насколько
увеличиваются утробы. Ведь всякая вещь у него по мере» (К., 13:9).
Людей, животных — всех знает Аллах, ничто не скроет их чувств и
намерений от него. «Ужели, — когда укрывают они сердца свои, чтобы
утаиться от него, — ужели — в то время, когда закутываются они своими
одеждами — не знает он того, что скрывают они, как и того, что
показывают? Он знает внутренность сердец» (11:5-7). Еще Адаму, первому
человеку, сотворенному Аллахом, «он сказал: «Разве я вам не говорил,
что знаю скрытое на небесах и на земле и знаю то, что вы
обнаруживаете, и то, что скрываете?» (К., 2:31). «Поистине, Аллах
знает скрытое на небесах и на земле! Аллах видит то, что вы делаете!»
(К., 49:18). Аллах «знает, что входит в землю и что выходит из нее;
что нисходит с неба и поднимается на него» (К., 34:2). «Разве ты не
видишь, что Аллах знает то, что на небесах и что на земле? Не бывает
тайной беседы трех, чтобы он не был четвертым, или пяти, чтобы он не
был шестым; и меньше, чем это, и больше, без того, чтобы он не был с
ними, где бы ни были они. Потом сообщит он им, что они делали, в день
воскресения: ведь Аллах о всякой вещи знающ!» (К., 58:8). По словам
Аллаха: «Мы создали человека и знаем, что внушает ему душа его: мы к
нему ближе его шейной жилы» (50:15). Объемля всех и все «своим
знанием» (65:12), Аллах определяет «решение» судьбы каждого (40:12).
Он заранее знает их поступки, за которые в дальнейшем с них же
спрашивает и наказывает. Эта божественная «логика» давно вызывала
немало недоумений, что нашло отражение во многих произведениях
деятелей науки и литературы стран распространения ислама. Еще в первой
половине IX века именно эти недоумения получили выражение в
упоминавшемся нами рационалистическом течении мутализитов, сторонники
которого учили о свободе человеческой воли и отрицали догматы о
предопределении и несотворенности Корана. И хотя это течение вскоре
было разгромлено, но критика догм и учений ислама не утихала, что
отразилось, в частности, в народном творчестве на разных языках,
например, на тех, на которых говорили и писали в Аббасидском халифате.
Великий поэт и ученый Омар Хайям (ок. 1048 — между 1123-1131) родом из
Нишапура (Иран), в одном из приобретших большую популярность
четверостиший (рубай), обращаясь к Аллаху, писал:

Ты расставляешь западни на всех путях моих,
Грозишь убить, коль попадусь я вдруг в одну из них,
Ты сам ведь ставишь западни! А тех, кто в них попал,
Бунтовщиками ты зовешь и убиваешь их?

(Перевод В. Державина)

Как математику и астроному, труды которого составили эпоху в
точных науках, Омару Хайяму особенно претила непоследовательность
всевышнего. Да и кто такие люди, если все их действия и помыслы
заранее известны ему, предопределены?

Кто мы? Куклы на нитках, а кукольщик наш — небосвод.
Он в большом балагане своем представленье ведет.
Нас теперь на ковре бытия поиграть он заставит,
А потом в свой сундук одного за другим уберет.

(Перевод В. Державина)

Мутазилиты и те, что следовали за ними и высказывали вольнодумные
взгляды, выступали и против антропоморфизма, проявлений которого
немало в Коране. Действительно, у каждого, кто обращается к образу
всевышнего в Коране, объемлющего «своим знанием все вещи» (6:80),
невольно встает вопрос: а чем же он познает, при помощи чего он
«всеведущ»? И вот оказывается, что он антропоморфен, у него те же
органы чувств, что и у тех, кто трудился над собиранием и составлением
Корана.
Аллах прежде всего обладает зрением и слухом, он «слышащий,
видящий» (22:60; 31:27; 42:8; 58:1), «слушающий, видящий» (К., 40:21),
«всеслышащий, всевидящий» (К., 17:1). Что же Аллах видит? «Аллах видит
рабов!» (К., 40:47), он «видит своих рабов» (К., 3:19). Аллах не схож
с богами родо-племенного общества, считавшимися с родственными
отношениями, и в этом помогают ему органы чувств. Коран говорит тем,
кто не уверовал в Аллаха: «Не помогут вам ни ваши родственники, ни
ваши дети в день воскресения (страшного суда. — Л.К.). Он разделит вас
(отделит одних от других. — Л.К.): Аллах видит то, что вы делаете!»
(К., 60:3).
Видя то, что делают люди, Аллах, по словам Корана, может помочь
им или, напротив, помешать, наказать их. Так, к своему пророку Дауду
Аллах благоволил: «Мы смягчили ему железо: «Делай спускающиеся вниз
(укрывающие бойца брони, кольчуги. — Л.К.) и размеряй панцирь. Делайте
благое, я ведь вижу то, что вы делаете!» (К., 34:10). Но, оказывая
Дауду покровительство, Аллах подчеркивает, что ценит выражаемую ему
благодарность, вспоминая и одобряя за это не только самого Дауда, но и
его «род»: «Немногие из моих рабов благодарны!» (К., 34:12). И в
познании этого обстоятельства Аллаху, по Корану, помогает зрение. Тому
свидетель история пророков, суть которой сжато изложена в 5-й суре.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45