Рубрики: РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

книги про религию

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Аллаха» Мухаммедом Исмаилом Хвая, рассыпавшим из Лондона на английском
языке панический «сигнал бедствия» о призыве Аллаха, якобы полученном
им в 4 часа 44 минуты 26 августа 1961 года.
Такая точность, конечно, не характерна для времен составления
Корана и отражает темп и требования новейшего времени. Всякая религия
есть явление историческое, что отчетливо прослеживается и по
особенностям религиозных легенд, а также по новому истолкованию старых
сказаний и книг. Подтверждением этому может явиться и ознакомление с
тем, что Коран говорит о происхождении жизни, человека, животных,
растительности.
«Аллах, — говорится в Коране, — сотворил всякое животное из воды.
Из них есть такие, что ходят на животе, и есть из них такие, что ходят
на двух ногах, и есть из них такие, что ходят на четырех. Творит
Аллах, что пожелает» (К., 24:44). Создавши «всяких животных», бог
«рассеял» их по земной поверхности (2:159; 31:9).
При всей фантастичности этого утверждения в нем не случайно (как
и в преданиях, приводившихся нами из «Индии» Бируни) все связано с
водой. Дело в том, что вода всегда имела огромное народнохозяйственное
значение. Особенно хорошо это было известно арабам, да и другим
народам, проживающим в жарком поясе. «Земля без воды — мертва» —
гласит древняя пословица, распространенная в Аравии и других странах
Востока. Познав цену воды, но не зная, чем объяснить ее появление, в
частности, ее выпадение в виде атмосферных осадков, люди слепо верили,
будто это происходит от «воли» неведомой им сверхъестественной силы. И
чтобы умилостивить эту «силу», они обращались к ней с молениями о
ниспослании дождя. Близкие этим взгляды и отражены в Коране, в его
сказании о сотворении животных, а также о том, «как Аллах низводит с
неба воду», тем самым обеспечивая появление «разноцветных плодов» и
даже того, что «в горах есть дороги белые и красные, различные цветом,
и темные до черноты ворона, и в людях, зверях, скотах есть также
разные цветом» (35:25). Эти речи, обращенные к кочевникам,
земледельцам, а также купцам, для торговых дел которых, по Корану,
Аллах «посылает ветер», «движет корабли» и «подчинил море» (17:68;
30:45; 45:11-12), соседствуют в Коране с уже отмеченными нами
представлениями о Земле как плоскости («ковре», «ложе») и т. п. Так, в
стихах 55 и 56 главы 20 читаем: «Он (бог) для вас устроил эту Землю
распростертой, проложил для вас по ней дороги, с небес ниспосылает
воду и ею изводит растения разных видов четами: «ешьте и пасите скот
ваш!»
Этим воззрениям соответствуют и сказания Корана о происхождении
человека. Не считая беглых упоминаний, в семи местах Корана
рассказывается о том, как Аллах сотворил человека.
Человек, по учению Корана, состоит из двух противоположных
природ, «сущностей» — телесной и духовной. Вылепив, сотворив оболочку
(как бы манекен) человека, например, «из глины», его творец «потом
выровнял его и вдул в него от своего духа и устроил вам слух, зрение и
сердца» (К., 32:8; 23:80).
На вопросы возникновения и развития жизни на Земле, биосферы, и
теперь имеются различные точки зрения. Как предполагают современные
ученые, жизнь на Земле существует около 4 миллиардов лет. Академиком
Б.С. Соколовым высказана мысль, согласно которой неясным остается,
«что древнее — Земля или жизнь»[Известия, 1986, 8 января.]. И,
конечно, было бы странным получить научный ответ на вопрос о появлении
жизни и ее развитии на Земле в произведении, составленном почти 14
веков назад. Отметим лишь, что изложенные в нем сказания, даже в
условиях средневековья, не смогли положить предела пытливости человека
и в этой сфере знания, науки. И в данном случае весьма поучительно
обращение к философской, научной и художественной мысли стран
распространения ислама. Так, известный философ и врач Ибн Туфайль
(Абубацер), живший в Марокко и Испании (ум. в 1185 г.), взглядам о
«чудесном» сотворении всего живого, в том числе человека,
противопоставил картину самозарождения жизни или, точнее, рождения
живых существ из неживой природы. При этом с первых же страниц своего
труда он ставит его в связь с произведениями близких ему идейных
предшественников, прежде всего Ибн Сины.
В философском романе Ибн Туфайля «Живой, сын Бодрствующего» («Хай
ибн Якзан») рассказывается, как на неком острове, расположенном под
экватором, во впадине земли много лет бродила глина. «Наибольшей
соразмерностью обладала ее середина, она же наиболее полно походила на
состав человека. И начался в этой глине процесс зарождения. Стали
возникать в ней, в силу ее клейко-жидкого состояния, как бы пузырьки,
появляющиеся при кипении. В середине ее образовался особенно маленький
пузырек, разделенный на две части тонкой перегородкой, наполненный
нежным, воздушным телом, состав которого очень подходил к требуемой
соразмерности в частях». Постепенно из этого пузырька образовался
живой человек — Хай.
Естественно, представления Ибн Туфайля о зарождении жизни на
Земле наивны. Но замечательна его мысль, что жизнь появилась не по
воле божьей, а возникла естественным путем. Хай вырос и стал
размышлять. Ибн Туфайль устами Хайя высказывает вольнодумные взгляды.
Например, он говорит, что «понятие возникновения мира после небытия
мыслимо только в том смысле, что время существовало раньше его. Но
время составляет часть всего мира и неотделимо от него, и,
следовательно, предположение более позднего возникновения мира, чем
времени, немыслимо»[Ибн-Туфейль. Роман о Хайе, сыне Якзана. Пг., 1920,
с. 38, 67.].
По существу это означало признание вечности Вселенной и отрицание
религиозных сказаний о сотворении мира богом.
Весьма любопытно и то, как, маскируя собственные мысли, Ибн
Туфайль излагал взгляды своих учителей, в частности Абу Насра
аль-Фараби, в области философии. Он, например, отмечал, что по вопросу
о загробной жизни его предшественник «заставляет всех людей
отчаиваться в милосердии божьем…». В сочинении «Совершенная община»
Фараби утверждает, что души злых будут вечно пребывать после смерти в
нескончаемых муках, потом он ясно показал в «Политике», что они
освобождаются и переходят в небытие и вечны только души добрые,
совершенные. Затем в «Комментарии к Этике» он дал некоторые описания

человеческого счастья, и вот оказывается — оно только в этой жизни и в
этой обители, далее вслед за этим прибавляет он еще несколько слов,
смысл которых таков: а все другое, что говорят об этом, россказни и
бредни старух.
Ибн Туфайль также признавал, что «прежние верования» не согласны
с разумом, но думал, что религия и ее организации нужны для усмирения
простого народа. В этом сказались классовые предрассудки Ибн Туфайля,
много лет служившего придворным врачом и министром феодальной династии
Альмохадов, при которой ислам был государственной религией.
Если суммировать представления Корана о Вселенной, Земле,
происхождении животных, растений и человека и сравнить их с тем, что
еще до его составления люди знали об окружающем мире, то окажется, что
эта книга, выдающая себя за «мудрость» (36:1), «истину» (2:85 и др.),
за нечто, ведущее «из мрака к свету» (5:18 и др.), не внесла ничего
сколько-нибудь нового в познание природы. Крайне незначительны и
географические сведения, содержащиеся в этой книге, в частности, по
сравнению с древнеарабской поэзией. Как отметил академик И.Ю.
Крачковский, если «сравнить географический материал, сообщаемый
поэзией и Кораном, нетрудно видеть, что первый отличается большей
конкретностью и реальностью. Второй почти не расширяет фактического
кругозора, но зато обременяет его теориями, взятыми в большинстве
случаев извне, — теориями, с грузом которых арабская географическая
наука не всегда могла впоследствии справиться»[Крачковский И.Ю.
Избранные сочинения, т. 4, с. 49.].
Достаточно сказать, например, что географические сведения Корана
ограничиваются упоминанием лишь нескольких городов и населенных
Полученная в результате этого новая редакция теперь уже
аль-Кура», то есть «Мать городов», а на диалекте «Бекка»), связанные с
ней места религиозного культа — Сафа с Мервой и Арафат, также Медина
(иначе — Йасриб), Бедр, Хунейн. В мифах Корана упоминается гора
аль-Джуди, на которой якобы остановился Ноев ковчег (толкователями
Корана эта гора то относилась к Месопотамии, то отождествлялась с
Араратом), Синай (Синин), «святая долина Това» (Туван) — место первого
«откровения» Аллаха Мусе. Упоминаются в Коране также области,
связанные со сказаниями об исчезнувших городах и племенах, вроде
Мадйана, обитатели которого были будто бы уничтожены во время
землетрясения, посланного им милосердным Аллахом за неповиновение
проповеди пророка Шуайба. (7:83-91; 29:35-36; согласно стихам 97-98
главы 11, Мадйан сметен с лица земли бурей). В связи со сказаниями о
каре Аллаха упомянуты мифический Ирем (89:6) и некоторые другие,
по-видимому, вымышленные города. Из внеаравийских местностей один раз
— «святая земля» (этим названием толкователи Корана обозначают
Палестину — 5:24) и четыре раза — при передаче рассказов об Йусуфе и
Мусе — Миср, то есть Египет. Но даже столь скудные данные о других
странах порой содержат значительные неточности. Так, при изложении
сна-загадки царя (в Библии — египетского фараона) о семи тучных
коровах, которых съели семь тощих, в Коране от имени Йусуфа говорится:
«…наступит после этого год, когда людям (Египта. — Л.К.) будет
послан дождь и когда они будут (собранный виноград. — Л.К.) выжимать»
(К., 12:49), хотя уже в древности люди знали, что урожай, в том числе
винограда, в Египте зависел не от дождей, а от разливов Нила.
Подводя итог географическим сведениям Корана, его топонимике,
академик И.Ю. Крачковский правильно писал, что «нельзя не обратить
внимания на скудость этого материала»[Крачковский И.Ю. Избранные
сочинения, т. 4, с. 48.].
Вместе с тем эти скупые сведения Корана об Аравии и других
странах, а также содержащиеся в нем легенды о мироздании в течение
ряда столетий широко популяризировались, будучи составной частью не
только молитв, программ мусульманских школ и религиозной литературы,
но и обрядовых песен. Так, в одной свадебной песне на популярный
размер с рефреном «яр, яр», распространенной среди тюркоязычного
населения, пелось: «Сначала не было этого мира, сотворил его бог, яр,
яр (друзья, друзья)!.. Взял он некоторое количество земли, яр, яр!
Слепил человека и оформил его, яр, яр! Вдунул в него свой дух и дал
ему жизнь, яр, яр!.. Угодно было богу дать Адаму жену… Вот от Адама
и идет обычай устраивать свадьбы, яр, яр!» Как видим, примитивные
представления о мире здесь связаны с извращенным изложением
происхождения народных обычаев.
Коран отрицает всякую закономерность в природе и обществе,
подменяя ее формулами: «бог творит, как хочет», он «совершитель того,
что захочет» (85:16), и т. п. Существование самого человеческого
общества также объясняется произволом Аллаха, образ которого в Коране
наделен и таким «качеством», как тщеславие. В Коране от имени Аллаха
написано: «Я сотворил гениев и людей только для того, чтобы они
поклонялись мне» (51:56). И здесь, как, нам уже доводилось отметить, о
мире, реально существующем, о людях говорится то же, что и о мире
фантазии, о джиннах, то есть духах, демонах, созданных воображением
древнего человека и затем усвоенных исламом.
Распространяя сказания, по которым в мире действует божественный
произвол, случай, «чудо», а не непреложные законы природы,
комментаторы Корана часто теряли всякое чувство меры. Так, толкователь
Корана Ялчигул-оглы Таджуддин писал: «Всевышний бог, если даст
повеление, может все твари, составляющие и этот видимый мир и другой,
небесный, совокупить вместе и поместить их в уголке ореховой скорлупы,
не уменьшая величины миров, не увеличивая объема ореха»[Таджуддин.
Рисаля-и азиза, с. 21.].
Очевидно, толкователям Корана, как и его составителям, было
неизвестно, что явления природы связаны между собой не произволом или
случаем, объясняемыми в исламе волей и прихотью божества, а
закономерностью, необходимостью. Не будь взаимообусловленных
закономерностей явлений природы, не было бы и элементарных условий для
развития жизни, для существования человека, невозможно было бы
познание природы и научное предвидение. Конечно, во времена
составления Корана не только его собирателям и редакторам, но и тем, к
кому они обращались, многое в явлениях природы было непонятно, и, не
находя правильного объяснения, они верили, будто все непонятное им
зависит от божества. Но, как отметил Ф. Энгельс, «для существа самого
дела совершенно безразлично, назову ли я причину необъяснимых явлений
случаем или богом. Оба эти названия являются лишь выражением моего
незнания и поэтому не относятся к ведению науки. Наука прекращается
там, где теряет силу необходимая связь»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т.
20, с. 533.].
Наука и опыт отрицают всякие «чудеса», произвол, случайность в

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

евангелий и Корана — как лжи, по-видимому, к концу Х и особенно в
XI-XII веках становится широко известным на Ближнем и Среднем Востоке.
В Иране в это время защитники мусульманской ортодоксии приписывают
такие представления сектантам-карматам Бахрейна с целью обличения и
преследования сторонников этого широкого, в основе своей
антифеодального движения.
В «Сиасет-намэ» — книге о правлении, приписываемой везиру Низам
аль-мульку, рассказывается, что предводители карматов, оказавшись в
Ираке, в Лахсе, «бросили в поле и осквернили все имевшиеся списки
Торы, Евангелия и Корана. Бу-Тахир (предводитель карматов Абу Тахир
Сулейман. — Л.К.) говорил: «Три лица принесли порчу людям: пастух,
лекарь и погонщик верблюдов»[Сиасет-намэ. Книга о правлении вазира XI
столетия Низам аль-мулька. М.-Л., 1949, с. 222. Ср.: Sadek V.
Ateisticky proud «De tribus impostoribus» a arabska filosofie. — Novy
Orient (Praha), 1962, э 9, с. 198-199; Сагадеев А.В. Ибн-Рушд
(Аверроэс). М., 1973, с. 154-167.]. Здесь, как и в позднейшем
западноевропейском трактате «О трех обманщиках», под обманщиками
подразумевались Моисей («пастух»), Иисус («лекарь») и Мухаммед
(«погонщик верблюдов»). Естественно, что в произведении, созданном в
средневековом Иране, особое значение было придано посланнику Аллаха.
Развившееся в борьбе против свободомыслия, а также против
мутазилитов и иных «ересей» схоластическое мусульманское богословие —
калам (приверженцы его ставили целью словесное обсуждение и логическое
подкрепление положений ислама) жестоко расправлялось с каждым, кто был
не согласен с официальной догматикой, в частности, высказывался против
догмата о несотворенности Корана. По толкованию Абу Ханифы (ум. в 767
г.) — главы наиболее распространенного религиозно-юридического толка
(мазхаб) суннитского ислама, Коран «пред творцом не есть
сотворенное»[Так якобы ответил Абу Ханифа на вопросы, заданные ему
христианином в присутствии халифа Харун ар-Рашида. Эти «ответы» в
целях прославления Абу Ханифы и халифа до Октябрьской революции не раз
издавались ив нашей стране. См.: Фауз ан-наджат («Спасительный путь»).
Казань, 1840, с. 47; есть также казанское издание 1888 г.]. Согласно
учению ханифитов, «тот, кто говорит, что Коран сотворен, — кафир», то
есть неверный. А получить название кафира там, где ислам являлся
государственной религией, было равносильно объявлению вне закона.
В Коране говорится, будто «нет зерна во мраке земли, нет былинки,
ни свежей, ни сухой, которые не были бы означены» в нем (6:59). На его
же страницах читаем, что Коран ниспослан в «объяснение всех вещей, в
руководство, милость, благовестие покорным», мусульманам (16:91); в
нем «не выдуманный рассказ, а подтверждение открытого до него,
истолкование всем вещам…» (12: 111). На этом основании в исламе было
развито положение, что вообще вся мудрость и совершенство — в Коране,
а поэтому якобы никакие произведения, кроме него, не могут быть
ценимы. Эта мысль, с помощью которой богословие пыталось обесценить
мысли и дела человеческие, одержать верх над наукой и прогрессом,
обобщена, например, Бади аз-Заманом аль-Хамадани (ум. в 1007/1008 г.)
в следующем поучении:
«Начни изучение Корана; затем перейди к тафсиру: бог будет при
этом тебе помогать. Не позволяй себя отвлекать от того, что я тебе
здесь предписываю, этими книгами-мучениями, потому что это было бы
пустым расточительством времени, так как не страшна никакая мука,
которая не указана в Коране».
Это положение отстаивается и в работах мусульманских богословов
реформистского направления. «Коран, если бы он был даже и сомнительным
свидетелем, — писал один из них, — ни один мусульманин… не имеет
права обвинять в ошибках»[Abdelkader Hadj Hamou. L’lslam est-il
immuable? — Mercure de Fiance, 1930. t. CCXIX, N 765, p. 606.]. В
связи с этим нельзя не признать справедливым возражение австрийского
исследователя X. Готшалка, сделанное им по поводу работы о
средневековом исламе, изданной в Чикаго в 1946 и 1947 годах. X.
Готшалк пишет, что в «рамках ислама критика Корана невозможна»[Wiener
Zeitschrift fur die Kunde des Morgenlandes. Bd. 51 Heft 4. Wien, 1952
S. 324.]. Когда в 1926 году видный египетский ученый и писатель Таха
Хусейн (1889-1973) выступил с книгой о древнеарабской поэзии
(«Фи-ш-шир аль-джахили»), из которой следовало, что он смотрит на
Коран не как на «ниспосланное с неба откровение», а как на сочинение
араба Мухаммеда и, считаясь с данными науки, высказывает сомнение в
историческом существовании Ибрахима (Авраама) и Исмаила, то на него
тотчас ополчились защитники мусульманской традиции, всячески понося
его труды в печати[Нападки на Таха Хусейна рассмотрены в работе И.Ю.
Крачковского «Таха Хусейн о доисламской поэзии арабов и его критики».
— См.: Избранные сочинения. М.-Л., 1956, т. 3, с. 189-222.]. Книга
Таха Хусейна, написанная с позиции сравнительно робкой
рационалистической критики, изображалась как одна из «опор неверия»,
предназначенная «для сокрушения религии».
Прошло немало лет, прежде чем лучшее, что содержит обширное
научное и литературное наследство Таха Хусейна, стало получать
заслуженное широкое признание. Еще в 1914 году он защитил диссертацию
о любимом поэте — Абу-ль-Аля аль-Маарри, и «это была первая докторская
диссертация во всем арабском мире»[Лука А. Таха Хусейн и европейская
культура. — Культуры — диалог народов мира. Культура народов Востока.
— Unesco, 1985, э 3, с. 27.]. Незадолго до кончины Таха Хусейн в
октябре 1973 года был удостоен премии Организации Объединенных Наций
«За защиту прав человека». Как пишет его современный египетский
биограф, «наблюдая в течение всей жизни великий спор XX в. между
современностью и традицией, Т. Хусейн способствовал развенчанию мифа о
извечном конфликте культур Востока и Запада, убедившись на собственном
опыте в том, что они являются составными элементами всей культуры
человечества»[Там же, с. 37.].
Конечно, под влиянием изменений в общественной жизни в наше время
выдвигаются новые истолкования религиозных догматов и обрядов. При
этом обнаруживается как сила секуляризационных процессов, так и
противостоящих им стремлений дальнейшего использования ислама в
политической жизни. Естественно, что эта картина приобретает немало
оттенков, каждый раз завися от конкретных исторических условий страны,
государства, для которого она стала характерной.

Изучение, издания и переводы Корана

Итак, Коран по представлению мусульман — книга предвечная,
боговдохновенная, «слово Аллаха». Об этом можно прочитать на страницах
самого Корана, в котором данная особенность связывает его с древней
традицией «безавторской» литературы, восходящей к таким произведениям,
как Библия и Авеста.
При составлении и редактировании Корана сохранение этой традиции,
очевидно, произошло под влиянием необходимости поддержания высшей
категории авторитета Аллаха, культ которого вышел за пределы древнего
пантеона арабов и занял место первого и единственного бога, как
провозглашено в шахада — «символе веры» ислама: «Нет божества, кроме
Аллаха» — «Ля илях илла ллах».
Эта особенность неоднократно разъяснялась в работах исламоведов,
писавших о Коране, а также в комментариях и статьях его переводчиков,
особенно тех, кто подолгу жил в странах распространения ислама. Так,
арабист и иранист, автор арабско-французского словаря, издатель,
исследователь и переводчик персидских классиков Манучихри и Саади,
драгоман[Драгоман (франц., от арабск, тарджуман — переводчик) —
переводчик при дипломатических представительствах и консульствах,
главным образом в странах Востока.] при французском посольстве в Иране
Альбин де Биберштейн-Казимирский (1808-1887) во вступительной статье к
переводу Корана, сделанному им с арабского языка на французский,
писал: «…Коран не представляет нам почти никаких указаний на жизнь и
особу арабского пророка. Это отстранение вообще видно во всем Коране;
это слово божие, сказанное Магомету и переданное его устами народу
арабскому. Приводя текст Корана, магометанин никогда не скажет:
«Магомет говорит», но «бог, всевышний говорит»; поэтому нельзя и
ждать, чтоб бог изъяснял согражданам Магомета подробности о его семье,
происхождении и приключениях в его жизни»[Коран Магомета. Переведенный
с арабского на франц. Казимирским с примеч. и жизнеописанием Магомета.
М., 1864, с. III.].
Однако признание этого факта не помешало Казимирскому свой
перевод назвать в нарушение догмата несотворенности Корана так, будто
это произведение авторское, принадлежащее одному лицу: «Mahomet. Le
Koran…» Соответственно озаглавлены и его русские переводы К.
Николаева, которые выдержали в России пять изданий — 1864, 1865, 1876,
1880 и 1901 годов: «Коран Магомета. Переведенный с арабского на
французский переводчиком французского посольства в Персии Казимирским,
с примечаниями и жизнеописанием Магомета. С французского перевел К.
Николаев»[Дополнен и несколько изменен титул лишь в издании 1901 г., в
котором читаем: «Новый перевод, сделанный с арабского текста М.
Казимирским, переводчиком при французском посольстве в Персии. Новое
издание, пересмотренное, исправленное и дополненное новыми
примечаниями. Перевод с французского А. Николаева». На поверку это
издание в основном лишь слегка отредактировано, но часто далеко не
лучшим образом. Это видно уже из титульного листа, где Альбин
Казимирский написан с инициалом «М.», а К. Николаев превратился в А.
Николаева. Впрочем, путаница с инициалом «М.» произошла и в новейшем
французском переиздании перевода А. Казимирского, озаглавленном более
строго: «Le Coran. Traduction et notes par М. (!) Kazimirski…» (P.,
1980). В рецензии на это издание, в котором принял участие востоковед
М. Родинсон, немецкий арабист К. Рудольф привел биографические данные
А. Биберштейна-Казимирского, родившегося близ Люблина и, еще будучи
школьником, эмигрировавшего из Польши. Выясняется также, что путаница
с его инициалом имела место и в других зарубежных изданиях, в том
числе вышедших до русского 1901 г.: по-видимому, не зная имени,
издатели ставили нейтральное «М.», которое на титуле французской книги
можно прочитать и как «Monsieur» — сударь, господин. (OLZ, Berlin, 80
(1985), 1, S. 48-49).].
Перевод Казимирского в этом смысле не уникален. Вот заголовки
книг трех его предшественников на том же поприще. Прежде всего,
перевод на английский язык арабиста Джорджа Сэйла (1680-1736): «The
Koran commonly called the Alcoran of Mohammed: translated into English
immediately from the original Arabic… by G. Sale, London, 1734»
(«Коран, обычно называемый Алкоран Мохаммедов: переведен на английский
непосредственно с арабского оригинала… Дж. Сэйлом. Лондон, 1734»). В
русском переводе, однако, оговорка «обычно называемый» снята и книга
названа утвердительно: «Ал Коран Магомедов, переведенный с арабского
языка на английский… Георгием Сейлем. С английского на российский
перевел Алексей Колмаков, ч. I-II. Спб., 1792».
А вот заглавие немецкого перевода Фр. Бойзена: «Der Koran oder
das Gesetz fur die Muselmanner durch Muhammed, den Sohn Abdallah…
unmittelbar aus dem Arabischen ubersetzt… v. Fr. Eb. Boysen. Halle,
1773» («Коран или Закон, данный мусульманам Мухаммедом, сыном
Абдаллаха… непосредственно переведенный с арабского… Фр. Е.
Бойзеном. Галле, 1775»).
А.С. Пушкин, создавая свои незабываемые «Подражания Корану»,
пользовался переводом, называвшимся «Книга Аль-Коран аравлянина
Магомета, который в шестом (!) столетии выдал оную за ниспосланную к
нему с небес, себя же последним и величайшим из пророков божьих». В
книге две части, в каждой из которых сказано, что она «перевод с
аравского на французский язык Андрея дю-Рюэра-де-ла-Гард-Малезера».
Сообщено также, что она «печатана в Амстердаме и Лейпциге в 1770 году,
по российски же переложена, Московского наместничества, Клинской
округи, в сельце Михалеве 1790. В Санктпетербурге, в типографии
Горного Училища 1790 года». Перевел ее с французского видный русский
драматург и переводчик, член Российской академии М.И. Веревкин
(1732-1796).
Следует отметить, что Пушкин не поддался влиянию ни заголовка
перевода А. Дю Рие (Andre Du Ryer), ни приложенной к нему статьи
«Житие лжепророка Магомета вкратце», написанной библиотекарем Сорбонны
аббатом Ладвокатом, и заметил важнейшую особенность Корана как книги,
где «в подлиннике Алла везде говорит от своего имени, а о Магомете
упоминается только во втором или третьем лице»[Пушкин А.С. Собрание
сочинений. М., 1974, т. 1, с. 252.].
Анализ источников подтверждает, что традиция истолкования Корана
как авторского произведения последнего мусульманского пророка
утверждалась прежде всего не на Востоке, а в Западной Европе, едва ли
не ранее всего в католической среде, в миссионерских обличительных
целях. Так повелось с периода распада Кордовского халифата и успехов
реконкисты — отвоевания народами Пиренейского полуострова земель,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

явлениях природы, а также в общественной жизни. Прогресс реален только
на основе знания закономерностей, при возможно более полном учете
объективных законов природы и общества. Действия людей имеют смысл
лишь тогда, когда они могут ожидать каких-то заранее определенных
результатов, а предвидение будущего возможно лишь потому, что в
природе все взаимосвязано, происходит закономерно, то есть одинаковые
причины при одинаковых условиях вызывают и одинаковые последствия.

История человечества по Корану.
Фантастика и действительность

В Коране отсутствует представление о человеке как «венце
творения», а также о постепенности развития жизни на Земле, ее
биосферы и тем более ноосферы — сферы человеческого разума.
Согласно Корану, созданию Аллахом человека предшествовал акт
сотворения им ангелов и джиннов, его небесной крылатой опоры. В суре
«Ангелы» об этом сказано: «Хвала Аллаху, творцу небес и земли,
сделавшему ангелов посланниками, обладающих крыльями двойными,
тройными и четверными. Он увеличивает в творении, что ему угодно» (К.,
35:1); он «сотворил джиннов из чистого огня» (К., 55:14); «из огня
знойного» (К., 15:27). И все же акту сотворения человека Аллах, судя
по изложенному в Коране древнеарабскому сказанию, придает особое
значение. Даже после того как им был вылеплен своего рода манекен
человека и осталось лишь его оживить, Аллах решил обсудить свой
поступок с ранее им созданными многокрылыми помощниками. Некоторые из
новейших комментаторов пытались углядеть в этом «обсуждении» признак
особой демократичности всевышнего.
Между тем, если исходить из Корана, это «обсуждение» или «совет»,
«беседа», «состязание» с «верховным сонмом» ангелов выглядит весьма
деспотично. Во всяком случае, в этом «обсуждении» не чувствовалось
какой-либо терпимости, внимания к созванному ангельскому сонму, даже
признака толерантности. Создатель заранее предопределил свое решение
и, выслушав единственного возражавшего, тут же сурово наказал его.
Коран в нескольких сурах возвращается к этому эпизоду, но каждый раз
излагает всего лишь сухой конспект, как бы канву рассказа о «совете».
Так, в суре 38 читаем:
«Вот сказал господь твой ангелам: «Я создаю человека из глины. А
когда я его завершу и вдуну в него от моего духа, то падите,
поклоняясь ему!» И пали ниц ангелы все вместе, кроме Иблиса[Из этого
аята (38:74) выходит, что Иблис — из ангелов, а, согласно аяту 48 18-й
суры Корана, «был он из джиннов». Пытаясь найти выход из этого
противоречия, авторы тафсиров приводят сложные «доводы», по одним из
которых Иблис — из ангелов, но судя по его поступкам — из джиннов, а
по другим — он по природе своей джинн, но жил среди ангелов и даже
командовал тысячами из них.], — он возгордился и оказался неверным. Он
(Аллах. — Л.К.) сказал: «О Иблис, что удержало тебя от поклонения
тому, что я создал своими руками? Возгордился ли ты или (проявил
высокомерие. — Л.К.) оказался из высших?» Он (Иблис. — Л.К.) сказал:
«Я лучше него: ты создал меня из огня, а его создал из глины». Он
(Аллах. — Л.К.) сказал: «Выходи же отсюда; ведь ты — побиваемый
камнями. И над тобой мое проклятие до дня (страшного. — Л.К.) суда».
Он сказал: «Господи, отсрочь мне до дня, когда они (люди. — Л.К.)
будут воскрешены!» Он (Аллах. — Л.К.) сказал: «Поистине, ты из тех,
кому отсрочено до дня определенного срока!» Он (Иблис. — Л.К.) сказал:
«Клянусь же твоим величием, я соблазню их всех, кроме рабов твоих
среди них чистых!» Он (Аллах. — Л.К.) сказал: «Поистине, я говорю
правду, наполню я геенну тобой и теми, кто последовал за тобой, —
всеми!» (К., 38:71-85).
Итак, сотворение первого человека, согласно Корану, одновременно
явилось актом падения джинна или ангела «из числа высших», ставшего
дьяволом, сатаною, шайтаном, царем преисподней. Впрочем, во 2-й суре
Корана падение Иблиса, а также введение человека в рай изображено уже
с другими подробностями. Прежде всего, здесь сказано не только о
первом человеке, но и о его супруге. Адам уже одушевлен и представлен
ангелам в качестве «наместника» Аллаха «на земле». А ангелы дают
понять Аллаху, что они уже знают, на что способны люди, и явно их не
одобряют. Ангелы говорят Аллаху: «Разве ты установишь на ней (на
Земле. — Л.К.) того, кто будет там производить нечестие и проливать
кровь, а мы возносим хвалу тебе и святим тебя?»
Этот текст дал повод одному из египетских теологов и реформаторов
ислама Мухаммеду Абдо (1849-1905) предположить, что речь здесь идет о
сотворении предков одних лишь арабов, а не всего человечества, иначе
откуда бы ангелы знали, каковы люди?
Вслед за этим в Коране вновь продолжена довольно сухая
конспективная речь: «И научил он Адама всем именам (ангелов; а по
истолкованию шиитских богословов — еще не родившихся на земле их
верховных имамов. — Л.К.), а потом предложил их ангелам и сказал:
«Сообщите мне имена этих, если вы правдивы». Они сказали: «Хвала тебе!
Мы знаем только то, чему ты нас научил. Поистине, ты — знающий,
мудрый!» Он сказал: «О Адам, сообщи им имена их!» И когда он сообщил
им имена их, то он (Аллах. — Л.К.) сказал: «Разве я вам не говорил,
что знаю скрытое на небесах и на земле и знаю то, что вы
обнаруживаете, и то, что скрываете?» И вот, сказали мы ангелам:
«Поклонитесь Адаму!» И поклонились они, кроме Иблиса. Он отказался и
превознесся и оказался неверующим. И мы сказали: «О Адам! Поселись ты
и твоя жена в раю и питайтесь оттуда на удовольствие, где пожелаете,
но не приближайтесь к этому дереву, чтобы не оказаться из
неправедных». И заставил их сатана споткнуться о него и вывел их
оттуда, где они были. И мы сказали: «Низвергнитесь, [будучи] врагами
друг другу! Для вас на земле место пребывания и пользование до
времени» (К., 2:28-34).
С незначительными изменениями этот текст приведен в сурах 15,
аяты 26-43 и 20, аяты 114-126. Изменения относятся, в частности, к
уточнению того, из чего сотворен человек. Следует отметить, что в
Коране нет по этому вопросу единого взгляда. Так, в суре 15 трижды
повторено: «из звучащей, из глины, облеченной в форму». Помимо этого
говорится, что бог сотворил человека из праха (3:52; 22:5), из

сущности «глины» (7:11), из глины сухой, звучащей, как сосуд, глиняное
блюдо (55:13), еще из глины липкой, пристающей, следовательно сырой
(37:11), из глины гончарной, «скудели» (15:26); наконец — «из воды».
Из влаги — «из капли» — человек и размножается (25:56; 80:17-18). По
последнему вопросу в Коране изложен, впрочем, и другой, взгляд,
восходящий, как выясняется[См.: Винников И.Н. Коранические заметки. —
Исследования по истории культуры народов Востока (В честь академика
И.А. Орбели). М-Л., 1960, с. 309-311.], к концепции, широко
распространенной в древнем мире: бог «сотворил человека из сгустка»
крови (алак — К., 96:1-2); из него же он формируется (23:14). Различие
этих версий лишний раз подтверждает сложность и неодновременность
составления Корана.
Содержание Корана, естественно, в значительной мере отражало
общественное сознание арабов середины VII века н. э., но в то же время
оно в пережиточной форме сохранило немало того, что относится к их
общесемитическим древним религиозным сказаниям, усложненным порой
значительными внешними воздействиями. Так, утверждение, что жена Адама
была сотворена одновременно с доставлением ему в пищу «восьми скотов в
четырех парах» (39:8), закрепляло в сознании людей подчиненное
положение женщины по отношению к мужчине. В Коране же содержится
текст, не раз служивший подтверждением древнего сказания о том, что
Хава сделана Аллахом для Адама. Аллах, читаем в Коране, «тот, кто
сотворил вас из единой души и сделал из нее супругу, чтобы
успокаиваться у нее» (К., 7:189).
Причудливым напоминанием о нелегкой аравийской действительности в
20-й суре являются обращенные к Адаму и его жене слова Аллаха,
сказанные после того, как Иблис отказался поклониться. «О Адам! —
предупредил Аллах. — Ведь это — враг твой и твоей жены. Пусть же он не
изведет вас из рая, да не окажешься ты несчастным! Ведь тебе можно не
голодать там (в раю. — Л.К.), и не быть нагим, и не жаждать там, и не
страдать от зноя» (К., 20:115-117).
Однако в следующей же строчке оказывается» что эти предупреждения
все предопределяющего Аллаха оказались напрасными. «И нашептал ему
(Адаму. — Л.К.) сатана, он сказал: «О Адам, не указать ли тебе на
дерево вечности и власть непреходящую?» И они оба (Адам и его жена. —
Л.К.) поели от него, и обнаружилась пред ними их скверна, и стали они
сшивать для себя райские листья, и ослушался Адам господа своего и
сбился с пути» (К., 20:118-119).
В суре 7, соблазняя Адама и его жену, Иблис уточнил: «Запретил
вам ваш господь это дерево только потому, чтобы вы не оказались
ангелами или не стали вечными» (К., 7:20).
Лишь после «грехопадения» своих созданий Аллах проявил упорство.
В 20-й суре, вслед за нейтральным аятом 120 («Потом избрал его господь
и простил его и повел прямым путем») читаем: «Он (Аллах. — Л.К.)
сказал: «Низвергнитесь из него (из рая. — Л.К.) вместе, врагами друг
другу! А если придет к вам от меня руководство — то, кто последует за
моим руководством, тот не собьется и не будет несчастным! А кто
отвратится от воспоминания обо мне, у того, поистине, будет тесная
жизнь! И в день воскресения соберем мы его слепым»… Конечно,
наказание будущей жизни сильнее и длительнее!» (К., 20: 121-123, 127).
В этих сказаниях Корана содержится и «объяснение» того, почему же
сотворенные Аллахом Адам и его жена впали в многобожие. Оказывается,
когда жена Адама «отяжелела, оба они воззвали к Аллаху, господу их:
«Если ты даруешь нам праведного, мы будем тебе благодарны!» И когда он
даровал им праведного, они устроили для него (Аллаха. — Л.К.)
сотоварищей… Превыше Аллах того, что они придают ему в сотоварищи!»
(К., 7:189-190).
Выходит, что Аллах, сотворивший человека, создал «людей только
для того, чтобы они поклонялись мне» (51:56), в начале их жизни
лишается этого поклонения.
Многочисленность подобных нарушений элементарной логики,
непоследовательностей и противоречий в Коране, как мы уже отметили,
вызвала к жизни опирающуюся на тот же Коран богословскую теорию
«отменения», делящую его аяты на «отменяющие» и «отмененные» (насых и
мансух). Однако появление этой «теории» не изменило состава Корана.
Впрочем, критика его учений возникла еще до этой теории и вольно или
невольно отразилась в книгах теологов ислама.
Едва ли не наиболее ярко это сказалось на комментариях богословов
к сказанию о сотворении человека и падении Иблиса. Упоминавшийся
богослов Мухаммед аш-Шахрастани уже в предисловии к своей «Книге о
религиях и сектах» («Китаб аль-милаль ва-н-нихаль») счел нужным
разъяснить, что «первое сомнение, возникшее среди людей, — сомнение
Иблиса…». И вот, мол, из «противопоставления им собственного мнения
божественному» — «ответвилось семь сомнений. Они распространились
среди людей и проникли в умы людей…».
Каковы же эти сомнения? Первое: Иблис сказал: «До того как
сотворить меня, он (Аллах. — Л.К.) уже знал, что из меня выйдет и что
из меня получится. Так почему же он сотворил меня первым? Какова же
мудрость в том, что он сотворил меня?
Второй (вопрос). Раз он сотворил меня по своей воле и желанию, то
зачем же он обязал меня признать его и повиноваться ему? Какова же
мудрость в этой обязанности, коль скоро он не воспользуется
повиновением и не пострадает от непослушания?
Третий (вопрос). Раз он сотворил меня и обязал меня и я следовал
вмененной им обязанности признавать (его) и повиноваться (ему)… то
зачем он обязал меня повиноваться Адаму и поклоняться ему? Какова же
мудрость в этой обязанности?..
Четвертый (вопрос)… Почему же он проклял меня и изгнал из рая,
когда я не поклонился Адаму? Какова же мудрость в том?..» А если это
мудро, то зачем же вслед за этим (пятый вопрос) Аллах «открыл мне путь
к Адаму, так что я вторично вошел в рай, совратил его своим
искушением, и он вкусил после этого от запретного дерева, и (он)
изгнал его из рая вместе со мной? Какова же мудрость в том, учитывая,
что если бы он запретил мне входить в рай, то Адам отдохнул бы от меня
и пребывал бы в нем вечно?». И еще, продолжал Иблис в шестом вопросе,
зачем Аллах, после всего сказанного «предоставил мне власть над его
(Адама. — Л.К.) потомками, так что я вижу их там, где они не видят
меня, мое искушение действует на них, а на меня не действует их сила и
их могущество?.. Какова же мудрость в том, учитывая, что если бы он
сотворил их сообразно природе… с тем чтобы они жили непорочными,
послушными, покорными, то было бы лучше для них и более достойно
мудрости?»
Наконец, седьмой вопрос, подводящий итог всем высказанным

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Л.И.Климович.
Книга о Коране
Книга о коране, его происхождении и мифологии

Москва
Издательство политической литературы
1986

======================================================================
Книга рассказывает о том, что представляет собой «священное
писание» ислама, которое, по мусульманским представлениям, было
продиктовано самим Аллахом. Автор с марксистско-ленинских позиций
анализирует происхождение, содержание, а также историю изучения и
переводов на другие языки этого религиозного памятника древнеарабской
литературы. Выявляя исторические корни догм и законоустановлений
Корана, он уделяет особое внимание социальной роли предписаний этой
священной для мусульман книги в прошлом и новейшим их истолкованиям.
Рассчитана на пропагандистов, преподавателей и студентов высших и
средних специальных учебных заведений и всех интересующихся проблемами
атеизма.
======================================================================

СОДЕРЖАНИЕ

Глава I
КОРАН И РАННИЙ ИСЛАМ
«Книга книг» ислама
Истоки ислама и пророки в Аравии
Медина. Гонимые и гонители
Халифат и завоевания арабов

Глава II
СОСТАВЛЕНИЕ, ИЗУЧЕНИЕ И ПЕРЕВОДЫ КОРАНА
Собирание и составление Корана
О догмате несотворенности Корана
Изучение, издания и переводы Корана

Глава III
МИРОВОЗЗРЕНИЕ КОРАНА
Аллах — бог Корана
Коран о Вселенной, Земле, флоре и фауне
История человечества по Корану. Фантастика и действительность
Коран и социальные проблемы

======================================================================

Глава I. КОРАН И РАННИЙ ИСЛАМ

«Книга книг» ислама

Во многих религиях мира имеются книги, которые почитаются
верующими как священные. Таковы Веды у индусов, Авеста у
зороастрийцев, Библия (Ветхий завет) у иудеев, Библия, включающая
помимо Ветхого завета Новый завет, у христиан. Обычно в них содержатся
сказания о боге и о богах, их вестниках, посланниках и пророках,
рассказы о загробном царстве, ангелах и чертях, рае и аде, о том, как
и кем сотворены мир, земля, человек, животные и растения, установлены
обряды и обычаи, определены поступки верующих, порой даже
перечисляется, какие из них похвальные, достойные награды — земной и
загробной и какие — осуждаемые, преследуемые людскими и небесными
законами…
Проповедники всех религий утверждают, что только книги их веры
правильные, божественные, боговдохновенные. Наука же подходит ко всем
этим книгам одинаково, объективно, без предвзятости. Так она
рассматривает и Коран — главную священную книгу одной из наиболее
распространенных и относительно молодых религий — ислама.
Коран (по-арабски «аль-Куръан») — это обычно солидный том,
включающий более 500 страниц текста на арабском языке. Почти таков же
объем его перевода на восточные и на западные языки. В нем 114
разделов, или глав, разной длины, каждая из которых называется сура,
что по-арабски означает шеренга или ряд, например, ряд камней в кладке
здания. В Коране сура также обозначает часть книги или отдельное
поучение (9: 65, 128; 24: 1)[Здесь и далее первая цифра указывает суру
(главу), а вторая — аят (то есть «знамение», «чудо», в переносном
смысле — стих) Корана.]. С этими значениями слово «сура» вошло в
некоторые восточные языки и сохраняется в переводах на них Корана[См.,
например, перевод на язык урду, сделанный явно для мусульман шиитского
направления, так как включает 115-ю суру «Два светила», которую не
признают мусульмане наиболее распространенного направления ислама —
суннизма: Quran: Maulavi Abdul Qadir ka tarjuma, zuban i urdu men, aur
hashiye nasara musannif ke. llahabad, 1844.]. В других книгах, в том
числе на арабском языке, для обозначения главы или части книги слово
«сура», как правило, не используется. Этим, как и многим другим, в
течение столетий подчеркивается уникальность Корана и его построения,
его неподражаемость — иджаз аль-Куръан.
Суры Корана разного размера: во 2-й, наибольшей из них — 286
аятов, а в наименьших — 103, 108 и 110-й — всего по три аята. Длина
сур уменьшается, если не считать небольших отклонений, к концу книги.
Первая сура — «аль-Фатиха» — «Открывающая [книгу] » содержит всего
семь аятов; употребляется как молитва, своего рода мусульманский «Отче
наш».
По вероучению ислама, Коран — книга несотворенная, существующая
предвечно, как сам бог, Аллах; она его «слово» (2: 70; 9: 6; 48: 15).
Название «Коран» происходит от арабского глагола «кара’а», означающего
читать вслух речитативом, декламировать. Оригинал Корана, согласно
исламу, начертан на арабском языке на листах — сухуф и свитки с ним
хранятся на седьмом небе, отсюда и одно из его названий — Свитки,

Книга (74: 52; 80: 13; 98: 2). Коран — «Мать книги» — Умм аль-китаб,
находится под престолом Аллаха; и только один Аллах в этой небесной
книге «стирает, что желает, и утверждает» (К., 13: 39)[Буква «К» в
скобках перед цифрами, указывающими суру и аят, означает, что текст
Корана в данном случае приведен по переводу академика И.Ю.
Крачковского (1883-1951). См.: Коран. Перевод и комментарии И.Ю.
Крачковского. М., 1963. В остальных случаях, как правило, использую
перевод востоковеда профессора Г.С. Саблукова (1804-1880), до сих пор
единственный полный русский перевод, сделанный с арабского оригинала и
изданный при жизни переводчика (Казань, 1877; посмертные издания —
Казань, 1894 и 1907 гг., последнее с постраничным параллельным
арабским текстом). В отдельных случаях вношу в этот перевод поправки,
продиктованные сравнением с арабским оригиналом, а также с
соображениями, высказанными в хранящихся у меня неопубликованных
рукописях Г.С. Саблукова.
Н.Г. Чернышевский, бывший в Саратове учеником Г.С. Саблукова,
писал о нем как об одном из «добросовестнейших тружеников науки и
чистейших людей…» (Чернышевский Н.Г. Автобиография. — Полное
собрание сочинений. М., 1939, т. 1, с.702). Из новых публикаций о Г.С.
Саблукове см.: Крачковский И.Ю. Чернышевский и ориенталист Г.С.
Саблуков. — Избранные сочинения. М. — Л., 1955, т. 1, с. 213-224;
Валеев P.М. Г.С. Саблуков — тюрколог (К 180-летию со дня рождения). —
Советская тюркология. Баку, 1984, э 5, с. 35-41.] что считает нужным.
Естественно, что создание столь крупного произведения, как Коран,
хотя и производящего при ближайшем ознакомлении впечатление сборника
высказываний, проповедей, сказаний и правовых норм, как правило,
тематически и хронологически не систематизированных, было делом
непростым, да еще у народа, не имевшего до этого столь обширных
письменно зафиксированных религиозных или светских сочинений. Не
случайно в самом же Коране появление этого большого письменного
памятника не раз истолковывается как небывалое, чудесное. От имени
Аллаха в нем написано: «Скажи: «Если бы собрались люди и джинны, чтобы
сделать подобное этому Корану, они бы не создали подобного, хотя бы
одни из них были другим помощниками» (К., 17: 90). Отсюда же следует,
что для сочинивших эту фразу сказочные демонические силы — джинны —
были столь же реальными, как и люди, им казалось даже, что люди и
джинны могли совместно выполнять одну и ту же работу, помогать друг
другу.
Эта мысль, отражающая характерное для Корана мифологическое
мышление, в котором преобладает эмоционально-интуитивное начало,
содержится и в рассказах о его ниспослании людям. По ним Коран стал
известен людям как «откровения» (21: 46; 53: 4), ниспосылавшиеся
Аллахом своему последнему посланнику и пророку Мухаммеду (иначе —
Мухаммаду, Мохаммеду, Магомеду, Магомету) при посредстве потусторонней
силы — ангела, названного «духом святым», «духом верным» (16: 104; 26:
193, 194), по имени Джибриль (Джабраиль, Джебраиль; 2: 91)[В этой
книге нет необходимости во всем следовать принципам академической
транскрипции собственных имен и терминов арабского языка,
предполагающим у читателей знание его фонетических особенностей. Но,
как правило, в цитатах и примечаниях библиографического характера
транскрипция собственных имен и специальных терминов дается в
соответствии с принятой в указываемых изданиях. В тех же случаях,
когда употребляемое в Коране слово или имя собственное известно у ряда
народов, исповедующих ислам, и в другой транскрипции, оно приводится в
скобках вслед за арабским термином.]. Многочисленные рассказы и
истолкования их чудесного ниспослания пророку содержатся в позднейших
мусульманских преданиях (хадис, Сунна, хабар, ахбар) и в комментариях,
толкованиях Корана — тафсире.
Судя по этим более поздним данным мусульманской традиции,
«откровения» Аллаха передавались пророку примерно в 610-632 годах н.
э., а их запись, собирание зафиксированного и особенно составление
книги растянулись на долгие годы. Трудности, которые при этом пришлось
преодолевать, как увидим, не сводились лишь к отсутствию у арабов в
прошлом подобной практики.
Представления о божественном происхождении языка, текстов и книг,
почитаемых верующими других религий как священные, были известны в
Аравии еще до возникновения ислама. Подобных взглядов придерживались
жившие там христиане, иудаисты и зороастрийцы. A в Древней Индии
приверженцы Вед, возникших в конце II — начале I тысячелетия до н. э.,
верили, что их передававшиеся изустно тексты существуют извечно,
подобно богу, дыхание которого якобы определило присущую им
литературную форму. Веды также сразу не записывались, недаром для их
обозначения в Индии употреблялось слово «шрути» — «услышанное». В
культовой практике они и до настоящего времени передаются в устной
форме.
Однако сходство таких представлений ни в коей мере не является
свидетельством того, что одни из них возникли под влиянием других. И в
данном случае они возникли, развивались и сосуществуют независимо друг
от друга.
История, как известно, преподносит людям порой немало неожиданных
уроков. В их числе и тот, что книга, с начала сложения которой прошло
почти 14 веков, и в наши дни в ряде стран сохраняет значение не только
как исторический и религиозный памятник, но и как произведение
широкого социального смысла. В странах, где ислам — государственная
религия, из положений Корана исходят многие правовые нормы,
законодательство — шариат, на Коране присягают и дают клятвы,
нарушение которых признается тягчайшим грехом, преступлением. Изучение
Корана и его толкований (тафсир) является одним из профилирующих
предметов многих учебных заведений в таких странах, как Пакистан,
Иран, Саудовская Аравия. Объясним интерес к этой книге и в тех
современных зарубежных государствах, где трудности поиска «третьего
пути» способствуют обращению к прошлому, питают надежду обрести в нем
желанный выход…
Естествен интерес к «книге книг», ее истории, содержанию,
изучению и со стороны многонационального читателя в нашей стране, где
до Великой Октябрьской социалистической революции в ряде обширных
районов ислам в течение столетий являлся наиболее распространенным
вероисповеданием.
Коран изучается давно: не будет преувеличением сказать — веками.
Но в странах распространения ислама, за редкими исключениями, изучение
его было подчинено задачам конфессионального и правового порядка. В
регионах, где господствующими являются другие религии, особенно
католицизм и иудаизм, эта задача не только в средние века и в Новое

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

захваченных арабами и берберами, позднее ставшими известными под
именем мавров, а также после образования, в результате первого
Крестового похода, Иерусалимского королевства (1099-1291). Позднее, с
развитием в Европе книгопечатания, в XV и особенно в XVI и XVII веках
эта традиция утвердилась.
Конечно, и в мусульманской среде, как мы могли заметить в
приведенном выше отрывке из «Сиасет-намэ» Низам аль-мулька, близкие
этому мысли уже в XI веке смущали не одного мусульманина. Немало
вольнодумных замечаний в отношении тех или иных сур и аятов Корана
содержится и у его мусульманских истолкователей. Именно эти исламские
авторитеты во многом влияли на переводчиков и европейских
комментаторов Корана в решении вопроса о происхождении тех или иных
его аятов и сур. Некоторые из таких мест нами были перечислены при
ознакомлении с примечаниями академика Крачковского (см. выше), где,
например, в отношении одного аята замечено, что он — «добавление
Усмана», а другого, что это — «цитата Абу Бакра после смерти
Мухаммеда». В последнем случае речь идет о 138-м аяте 3-й суры Корана,
где в третьем лице сказано о возможной смерти Мухаммеда. Еще
знаменитый историк и комментатор Корана ат-Табари (838-923) написал об
этом аяте как неизвестном при жизни «посланника Аллаха»; его-де
сообщил мусульманам ставший первым халифом Абу Бекр. Это место из
ат-Табари переводилось и на русский язык[См.: Крымский А. История
мусульманства. Самостоятельные очерки, обработки и дополненные
переводы из Дози и Гольдциэра. 2-е изд. Ч. 2. — Труды по
востоковедению, издаваемые Лазаревским институтом восточных языков.
Вып. XVIII. М., 1904, с. XI.].
У комментаторов Корана встречаются и другие любопытные замечания.
Так, в известном, неоднократно издававшемся тафсире кади[Кади (кази,
казый) — шариатский судья.] XIII века Абдаллаха Байдави «Анвар
ат-танзиль» («Светочи наития»)[Beidawii commentarius in Coranum.
Lipsiae, 1846-1848, vol. 1-2.] в толковании 93-го аята 6-й суры Корана
есть такая запись: «Абдулла, сын Сагада, сына Абу Сархова, был писцом
у посланника Аллаха. Когда были открыты (Мухаммеду. — Л.К.) аяты: мы
сотворили человека из самого чистого вещества, из глины (23:12 [В
изданном переводе Корана Саблукова уточнено: «Мы сотворили человека из
сущности глины». То же, по сути, в переводе Крачковского: «Мы уже
создали человека из эссенции глины».]. — Л.К.) и далее сказаны были
слова: и потом произвели его на свет другим творением (23:14 [В
изданном переводе Саблукова: «Потом из этого производим другое
творение». У Крачковского: «Потом мы вырастили его в другом
творении».]. — Л.К.), Абдулла, удивляясь этим словам о создании
человека, сказал: благословен бог наилучший из творцов (23:14 [В
изданном переводе Саблукова: «Благословен бог, искуснейший из
творцов!» У Крачковского: «…благословен же Аллах, лучший из
творцов».]. — Л.К.), тогда Мухаммед сказал: напиши и эти слова (твои),
потому что они слова откровения. Тогда Абдулла пришел в недоумение и
говорил: если Мухаммед истинный пророк, то и мне дается откровение так
же, как дается откровение ему; а если он ложный пророк, то и я могу
говорить так же, как говорит он»[Цитирую по арабскому тексту и
русскому переводу тафсира Байдави, написанному на отдельном листке,
вложенном в рукопись неопубликованного 2-го Приложения к переводу
Корана Г.С. Саблукова. Цитаты из Корана даны без кавычек, но в
рукописи подчеркнуты. Мои исправления минимальны: вместо «пророка
божия» в соответствии с арабским текстом пишу: «посланника Аллаха».
Байдави у Саблукова транскрибируется в соответствии с принятым у татар
и других тюркоязычных народов произношением — Бейзавий.].
Нетрудно понять, что за этой живой зарисовкой — слегка
завуалированный суровый повседневный труд писцов, требовавший
усидчивости и постоянного внимания, напряжения внутренних сил, но не
убивавший в лучших из них вольномыслия, желания вникнуть в то, что им
диктовали, стремления приподнять завесу над тем, как рождается
«несотворенное», «боговдохновенное». Факт этот, как видим, не стал
скрывать от своих читателей и столь авторитетный комментатор Корана,
как Абдаллах Байдави.
Нелишне также напомнить данные современной науки — психологии и
экспериментальной фольклористики, установивших, что человеческая
память не гарантирует сколько-нибудь длительного сохранения
незафиксированных текстов. Даже у профессиональных сказителей, в
течение долгих лет исполняющих эпические произведения, обычно
сохраняются лишь фабульная основа воспринятого и передаваемого ими, а
также связанный с этой основой эмоциональный фон. Отсюда смутность и
ограниченность представлений о времени и месте происходящего,
композиционные, хронологические и т. п. смещения в текстах, дошедших
через устные пересказы, или представляющие их позднейшую запись,
доработку. Само собой разумеется, что возведение таких текстов к
определенному реальному лицу часто носит весьма условный характер, а
тем более, если это лицо, этот источник иллюзорный — «высшая неземная
сила».
Однако когда такая запись, даже прошедшая несколько редакций,
канонизирована и более тысячелетия как принята миллионами верующих за
произведение «безавторское», боговдохновенное, несотворенный оригинал
которого находится на седьмом небе, у вседержителя, то странно, не
назвав определенной причины и не приведя соответствующей аргументации,
выдавать ее за сочинение определенного лица, хотя бы оно одновременно
считалось посланником (ар-расуль) этой высшей инстанции. Между тем
именно так поступили с Кораном при его переводе на западноевропейские
языки.
Вспомним также, как трудно давалось составление Корана,
подготовка первого, а затем и второго его списка, как теперь пишут,
«редакций», рассчитанных на то, чтобы удовлетворить ими всех
мусульман, приверженцев разных течений, имевшихся в раннем Халифате.
Несмотря на многие усилия, это достигнуто не было.
В чем же заключалась сложность?
По-видимому, прежде всего в необычности задачи, поставленной
халифом: создать книгу, которая бы имитировала «слово Аллаха»,
хранимое на седьмом небе, а отнюдь не жизнеописание реального
человека, проповедника, пророка, занятого вместе со своими соратниками

и единомышленниками разработкой и распространением нового вероучения и
даже войной с инакомыслящими. То, что материал, над которым работали
люди, трудившиеся над составлением этого сочинения, как мы знаем,
вскоре был уничтожен, сожжен, мешает восстановить картину этой работы
с достаточной ясностью, и все же можно предположить, что получаемые
ими записи во многом не подходили составителям «боговдохновенной»
книги из-за своей заземленности.
Жители Мекки, Медины и других мест Аравии первых десятилетий VII
века были людьми, в большинстве своем отдававшими большую часть своего
времени тяжкому труду кочевника, земледельца, садовода, скотовода,
пастуха, каравановожатого, ремесленника, торговца, а отнюдь не
отвлеченному созерцанию, отшельничеству или мистицизму. Еще К. Маркс и
Ф. Энгельс предостерегали от увлечения экзотикой, от изображения людей
Востока как неких безудержных фанатиков. Критикуя немецкого идеолога
буржуазного индивидуализма и анархизма Макса Штирнера (1806-1856),
основоположники марксизма писали в «Немецкой идеологии»: «Упорной
борьбой монгольской расы люди построили небо» — так полагает
«Штирнер»… позабыв, что действительные монголы нанимаются гораздо
больше баранами, чем небесами…»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с.
155. В оригинале игра слов: «Hammel» — «баран», «Himmel» — «небо».]
Естественно предположить, что большинство арабов, слушавших
«посланника Аллаха» или его соратников и даже что-либо записывавших из
их речей, проповедей, поучений, наставлений, приговоров, обращали
внимание, как правило, не на изрекавшиеся ими отвлеченные постулаты,
не на теологию и космогонию, а на беспокоившую их конкретность, сердца
их откликались прежде всего на злободневность, на то, о чем их
спрашивали дома и в общине, знание чего могло помочь им в жизни.
Именно это запоминалось лучше всего. Но как раз эта историческая
конкретность, заземленность, казавшаяся наиболее убедительной тем, кто
слушал пророка, не помогала, а мешала составителям и редакторам
«божественного откровения».
И очевидно, что едва ли не главным при выполнении задачи,
стоявшей перед составителями Корана, было нарушить заземленность
поступавших к ним и ими делавшихся записей, искусственно разорвав и
перетасовав их по разным сурам. Не случайно то и дело нарушается
повествовательность содержащихся в Коране сказаний, хронологическая и
смысловая последовательность не только сур, но и аятов. По той же
причине в этой книге много имен разного рода мифологических,
легендарных персонажей, а иногда конкретных деятелей древнего мира, но
нет или почти нет имен тех, кто возглавлял пророческое движение в
Аравии, в частности в Хиджазе, в Мекке и Медине (Йасрибе) периода
возникновения ислама. Имя Мухаммеда упомянуто всего четыре раза и
пятый раз в форме «Ахмед», и все эти упоминания содержатся в разных
сурах, в контексте, который, как правило, создает впечатление, что
речь идет не о современнике записи, а персонаже уже сложившейся
легенды. Неудивительно, что в Коране не оказалось имен первых четырех
халифов, хотя это вскоре вызвало недовольство, например, сторонников
Али ибн Абу Талиба, затем ставшего четвертым халифом. Естественно, что
составлявшие Коран вскоре нажили немало противников. В числе их,
вероятно, были и те, кто давал им записи с именами своих соратников,
быть может, и со своим именем, а затем в тексте Корана, ставшем
каноническим, этих имен, в том числе своего, не обнаружили.
Все это происходило в условиях классового общества, в первые
десятилетия Халифата в Медине, при весьма напряженной внутренней и
внешней обстановке. Именно в этой обстановке Халифат нуждался не
только в книге, которая бы освящала и утверждала его идеологию — ислам
как высшую истину — аль-хакк (2:85; 11:20; 22:53 и др.), но
одновременно служила бы основой правовых установлений, провозгласив
себя верным ориентиром, по которому следует «судить среди людей» (К.,
4:106), быть «арабским судебником» (13:37). И Халифат такую книгу
получил при непосредственном участии и под наблюдением первых халифов.
В материалах, аккумулированных в аятах и сурах Корана,
воспроизведен большой и весьма неоднородный материал за длительное
время. Здесь имеются как свидетельства первого пробуждения сторонников
монотеизма в условиях еще не сломленного политеизма, так и отражение
торжества над ним, даже начала открытой войны со всеми иными культами,
в том числе монотеистическими.
Нельзя не признать, что сам факт составления в возникшем в VII
веке в Халифате этой большой и сложной по содержанию книги, да еще
частью ритмизованной и даже рифмованной, был в целом позитивным,
свидетельствовал о происходивших в жизни арабов значительных
переменах. К тому же это было первое обширное по объему и охвату
освещаемого в нем разнообразного материала произведение, написанное на
арабском языке и всячески этот язык прославляющее, пропагандирующее. И
даже в этом проявился новый пропагандистский характер ислама по
сравнению со старыми политеистическими культами арабов. Он сохранился
и углублялся позднее и в преданиях ислама, опиравшихся на Коран.
Например, согласно хадису, возводимому к Ибн Аббасу (ум. в 687 или 689
г.), пророк однажды сказал: «Любите арабов по трем [причинам]: Я араб,
и Коран арабский, и язык живущих в раю тоже арабский»[Kahle P. The
Qur’an and the Arabiy. — Ignace Goidziher Memorial Volume. Part 1.
Budapest, 1948, p. 174.].
В этом старом хадисе, как и в самом Коране, действительность
уравнивалась с фантастикой, происходящее на земле — с представлением о
кораническом рае, но при этом не забывалось о пропаганде ислама.
Конечно, первоначально Коран был обращен к арабам, по-видимому,
Медины, отношения между родами и племенами которой часто нарушались
кровавыми усобицами. Коран звал этих арабов к примирению, видя
средством этого новое вероучение: «Держитесь за вервь Аллаха все, и не
разделяйтесь, и помните милость Аллаха вам, когда вы были врагами, а
он сблизил ваши сердца, и вы стали по его милости братьями!» (К.,
3:98).
Конечно, в период установления классового общества такая
проповедь затушевывала сословные и классовые противоречия,
способствовала их приглушению. Но она призывала к межродовому и
межплеменному объединению арабов и в этом смысле была позитивной.
Однако с распространением ислама и власти Халифата в завоеванных им
странах, народы которых не только говорили на различных языках, но и
создали на них в течение веков немало выдающихся произведений науки и
культуры, такое возвеличение одного народа, языка, веры да еще
завоевателей, как мы уже отмечали, являлось односторонним и не служило
прогрессу. К тому же, как мы убедимся позже, это не ограничивалось
сферой языка, идеологии, этноса, вероучения.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

сомнениям. Иблис вновь признает, что он сотворен Аллахом, который
обязал его «в общем и в частности», а затем, после всех нарушений и
проклятий, он дал Иблису «власть над людьми. Но зачем же он (Аллах,
спрашивает Иблис. — Л.К.), когда я попросил у него дать мне отсрочку,
сказав: «Дай мне отсрочку до дня, когда они (люди. — Л.К.) будут
воскрешены», — согласился с этим? Какова же мудрость в том, учитывая,
что если бы он погубил меня тотчас, то Адам и люди отдохнули бы от
меня и в мире не осталось бы никакого зла? Не лучше ли сохранить мир в
благоустройстве, чем смешивать его со злом?»[Аш-Шахрастани. Книга о
религиях и сектах, с. 30,31.].
Критика каждой религии рождается прежде всего среди
последователей, приверженцев этой религии. Так было в старых
доисламских культах, так было в буддизме и христианстве, то же
положение и в исламе. Процесс этот развивался исподволь, порой
неравномерно, проявляясь на первый взгляд в весьма отдаленных и
оторванных друг от друга центрах культурной жизни, однако на деле
имеющих уходящие в далекую древность взаимосвязи. Впрочем, научное
подтверждение и осмысление этих взаимосвязей пришло лишь в XIX и XX
веках, даже в последние 20-25 лет.
Как пишет современный американский археолог, действительный член
Американской академии наук и искусств в Бостоне Карл К.
Ламберг-Карловский, «международные археологические исследования и
сотрудничество за последние два десятка лет привели к совершенно
новому пониманию «интернационализма», который отличал область от
Средиземноморья до Инда и от Средней Азии до Аравийского полуострова».
Так, при раскопках в Юго-Восточном Иране «в Яхья-тепе обнаружили
материалы, отражающие культурные связи не только с Месопотамией,
долиной Инда и Средней Азией, но и с недавно открытыми культурами III
тысячелетия до н. э., занимавшими восточное побережье Аравийского
полуострова. В клинописных текстах Месопотамии конца III тысячелетия
до н. э. неоднократно упоминаются крупные торговые центры Дильмун,
Маган и Мелухха». «От города Мари, расположенного в Северной Сирии, до
острова Тарут в Персидском заливе и далее до Махенджо-Даро в долине
Инда были найдены весьма близкие формы сосудов-чаш… Большое значение
имеет и то, что сложная иконография на этих сосудах-чашах предполагает
общность религиозной идеологии, которая была распространена на очень
обширной территории. Можно предположить, что во многие области она
привносилась специально для того, чтобы облегчить упрочение власти и
узаконить верховное правление в обществе, где усиливалось социальное
расслоение и формировались классы»[Ламберг-Карловский К.К. О
взаимодействиях древних культур в Западной и Южной Азии. — Наука и
человечество. 1985. М., 1985, с. 78, 76. 74.].
Поиски упомянутого Дильмуна привели другого современного
археолога, Джеффри Бибби, руководившего в течение ряда лет датской
археологической экспедицией на острове Бахрейн в Персидском заливе, а
также в ряде пунктов государств восточного побережья Аравийского
полуострова, к небезынтересной попытке установления связи их
древностей с одним из коранических сюжетов и проявлений современного
мусульманского культа. Речь идет об изложенном в 18-й суре Корана
сказании о неком «рабе Аллаха», сопровождавшем пророка Мусу и его
помощника в их поисках «слияния двух морей» (арабское слово «бахрейн»
значит «два моря» — 18:59-81; 25:55; 35:13). У авторов тафсиров,
богословской литературы ислама и в устных легендах этот «раб Аллаха»
отождествляется со святым или, иначе, пророком аль-Хидром — «Зеленым»
(иначе — Хызр, Хыдыр. Хадир, Хазир, Кыдыр), нашедшим источник «живой
воды» и ставшим бессмертным. Некоторые места поклонения этому святому
Дж. Бибби посетил. Он даже стремится, заглянув в далекое прошлое,
найти в нем зародыш современного культа и одновременно параллели к
некоторым мотивам и персонажам не только Корана, но и «Гильгамеша» —
одного из древнейших эпосов мира. «И ведь женщины, в ночь со вторника
на среду бодрствующие у святилища Аль-Хидра, моля бога о ребенке, тоже
по-своему ищут бессмертия. Вера в то, что молитва будет услышана, —
одного порядка с верой, которая сорок пять веков назад вела Гильгамеша
через моря к слуге Рогатого, Зиусудре, бессмертному обитателю
Дильмуна»[Бибби Дж. В поисках Дильмуна. М., 1984, с. 238. Пережитки
культа Хидра-Хизра, развившегося из первобытных верований, связанных с
обожествлением сил природы, есть и в нашей стране, причем его
связывают также со святыми Илйасом (Хызр-Ильяс, Хыдыр-Ильяс),
Джирдисом (Георгием), Зу-ль-Карнайном (Искандаром, Александром
Македенским). По легенде, Хидр обычно невидим, но помогает больным,
защищает путников. Его появление даже в мертвой пустыне может ее
оживить, она покроется зеленой растительностью и т. д.].
Аш-Шахрастани, писавший в XII веке, совершенно правильно
подметил, что не только религиозные верования распространены среди
разных народов, но также и сомнения в их правильности. Весьма
характерно, что после изложения доводов, высказанных Иблисом,
аш-Шахрастани предоставил слово некоему «толкователю Евангелия»,
сообщившему о бессмысленности каких-либо обращений к Аллаху, кем бы ни
были обращающиеся: ангелами или джиннами, как Иблис. Ибо, как здесь
сказано от имени Аллаха, «если бы ты считал истинным, что я — бог
миров, то ты не обращался бы ко мне со [своим] «почему». Я — Аллах,
нет божества, кроме меня, меня не спрашивают о том, что я делаю,
спрашивают людей». И тут же явно для неосведомленного цензора —
мухтасиба — добавлено: «То, что я привел, приведено в Торе и написано
в Евангелии так, как я это привел»[Аш-Шахрастани. Книга о религиях и
сектах, с. 31.].
Но кому, какие аш-Шахрастани, персу из Шахрастана, расположенного
на севере Хорасана, учившемуся в Нишапуре и Гургандже, выступавшему на
многочисленных диспутах, было хорошо известно, где действительные
истоки вольнодумных сомнений, некоторые из которых он изложил? Еще
академик Бартольд, характеризуя Шахрастани, счел уместным ознакомить
читателя с мнением о нем «местного историка», приведенным знаменитым
арабским ученым и писателем Иакутом (между 1178 и 1180-1229). Этот
историк, честно отметив, что Шахрастани «был хорошим ученым», вместе с
тем сокрушался по поводу того, что «он уклонился от света шариата и
углубился в дебри философии. Мы с ним были соседями и товарищами, —
пишет Иакут, — он употреблял много стараний, чтобы доказать правоту

учений философов и опровергнуть выставленные против них обвинения. Я
присутствовал в нескольких собраниях, где он исполнял обязанности
проповедника; ни разу он не сказал: «так сказал бог» или «так сказал
пророк божий» и не разрешил ни одного из вопросов шариата. Бог лучше
знает, каковы были его взгляды»[Бартольд В.В. Сочинения. М., 1963, т.
1, с. 496.]. Знания же аш-Шахрастани, безусловно, являлись весьма
обширными, и их характер имеет для правильного понимания его труда
первостепенное значение.
Еще в IX веке, особенно в правление халифа Мамуна (813-833),
когда учение мутазилитов стало государственным вероисповеданием, в
дискуссиях о добре, зле и т. п., устраивавшихся в Багдаде и других
центрах Аббасидского халифата, принимали участие и иноверцы, в том
числе ученые из христиан и зороастрийцев. В это же время на арабский
язык переводилось немало произведений древнегреческих, сирийских,
индийских и других авторов. Писались иноверцами и новые произведения.
Одним из них явилась книга некоего мага Мартанфарруха «Истолкование,
устраняющее сомнения» («Шканд гуманик вичар»), написанная, как
предполагают, около середины IX века. В этой книге с позиций здравого
смысла подвергнуты острой критике представления о единстве бога, его
всемилостивости, о грехопадении и другие представления не только
христиан, манихейцев, иудеев, но и мусульман. Рукопись этой книги
сохранилась не полностью, но и то, что дошло до нас, весьма
выразительно. Так, говоря о единстве бога, автор не допускает
возможности, чтобы из одного источника — единого бога — шло «и горе, и
грех, и правда, и ложь, и жизнь, и смерть, и добро, и зло». Почему,
говорит Мартанфаррух, всемилостивый бог допускает к своим созданиям
зло — чертей и дьявола, адские исчадия? «Если он этого не знает, то
где же его: премудрость и всезнание? Если же он не хочет отдалить от
своих созданий вред и зло и дать каждому в отдельности благо, то куда
делись его справедливость и правосудие? Если он не дал этого, так как
не мог, то в чем же его всемогущество?»
Рационалистические доводы приведены Мартанфаррухом и при критике
сказаний о грехопадении и предшествовавшем ему эпизоде с Адамом,
которому бог «по причине дружбы и уважения заставил поклониться
величайших ангелов и многих служителей своих». Затем бог послал этого
мужа «в райский сад, дабы он занимался там садоводством и питался
всеми плодами, кроме плодов того дерева, о котором он (бог. — Л.К.)
сказал: «Не ешь!» И приготовил он для того мужа искусителя и
соблазнителя и впустил его в сад…».
Зачем, спрашивал Мартанфаррух, бог позволил первым людям,
соблазненным обманщиком, поесть запретных плодов в райском саду, а
потом за это их наказал? «А затем, почему же он не сделал этот сад
столь хорошо и прочно огражденным, чтобы тот обманщик (змей, дьявол. —
Л.К.) не мог туда пробраться? И еще. Если он все это знал и хотел,
чтобы это случилось, то недостойно это его, чтобы при своей мудрости и
воле он сотворил нечто, о чем потом пожалел, и чтобы воле и приказу
его сопротивлялись и враждовали с его пророками и исполнителями его
приказов…»
Именно в этих простых, логичных доводах, берущих начало в суровой
действительности феодального общества, следует искать и корни тех
сомнений, которые столь строго возводил к «первопроклятому», Иблису,
аш-Шахрастани. На наш взгляд, критика Мартанфарруха весьма точно и
проникновенно охарактеризована известным востоковедом Е.Э. Бертельсом
(1890-1957): «Здесь ни разу не назван ни ислам, ни Коран, но вместе с
тем очевидно, что для подрыва авторитета коранического предания автор
умышленно не ссылается на какие-либо священные книги, не опирается на
древние учения, а критикует его с точки зрения здравого смысла,
рационалистически, методами, показывающими знакомство с классической
диалектикой»[Бертельс Е.Э. Избранные труды. История
персидско-таджикской литературы. М., 1960, с. 123.].
В XII веке, когда писал аш-Шахрастани, критика идеи первородного
греха, за который Адам и его жена были изгнаны из рая, обосновывалась
уже и социальными мотивами. К этому времени и жена Адама, ни разу не
названная по имени в Коране, стала именоваться Хавой (Хавва), а плоды
с коранического райского «дерева» определены как колосья пшеницы,
пшеничное зерно. И вот замечательный поэт из Ширвана Афзальаддин
Хакани (1121-1199), немало видевший человеческого горя в родном
Азербайджане и за его пределами, с горечью отметил, что грехопадение и
понесенное за него от Аллаха наказание ничего не изменили, — люди и в
годы жизни поэта, как и он сам, страдали из-за хлеба, вернее, из-за
того, что его не хватало.

Был изгнан Адам из Эдема за зернышко райской пшеницы.
Достоинство вынужден был я свое потерять из-за хлеба.
О боже! Ты знаешь о муках моих и муках Адама!
Ты сам прогневись на пшеницу, чтоб нам не страдать
из-за хлеба.

(Перевод В. Державина)

Эта мысль и через века волновала тех, кому, подобно Хакани, было
мучительно унижаться ради «белого хлеба властителей с черной душою». И
вновь они не могли не вспомнить, что изгнание Адама, вопреки
благочестивым проповедям и сказаниям, не принесло людям пользы. Живший
в Индии выдающийся поэт и мыслитель Мирза Абдулкадир Бедиль
(1644-1721), придерживаясь традиции, восходящей к Хакани, рассказал в
четверостишии о нищете и бедствиях, царивших в его время:

Бедный Адам — он страдать на земле обречен.
Чем, кроме смерти, он будет от смерти спасен?
Райской пшеницы поел он вчера — пострадал,
Есть ему нечего ныне — страдает от этого он.

(Перевод Л. Пеньковского)

Да, сказание Корана об Адаме и его жене, не знавших в раю голода,
не замечавших наготы, не страдавших от зноя и жажды (20: 116-117),
обращает взгляд человека не вперед, в будущее, а назад, в прошлое.
Будто счастливый период истории человечества, его «золотой век»
остался позади.
Этот рассказ, имеющий сходство с библейским, дает искаженное,
идеализированное представление о первобытном обществе. «Что
первобытный человек получал необходимое, как свободный подарок

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

время, но часто еще и теперь определяется целями миссионерства и тесно
связанного с ним колониализма и неоколониализма.
Крах колониальной системы империализма внес немало позитивного в
жизнь народов Ближнего и Среднего Востока, разбудил и поднял на
принципиально новую высоту историческое самосознание и национальные
интересы освободившихся народов, побудил их объективно оценить прошлое
и настоящее своих стран, чтобы наметить возможные пути в завтрашний
день, в будущее.
То, что достигнуто, еще только начало. Но оно вдохновляет и
диктует необходимость найти справедливый, взвешенный подход к теме,
освещаемой и в данной работе.
Немалое значение для правильного понимания этого вопроса может
представить изучение социальной роли догматов, учений и
законоустановлений Корана, как и вообще ислама, в период становления и
истории социалистического общества.

Истоки ислама и пророки в Аравии

Возник ислам в Азии на Аравийском полуострове, в его западной
части — области Хиджаз, в начале VII века. Здесь в то время в древних
городах Мекка и Йасриб (с эпохи ислама — Медина, что значит по-арабски
«город», мадина) жили арабы и сравнительно небольшие группы других
народов, исповедовавших древнеаравийские политеистические культы и
частично христианство, иудаизм и зороастризм.
В Хиджазе и в смежных с ним областях Аравии происходило
разложение патриархально-родового строя и формирование классового
общества. В отдельных местах полуострова уже длительное время
существовали рабовладельчество и работорговля, а в некоторых областях,
особенно на юге, появились зачатки раннефеодальных форм эксплуатации.
Уже более века в жизни арабов чувствовалось назревание значительных
идейных и социальных сдвигов, перемен, получивших отражение едва ли не
во всех сферах их бытия. Обострение этих процессов в немалой мере было
связано с событиями, происходившими не только в самой Аравии, но и в
смежных с нею странах. Дело в том, что народы обширного Аравийского
полуострова, расположенного на стыке Азии, Африки и Средиземноморского
бассейна, издавна были вовлечены в торговые, политические и культурные
связи с близкими и далекими странами Востока и Запада. Особое значение
для них в столетия, непосредственно предшествовавшие возникновению
ислама, имели отношения с двумя крупнейшими государствами региона —
Ираном и Византией. В свою очередь каждая из этих монархий, учитывая
экономическое и стратегическое значение Аравии, стремилась установить
над нею свое господство — прямое или косвенное, используя для этой
цели своих сателлитов как на севере, так и на юге полуострова. Задача
противодействия агрессивным намерениям соседних Ирана и Византии в
немалой мере способствовала возникновению нескольких союзов арабских
племен, действия которых порой становились весьма эффективными, но,
как правило, сами эти союзы были недолговечными, эфемерными. Вместе с
тем образование почти каждого из союзов племен, отражаясь в сфере
идеологии, по условиям времени сказывалось и на их религиозных
воззрениях, культе. Возникновению племенных объединений порой
предшествовала деятельность проповедников, выступавших в роли пророков
и прорицателей и широко использовавших религиозные мотивы.
Процесс разрушения обычаев и культов патриархально-родового строя
был весьма длительным и протекавшим не одновременно в разных областях
Аравии. Их преодоление продолжалось века и до сих пор не всюду может
считаться полностью завершенным.
Общественные перемены, находившие выражение в росте
объединительных стремлений арабских родов и племен, в области религии
проявились в усилении тенденции централизации их древних культов.
Храмы и боги наиболее сильных родов и племен стали занимать главное,
господствующее положение в обществе. Храмы и боги слабых, зависимых
родов и племен оказались в положении второстепенных святилищ и богов.
Со временем они уничтожались или сохраняли лишь ограниченное, местное
значение. Незавидная участь многих из этих святилищ и их богов позднее
была описана арабскими авторами. Немалый интерес представляет одно из
первых сочинений на эту тему — «Книга об идолах» («Китаб аль-аснам»)
Хишама ибн Мухаммеда аль-Кальби, историка конца VIII — начала IX века,
к материалам которого мы еще обратимся.
Находившийся в Мекке — крупнейшем торговом и культурном центре
Хиджаза — древний храм Кааба, названный так по внешнему виду,
напоминающему сооружение кубической формы (по-арабски «каъба» —
игральная кость, куб), стал одним из важнейших религиозных центров
Западной Аравии. Еще задолго до возникновения ислама к этому храму
совершалось религиозное паломничество арабов. Господствовавшее в Мекке
племя курейшитов (курейш, корейш), среди знати которого были крупные
торговцы, ростовщики и рабовладельцы, образовало особое
«товарищество», или союз, занимавшееся караванной торговлей. Как
отмечено в Коране, они отправляли караваны «зимой и летом» (106: 2). В
окрестностях Мекки курейшитами устраивались ярмарки, на которые
съезжались представители многих родов и племен. Время этих ярмарок,
длившихся четыре месяца в году, объявлялось священным. Любые военные
столкновения, нападения друг на друга ради мести или грабежа торговых
караванов были под строгим запретом. Нарушения этого запрета (харам)
осуждены от имени бога в Коране (29: 67).
Сосредоточив в Мекке и ее окрестностях ряд заповедных мест —
масджидов, считавшихся священными, племенная и жреческая знать
курейшитов добилась ежегодного участия обитавших поблизости арабских
родов и племен в ярмарках и паломничествах, проводившихся в Мекке и ее
окрестностях, и тем самым усилила свое экономическое, политическое и
идейное влияние на других арабов. Последнее нашло отражение в ряде
преданий, в частности в том, где рассказывается о находившихся в Каабе
ко времени возникновения ислама 360 изображениях божеств различных
арабских родов и племен, количество которых позднее стало связываться
с числом дней в году. Ключи от Каабы и руководство совершавшимися в
ней богослужениями удерживались в руках рода хашим племени курейшитов;
потомки его сохраняют эти ключи и в настоящее время.
Меры, которые курейшиты принимали для распространения «духовного»

воздействия своего храма, по-видимому, способствовали также появлению
легенды, усматривающей в культе Каабы источник почитания камней и
истуканов по всей Аравии. Так, в упомянутой «Книге об идолах»
аль-Кальби эта легенда подкреплена рассказом о доисламском пророке
Аллаха Исмаиле, сыне Ибрахима, образ которого в Коране и в
общесемитических истоках близок библейскому патриарху Аврааму.
Согласно Корану, Исмаил вместе с отцом «положил основание» Каабы,
воздвиг ее (2: 121). А затем у поселившегося в Мекке Исмаила, как
пишет аль-Кальби, появилось «многочисленное потомство», которое со
временем изгнало из Мекки жившее там племя амаликитов (амалик); но и
после этого город оказался для потомков Исмаила тесен «и начались
между ними столкновения и вражда, и одни из них изгнали других. И те
разошлись по стране в поисках пропитания». И вот-де от них и пошло
поклонение «истуканам и камням», ибо «никто не покидал Мекки, не взяв
с собой камня из Святилища (из почитаемой округи мекканской Каабы. —
Л.К.). И где бы они ни селились, они ставили этот камень и обходили
вокруг него, как обходили вокруг Каабы, желая снискать этим ее
милость. А еще они почитали Каабу и Мекку и совершали хаджж и
умру»[Хишам ибн Мухаммад ал-Калби. Книга об идолах (Китаб ал-аснам).
М., 1984. с. 14.], то есть поддерживали древние, сохраненные и в
исламе общее и малое паломничества.
Эти доводы аль-Кальби повторены и в старейшей из дошедших до нас
биографий пророка Мухаммеда — «Книге жития посланника Аллаха» («Китаб
сират расуль Аллах») басрийца Ибн Хишама (ум. в 834 г.),
переработавшего более старую, не дошедшую до нас «Книгу военных
действий и жития (пророка)» Ибн Исхака из Медины (704-767 или 768).
Культ камней и идолов существовал не только в Аравии, и его
распространенность объясняется не столь просто, как полагал
аль-Кальби. Но примечательно, что арабский историк и в то далекое
время искал естественную причину распространения фетишизма,
приписывания сверхъестественной силы камням и вытесанным из них
идолам. Отраженное в Коране, это заблуждение, порожденное отсталостью,
беспомощностью древнего человека в борьбе с природой, в пережиточных
формах дожило до последних десятилетий XX века. Достаточно вспомнить
почитаемые и в наши дни в исламе черный камень — аль-хаджар аль-асвад
— куски лавы или базальта метеоритного происхождения, теперь
вмурованные в восточную стену Каабы и скрепленные каменным барьером и
серебряным обручем на высоте полутора метров; камень «стояние
Ибрахима» — макам Ибрахим — во внутреннем дворе той же Большой
мекканской мечети, а также находящийся там же «счастливый камень» —
аль-хаджар аль-асъад, и т. д. Вера в магическую силу этих камней и
совершаемых к ним хаджжа и умры и других обрядов до сих пор
подогревается исламскими богословами, прибегающими в этих целях к
подновленным истолкованиям древних сказаний о пророке Ибрахиме и его
сыне Исмаиле, который почитается и в качестве родоначальника всех
северных арабов. А о черном камне и ныне сообщают как об окаменевшем
ангеле, спущенном из рая. Он-де в день страшного суда оживет и
предстанет в роли заступника за целовавших его верующих. Кстати, вся
видимая поверхность этого камня отполирована и почернела, по-видимому,
от бесчисленных прикосновений и поцелуев паломников.
Впрочем, очень рано среди мусульман возникло и скептическое
отношение к культу камней, проявилась его трезвая оценка. Даже то, что
черный камень ныне не целый, а состоит из трех сравнительно больших и
нескольких мелких искусственно скрепленных кусков, — следствие далеко
не одинакового отношения к этому фетишу со стороны верующих. Во всяком
случае, недоверие к чудесным возможностям черного камня, очевидно,
весьма рано приобрело влиятельных сторонников. Об этом говорит, в
частности, очень мягкое, своего рода «компромиссное» возражение
противникам его культа, с которым якобы обратился к черному камню Омар
ибн аль-Хаттаб, второй из четырех первых «праведных» халифов,
правивший в Медине в 634-644 годах. Он будто бы сказал: «Конечно, я
знаю, что ты только камень, который не может принести ни пользы, ни
вреда («так обычно характеризуются в Коране идолы», — добавил от себя
опубликовавший это изречение венгерский академик Игнац
Гольдциер, 1850-1921. — Л.К.), — и если бы я не видел, что пророк тебя
целовал, то я бы тебя больше никогда не целовал»[Goldziher I. Die
Heiligenverehrung in Islam. — Goidziher I. Muhaminedanische Studien.
Halle a. S., 1889, S. 369.].
Выдающийся арабский поэт и мыслитель Абу-ль-Аля аль-Маарри
(973-1057 или 1058) из Сирии в своем сборнике стихов «Обязательность
необязательного» («Лузум ма ля йалзам», или, короче, «Лузумийят»)
связал культ камней в Мекке с представлениями и обычаями разных
народов и с их религиями. Относясь к исламу как к одной из религий,
сменяющих в обществе с течением времени одна другую, Абу-ль-Аля был
чужд нетерпимости к другим вероисповеданиям. С завидной объективностью
он относился к заблуждениям последователей любой веры — христианства,
иудаизма, зороастризма и ислама. Он писал:

Твердят христиане: «Всесилен Христос».
Ну, как не дивиться той силе!
Какой бы всесильный безропотно снес,
Когда его смертные били!
Нам хвалят евреи свое божество,
О добром твердят Иегове.
Он добрый? Как странно! Тогда отчего
Он требует жертвенной крови?!
Обряды персидские дико смешны.
Царю удивляюсь Хосрову[Поэт имел в виду, очевидно,
древнеиранского шаха Хосрова II Парвиза, правившего в 591-628 гг.]:
Ведь, чтобы «очиститься», персы должны
Умыться… мочою коровы.
Разумностью, логикой веры своей
И ты не хвались, мусульманин!
В дороге пройдя мимо сотен камней,
Лишь в Мекке целуешь ты камень.
Религия хитрым сплетением слов
Силки для людей расставляет.
Различны силки — неизменен улов:
Глупец в них всегда попадает.

(Перевод В. Демидчика)

В культе мекканской Каабы (как, впрочем, и в культах других

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

В силу этого, несмотря на значительное распространение арабского
языка, разговорного и особенно литературного, противопоставление его
всем другим языкам долго не удержалось. Происходили существенные
изменения в политическом значении арабских халифов. Например, в
Багдаде халифы-аббасиды с 945 года, когда власть оказалась в руках
иранцев-бундов, и в 1055 году, когда их сменили тюрки-сельджукиды (до
распада государства Сельджукидов в 1118 г.), были лишены светской
власти. Поэтому и в таких произведениях, как известное нам
«Сиасет-намэ», написанное в XI веке на персидском языке и
приписываемое везиру двух сельджукских султанов Низам аль-мульку, о
языках стали писать более осторожно. Вот, например, изречение видного
мусульманского традиционалиста Хасана Басри (ум. в 728 г.): «Не тот
мудрый, кто больше знает по-арабски и владеет большим числом изящных
выражений и слов арабского языка; мудрец тот, кто сведущ в каждом
знании». Автор «Сиасет-намэ» счел уместным и сам добавить к этому
изречению: «Для сего годится всякий язык, который знаком. Если
кто-либо будет знать все предписания шариата и толкование к Корану на
языке тюркском, персидском или румийском (греческом или сирийском. —
Л.К.), а арабского не знает, все равно он является человеком
возвышенного знания. Конечно, лучше, если он знает арабский. Всевышний
ниспослал Коран на арабском, и Мухаммед Мустафа (то есть пророк,
избранник Аллаха. — Л.К.)… был арабоязычен»[Сиасет-намэ, с. 62.].
Так жизнь брала свое, воздействуя на сферу идеологии,
литературного языка, права, культа, вероучения. Даже такое
предписание, как пятикратность исполнения мусульманами ежедневной
молитвы (салат, намаз), которого нет в Коране, введено в ислам под
воздействием культов, распространенных в Иране. Далее мы увидим, что
влияние существовавших в древнем Иране представлений сказалось и на
картинах загробной жизни в Коране.
И все же наибольшее воздействие на ислам оказали древнеарабские
культы. Влияли на ислам и распространенные в Аравии чужеземные
религии, в том числе и зороастризм. Однако ни один из этих источников
не определил того нового, что проявилось в исламе, и прежде всего его
пропагандистского характера. В этом смысле исламу ближе всего было
христианство, последователи некоторых направлений и сект которого еще
задолго до возникновения ислама, как мы уже знаем, жили в Аравии.
Эту новую существеннейшую сторону ислама очень точно определил Ф.
Энгельс, подчеркнув непосредственную зависимость происхождения ислама
(как и других мировых религий) от изменений, совершавшихся в истории
народов, среди которых они возникли и развивались. «Великие
исторические повороты, — писал Ф. Энгельс, — сопровождались переменами
в религии лишь поскольку речь идет о трех доныне существовавших
мировых религиях: буддизме, христианстве, исламе. Старые стихийно
возникшие племенные и национальные религии не имели пропагандистского
характера и лишались всякой силы сопротивления, как только бывала
сломлена независимость данных племен или народов… Только по поводу
этих, более или менее искусственно возникших мировых религий, особенно
по поводу христианства и ислама, можно, сказать, что общие
исторические движения принимают религиозную окраску»[Маркс К., Энгельс
Ф. Соч., т. 21, с. 294.].
Изменения в общественных отношениях в Аравии, связанное с ними
образование нового политического объединения арабских племен, а затем
обширного раннефеодального государства — Халифата, начавшего широкие
завоевательные войны в странах Азии и Африки и спустя уже 30 лет
переместившего свой политический и частью религиозный центр в Дамаск,
а позднее в Багдад и другие важные средоточия экономической и
культурной жизни, — все это являлось теми «общими историческими
движениями», которые «приняли религиозную окраску» и привели к
развитию и оформлению идеологии ислама, начальные зерна которой
заложены в Коране.
Представлением, в значительной мере связывающим Коран с
христианством и частично, через влияние Ветхого завета, с иудаизмом,
является упоминавшееся нами учение о посланниках и пророках Аллаха.
Сказания о них занимают около четверти Корана, обычно сопровождаясь
обещаниями жестокой расправы с теми, кто не будет слушаться «вестников
Аллаха». Исходя из имен пророков и посланников и отдельных черт их
«жизнеописаний», обычно полагают, что едва ли не большинство сказаний
Корана — всего лишь слегка измененные «биографии», заимствованные из
более древних, чем ислам, чужеземных религий и их «священных книг».
Действительно, в Коране содержатся рассказы о посланниках или пророках
Аллаха, имена которых в большей или меньшей мере соответствуют именам
библейских пророков, патриархов и иных персонажей. В их числе: Нух
(Ной), Ибрахим (Авраам), Лут (Лот), Исхак (Исаак), Исмаил (Измаил),
Иакуб (Иаков), Йусуф, Юсуф (Иосиф Прекрасный), Муса (Моисей), Харун
(Аарон), Айюб (Иов), Дауд (Давид), Сулейман (Соломон), Илйас (Илия),
Иса ибн Марйам (Иисус Христос, Иисус, сын Марии), и без имени: Ибн
Марйам — Сын Марии. К ним в значительной мере искусственно притягивают
и таких пророков, как Идрис, Зу-ль-Кифль, Худ (Гуд), Салих, Шухайб
(Шохайб).
На самом деле едва ли не большинство пророков и посланников
Аллаха имеют в Коране и у его мусульманских комментаторов
«жизнеописания», во многом отличающиеся от соответствующих
«жизнеописаний» в Ветхом или Новом заветах. К тому же разница между
этими персонажами заключается далеко не в одних «жизнеописаниях».
Примером может служить Иса, Иса ибн Марйам Корана, в котором нередко
видят Иисуса Христа.
Мы еще остановимся на этом. Здесь же в отношении Исы — Иисуса
достаточно напомнить, что Коран отрицает христианское учение об его
«единосущности» с богом, как и вообще представление о «троице»
(4:169). По Корану, «богу несвойственно иметь детей» (19:36). И
«откуда у него будут дети», раз у него «нет подруги» (6:101;
72:3)[Впрочем, в шиитском направлении ислама, также опирающемся на
Коран, получило развитие сказание о непорочности, девственности Марии,
Марйам. «Равной Марии» и девственной (аль-батуль) шиитские авторы
называют Фатиму, дочь пророка Мухаммеда, жену халифа Али, мать
шиитских имамов Хасана и Хусейна.]. Утверждая, что «мессия — сын
божий», христиане, по Корану, «уподобляют себя неверным, бывшим

прежде». Ибн Марйам, как говорит Аллах в Коране, «он — только раб,
которому мы даровали милость и сделали его примером для сынов Исраила»
(К., 43:57, 59). Этот же Иса ибн Марйам — пророк и посланник (расуль)
Аллаха, предсказавший пришествие вслед за ним последнего посланника
Ахмеда, под именем которого, согласно, мусульманским комментаторам,
следует понимать Мухаммеда. «И вот сказал Иса, сын Марйам, — читаем в
Коране: — «О сыны Исраила! Я — посланник Аллаха к вам, подтверждающий
истинность того, что ниспослано до меня в Торе (в Пятикнижии, в Ветхом
завете. — Л. К.), и благовествующий о посланнике, который придет после
меня, имя которому Ахмад» (Ax-мед; К., 61:6).
Выступая против почитания Иисуса Христа как «сына божия»,
дословно «сына Аллаха», Коран неосновательно приписывает подобное
почитание также иудаизму. Читаем: «Иудеи говорят: Узайр
(предположительно Ездра, автор ветхозаветной «Книги Ездры» и
кодификатор Пятикнижия. — Л.К.) — сын божий», сын Аллаха (9:30). Но
Коран все же выделяет христиан (как и иудеев), из общей среды
многобожников. Желая оправдать положение, согласно которому Иса ибн
Марйам учит «правильно» — он даже якобы был послан богом для
«благовестия» о том, что после него придет пророк Мухаммед (Ахмед) и
лишь его последователи извратили истинный смысл этой проповеди, Коран
приписывает ему, мессии, следующие слова: «О сыны Исраила!
Поклоняйтесь Аллаху, господу моему и господу вашему!» Ведь кто придает
Аллаху сотоварищей, тому Аллах запретил рай. Убежищем для него —
огонь, и нет для неправедных помощников (заступников. — Л.К.)!» (К.,
5:76). Считая христиан, как и иудеев, «людьми писания» («ахль
аль-китаб»), надлежащим образом изложенного пророками и только позднее
искаженного их последователями, Коран принимает на себя миссию
исправления и этих извращений.
Наличие в Коране многих в той или иной мере подновленных старых
легенд и сказаний, как мы уже знаем, подчас вызывало нарекания и
возражения уже при его составлении. Это отражено в Коране, хотя его
авторы и расценивают такие возражения, как слова «неверных»: «Когда
читаются им наши знамения (аяты, стихи Корана. — Л.К.), они говорят:
«Мы уже слышали их! Если бы мы захотели, сказали бы такие же, как и
сии; это только истории о старине» (8:31). Хариджиты — последователи
одного из старейших направлений ислама — отбрасывают 12-ю главу Корана
(суру «Йусуф»), как имеющую характер любовного сказания. Между тем в
Коране этот сюжет назван «лучшим из рассказов», открытым в книге
Аллаха (12:3), и одновременно некой тайной или рассказом «про скрытое»
(К., 12:103).
Нет спору, что основной сюжет этой главы изложен на редкость
цельно. Но и в этой суре есть нарушения, следы «перетасовывания»
аятов, о котором мы уже упоминали. Так, довольно сторонним здесь
оказался 103-й аят со словами «про скрытое», по которому выходит, что
история о Йусуфе — Иосифе Прекрасном — была для тех, кто составлял
Коран, «одной из неизвестных повестей». В этой же суре есть аят 49,
судя по которому писавший его не знал и о зависимости урожая в Египте
от разливов Нила: он сводил все к отсутствию дождя. В переводе
Крачковского здесь лишь некая калька: «Потом наступит после этого год,
когда людям будет послан дождь и когда они будут выжимать». А у
Саблукова, которого порой обвиняют в буквализме, — более живая
картина: «После того наступит год, в продолжение которого жители этой
страны будут иметь много дождей и соберут виноград».
Наличие в Коране тех или иных старых сказаний не вызывает
сомнения, и у нас еще будет возможность на этом остановиться. Здесь же
коснемся вопроса, почему многие из этих сказаний находятся в тех или
иных версиях или вариантах в Библии и как это истолковывалось и
толкуется, как связано с искусственно выпячиваемым вопросом об авторе
(или авторах) Корана?
Прежде всего, немного истории.
Арабы и евреи — семиты. В племенах тех и других еще в далекой
древности возникло немало близких сказаний, мифов, легенд, имевших,
однако, у каждого из них свои неповторимые черты. С этими общими и в
не меньшей мере специфическими чертами двух самобытных народов,
отраженными во всех сферах жизни, в том числе в их литературах и
вероучениях, нельзя не считаться, обращаясь как к Библии, так и к
Корану. Очень важны в этом отношении соображения, высказанные в
переписке основоположников марксизма, относящейся к 1853 году. «Теперь
мне совершенно ясно, — писал Ф. Энгельс К. Марксу около 26 мая 1853
года, — что еврейское так называемое священное писание есть не что
иное, как запись древнеарабских религиозных и племенных традиций,
видоизмененных благодаря раннему отделению евреев от своих соседей —
родственных им, но оставшихся кочевыми племен. То обстоятельство, что
Палестина с арабской стороны окружена пустыней, страной бедуинов,
объясняет самостоятельность изложения. Но древнеарабские надписи,
традиции и коран, а также и та легкость, с которой распутываются все
родословные и т. д., — все это доказывает, что основное содержание
было арабским или, вернее, общесемитическим, так же, как у нас с
«Эддой»[«Эдда» — собрание мифологических и героических сказаний и
песен скандинавских народов; сохранилась в двух вариантах, относящихся
к XIII веку. Песни «Эдды» отразили состояние скандинавского общества в
период разложения родового строя и переселения народов. В них
встречаются образы и сюжеты из народного творчества древних германцев
(Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 28. Примечания, с. 607).] и германским
героическим эпосом»[Там же, с. 210.].
Естественно, что сказания об одних и тех же или близких по имени
и «жизнеописанию» персонажах, безотносительно к тому, имеют они
исторических прототипов или нет, сложившиеся у народов, родственных по
происхождению, но затем разошедшихся и проложивших каждый
самостоятельный путь развития, могут быть во многом несхожими. И если
у одного из них то или другое сказание записано раньше, а у другого —
позднее, то несправедливо, сравнивая их, отдавать первенство тому, у
которого оно зафиксировано в более раннее время. Объективное изучение,
казалось бы, должно исходить из равноценности любой версии, каждого
варианта и выявлять, какой из них и чем обогащает это сказание или,
напротив, обедняет его, что за национальный или племенной колорит в
нем отразился, а не из того, какой из вариантов раньше записан.
Последнее вместе с тем не означает, что время, обстоятельства и
характер любой записи, как и родственной ей версии или варианта, не
имеют значения. Однако, как это ни странно, при сравнении сходных
эпизодов из книг, признанных в различных религиях священными, эти,
казалось бы, логичные и гуманные требования, как правило, не
принимались и не принимаются во внимание. При сравнении коранических

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

природы, — писал В. И. Ленин, — это глупая побасенка… Никакого
золотого века позади нас не было, и первобытный человек был совершенно
подавлен трудностью существования, трудностью борьбы с природой»[Ленин
В.И. Полн. собр. соч., т: 5, с. 103.].
Позднейшее предание ислама развило учение об оставшемся позади
«золотом веке». Так, слова Корана о том, что Адам и его жена до
грехопадения не замечали наготы, послужили поводом для рассказа, будто
Адам был введен в рай в одежде. Аллах-де после сотворения и
одушевления Адама обрядил его в райские одежды, а ангелы, усадив на
трон, сто лет носили Адама на своих плечах по небесам. Затем Аллах
сотворил для Адама крылатую лошадь из белого мускуса, названную
Маймуна (счастливая); одно крыло у нее было из жемчуга, другое — из
коралла. Ангелы Джибриль, Микаиль и Исрафиль, усадив на Маймуну Адама,
вновь катали его по всем небесам. Нетрудно заметить, что в этом
предании, изложенном, например, в не раз издававшейся на арабском
языке книге «Дакакиль-ахбар ва хакаик аль-игтибар» кадия Аби Абдуллы
Кулаги, миф переплетен с элементами сказки, в жизни создателей которой
— кочевников лошадь имела большое значение. Свое желание возможно
скорее преодолевать пространство они выразили в красочном образе
крылатого коня (вспомним «тулпар» в сказках народов Средней Азии и
Казахстана).
Однако, если в народном творчестве этот сюжет, как правило,
возвеличивает творческие силы человека, его разум, благородство,
стремление к взаимной выручке, гуманность, то в Коране эти светлые
чувства затенены, принижены мыслью о том, что, сколько бы человек ни
старался, ничего хорошего он не создаст. Ибо, как гласит «слово
Аллаха», «знайте, что жизнь в здешнем мире есть обманчивая утеха,
обольщение, суетный наряд, тщеславие между вами, желание отличиться
множеством имущества и детей: она подобна тем произрастаниям при
дожде, которые собой пленяют земледельца, потом увядают, после того
видишь их пожелтевшими, напоследок делаются сухими стеблями… Жизнь в
здешнем мире есть только обманчивое наслаждение» (57:19-20).
Эти мотивы Корана отражают настроения людей, видевших, что народ
томится в нищете и голоде, тогда как захватившая власть знать чинит
насилие и самоуправство, поддерживает рабовладельцев и ростовщиков,
продажность и корыстолюбие. Но эти люди не находили выхода из тяжелого
положения. Такое случалось в истории разных стран и народов.
Обилие в «слове Аллаха» подобных настроений, связанных с
обещаниями близких перемен в жизни арабов и наступлением «конца мира»,
светопреставления, привело отдельных исследователей к выводу о том,
что Коран (за исключением тех его мест, которые имеют законодательный
характер и по времени своего происхождения являются более поздними)
есть новый «Апокалипсис», «откровение о конце мира». Этот взгляд
развит французским исламоведом Полем Казанова в его книге «Mohammed et
la fin du monde» (Paris, 1911) и затем нашел отражение в некоторых
работах упоминавшегося выше египетского ученого и писателя Таха
Хусейна. Любопытно в этом смысле и «важное примечание» А. Массэ,
сделанное им при анализе Корана периода «до хиджры» в книге «L’lslam»
(Paris, 1930, р. 82; ср. 2-е изд. русского перевода с 6-го
французского издания: Массэ А. Ислам. Очерк истории. М., 1963, с. 78):
«…прежде всего, главная идея Магомета была не провозглашением
единобожия, но объявлением приближения последнего часа…» На наш
взгляд, едва ли правильно отделять проповедь о «приближении последнего
часа», имевшую место в период возникновения ислама, от провозглашения
единобожия. К тому же мессианские и эсхатологические места Корана,
часть которых, безусловно, древнего происхождения, могли быть затем
усилены при его редактировании, расстановке в нем диактрических
знаков, оформлении как книги. Нужно иметь в виду, что ожидания
наступления «последнего часа» и связанных с ним крутых перемен не раз
были и позднее, например, вера в то, что Халифату арабов суждено
просуществовать лишь сто лет. Известно, что подобный «религиозный
психоз» наблюдался и в католических странах Западной Европы накануне
1000 года.
Как мы знаем, в Коране действительно говорится о «часе» и о том,
что он близок. «Я (Аллах. — Л.К.) готов его открыть, чтобы всякая душа
получила воздаяние за то, о чем старается!» (К., 20:15-16). Однако
история подтвердила, что не мотивы, связанные с ожиданием
светопреставления, содержавшиеся в проповедях пророков раннего ислама,
сплачивали и поднимали народ на борьбу против угрозы чужеземного ига,
за объединение арабских родов и племен, не они отражали процесс
«пробуждающегося арабского национального чувства»[Маркс К., Энгельс Ф.
Соч., т. 28, с. 222.], которое подогревалось вторжениями иноземцев на
земли арабов.
Безнадежность, отчаяние, мысли о том, что спасение и воздаяние
придут после смерти, никогда не поднимали на борьбу, не служили
надежной поддержкой людям. Если считать, что «жизнь ближайшая», то
есть единственная земная действительность, «только пользование
обманчивое», как написано в Коране (К., 57:19-20), то стоит ли за
обман бороться? Коран же эту мысль еще подогревает домыслом о том,
что, «кто желает посева для ближней (иначе говоря, земной жизни. —
Л.К.)… нет ему в последней (посмертной. — Л.К.) никакого удела!»
(К., 42:19). «О люди! — предостерегает Коран. — Бойтесь господа вашего
и страшитесь дня, когда родитель не возместит за ребенка и рожденный
(от него. — Л.К.) не возместит ничем за своего родителя! Поистине,
обетование Аллаха — истина; пусть же тебя не обольщает жизнь
ближайшая…» (К» 31:32-33), — эта единственная земная жизнь.
По Корану получается, что призвание человека не в труде, который
был бы полезен ему, его семье, роду, племени, нации, всему обществу,
не в совместной борьбе людей разных народов и стран за лучшую жизнь, а
в том, чтобы, безропотно перенося любые невзгоды, беспощадный гнет
эксплуататоров, обратить свои помыслы на личное «спасение» в загробной
жизни, которая якобы наступит после смерти. Не к такому ли идеалу
зовут те, кто, подобно, например, Абу-ль-Караму аль-Андарасбани,
богослову и мистику, составившему на арабском языке биографический
словарь аскетов и подвижников, которые «словом и делом выражали полное
равнодушие к земным благам… старались меньше и реже есть, пить,
спать, улыбаться и даже разговаривать, больше молиться, плакать и

уединяться»? Один из них даже «по 10 лет не улыбался, другой проводил
все ночи в молитвенных бдениях, третий роздал все деньги и отпустил на
волю рабов (выходит, был рабовладельцем! — Л.К.), четвертый упорно
отказывался от должности судьи, пятый не обратил внимания на
землетрясение во время молитвы и т. п.»[Халидов А.Б. Биографический
словарь ал-Андарасбани. — Письменные памятники Востока. 1971. М.,
1974, с. 147.].
Аль-Андарасбани жил в Хорезме в XII веке. Однако факты, подобные
описанным им, встречались и значительно позднее. Даже и пишущий эти
строки помнит описанный в газете случай, как в Казани в 1926 году
обворовали квартиру в присутствии хозяйки-мусульманки,
воспользовавшись тем, что она в силу своей религиозности, стараясь не
нарушить предписаний шариата, не прекратила исполнявшегося ею намаза,
молитвы[См.: Климович Л. Классовая сущность ислама. — Антирелигиозник,
1927, э11, с. 23.].
Отпускали рабов, крепостных перед смертью порой и люди, не
отличавшиеся религиозностью, по своему великодушию, из гуманных
соображений. У Андарасбани же восхваляется случай, вызванный
эгоистическими мотивами, ожиданием посмертного воздаяния, то есть та
сторона религии, которая с позиций человеколюбия неизменно осуждалась.
Вот что писал основоположник турецкой революционной поэзии Назым
Хикмет (1902-1963) в автобиографическом романе «Романтика», поясняя,
почему его главный герой Ахмед порвал с исламом.
«После окончания школы-интерната — там молитвы и соблюдение поста
были обязательными — я бросил и намаз и пост. Да и Коран-то никогда
толком не мог прочесть… Но я был набожным. Говоря точнее, я даже и
не думал о том, что бог может и не существовать. Потом однажды я
подумал, что верующие совершают благие дела лишь в надежде на награду
от господа бога, в надежде на то, что они попадут в рай, обретут
бессмертие. А грехов они избегают потому, что боятся наказания, боятся
угодить в ад. Меня, словно сам я никогда не был верующим, поразила эта
неволя, на которую обрекает себя каждый верующий, поразил их эгоизм.
С тех пор по сей день Ахмед старался делать все свои дела, не
заботясь о награде и не опасаясь наказания»[Хикмет Н. Романтика. М.,
1964, с. 11.].
Мотивы принижения земной жизни, обещаниями сладостной посмертной
пронизывают весь Коран. «Здешняя жизнь — только игра и забава; будущее
жилье лучше для тех, которые богобоязненны» (К., 6:32); «О народ мой!
Ведь эта ближняя жизнь — только пользоваиие, а ведь будущая — дом
пребывания» (К., 40:42): «…они радуются ближней жизни, но жизнь
ближайшая в отношении к будущей — только временное пользование!» (К.,
13:26).
Судя по Корану, большое внимание этим мотивам уделялось потому,
что такие утверждения проповедников ислама встречали резкие возражения
со стороны слушавших их в Мекке и Медине не только многобожников, но и
людей, которых именовали дахритами (дахрийа). Это были люди,
отрицавшие загробную жизнь, считавшие, что есть только одна земная
жизнь, ограниченная для каждого человека определенным периодом: «губит
нас только время» (К., 45:23). В 17-й суре Корана, относимой к
объявленным пророком Мухаммедом в Мекке, читаем и о том, что
«большинство людей не хотят принимать, единственно из-за неверия»,
«различные примеры», которые приводятся им проповедником. Они говорят:
«Никогда мы тебе не поверим, до тех пор, пока ты не изведешь из земли
источника, или не будет у тебя сада из пальм и виноградных лоз, и
посреди него не велишь течь ручьям, или не извергнешь на нас неба, как
ты утверждаешь, кусками[Имеются в виду метеориты, или болиды,
появление которых, как следует из Корана, считалось проявлением гнева
бога, его кары (см. 34:9 и др.).], или не приведешь Аллаха с ангелами,
или не будет у тебя дома из золота, или не поднимешься на небо. И мы
не поверим до тех пор твоему восхождению, пока не ниспошлешь к нам
оттуда книгу, которую мы сможем прочитать» (17:91-95).
Эти настойчивые возражения проповедникам новой веры перекликались
с вольнодумными традициями, возникшими задолго до ислама и отраженными
в ряде памятников Древнего Востока, таких, как клинописные таблички
Ниневийского архива, «Песнь арфиста» из Древнего Египта,
многочисленные философские сочинения Древней Индии и т. д.
Так, в Древнем Египте написаны произведения, в которых высказано
неверие в существование загробного царства и вечной жизни, люди
призываются к наслаждению всеми радостями здесь, на Земле. Умерев,
говорит поэт, «никуда ты не выйдешь, чтобы увидеть солнце». Подобная,
в основе своей вольнодумная, атеистическая мысль выражена в
стихотворении, созданном в Древней Индии:

Пока живем, да будем счастливы!
Того тут нет, кто не помрет.
Когда же он помрет
И в пепел обратится, —
Откуда вновь ему явиться?

Академик Ф.И. Щербатской (1866-1942) писал о философах Древней
Индии: «Нигде, пожалуй, дух отрицания и возмущения против оков
традиционной морали и связанной с ними религии не выразился так ярко,
как среди индийских материалистов»[Щербатской Ф.И. К истории
материализма в Индии. — Восточные записки. Л., 1927, т. 1, с. 1.]. В
подтверждение своей мысли он приводит красноречивые «стихотворные
тезисы индийского материализма». Например:

Три автора составили священное писание,
Их имена суть шут, обманщик, вор.

«Большинство индийских философов… были убеждены, что никакого
бога вообще не существует, и активно стремились доказать это», — пишет
видный современный философ-марксист Индии Д. Чаттопадхьяя. Мыслители
Индии, продолжает он, создали произведения, которые «без преувеличения
можно назвать самой богатой атеистической литературой древнего и
средневекового мира»[Чаттопадхьяя Д. Индийский атеизм. Марксистский
анализ. М., 1973 с. 23.]. Те же тенденции можно наблюдать и во многих
произведениях, созданных в странах распространения ислама. Тем более
что и здесь они опирались на опыт народа, на его повседневные
наблюдения, расширявшие кругозор, повышавшие и углублявшие
аргументацию авторов этих произведений.
Возражения в Коране могли исходить от людей, знавших легенды
проповедников зороастрийской религии, которые утверждали, будто в

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

религиозных центров Аравии конца VI и первых десятилетий VII века) на
первое место выдвинулся бог Аллах, имя которого образовано от
арабского слова «илах» — божество и определенного члена «аль»
(альилах) или от арамейского «алаха». Это был древний бог племени
курейшитов, занявший господствующее положение среди богов зависевших
от них арабских родов и племен. По мнению академика В.В. Бартольда
(1869-1930), возможно, что находившийся в доисламской мекканской Каабе
самый большой идол «Хубал и мусульманский Аллах — одно и то
же»[Бартольд В.В. Сочинения. М., 1966, т. 6, с. 87.].
Отождествление не случайно. Скорее всего оно отражает обычай,
подобный древнему восточносемитскому: «Первоначально восточные семиты
называли, по-видимому, главного родового или племенного бога не
собственным именем, а словом «хозяин», «господин» («ба’ал», акк.
«бел»)…»[Дьяконов И.М. Народы древней Передней Азии. —
Переднеазнатский этнографический сборник, I (Труды института
этнографии им. Н.Н. Миклухо-Маклая. Новая серия, т. XXXIX). М., 1958,
с. 47, 55. Культ Хубала был известен еще в Набатейском царстве — одном
«из самых древних и (до возникновения Арабского халифата) значительных
арабских государств на территории Передней Азии» (в пределах
современной Иордании). Бог Хубалу назван здесь «в погребальной
надписи… из Хегры (1 г. до н. э.)». Сохранилось «также имя
собственное Бен-Хубалу — «сын Хубалу» (Шифман И.Ш. Набатейское
государство и его культура. Из истории культуры доисламской Аравии.
М., 1976, с. 5, 99).] Обращение к богу, занимавшему в Каабе
«центральное положение» со словом «Хубал» — «Ху (в) бал» могло иметь
сходное значение. Кстати, местоимение «хуа» — он со значением
«истина», «бог», «Аллах» и теперь можно видеть начертанным по-арабски
на стенах многих больших и малых старых мусульманских храмов. Отсюда
понятно, почему Коран, даже перечислив трех древнеарабских богинь, о
Хубале промолчал. Вместе с тем академик Бартольд имел все основания
отметить, что древние арабы к помощи Аллаха прибегали преимущественно
во время поездок по морю. «В Коране несколько раз говорится, что люди,
когда их настигает буря на море, призывают Аллаха и дают обет искренно
служить ему, но, когда они благополучно высаживаются на берег,
забывают о своем обете и снова начинают служить идолам»[Бартольд В.В.
Сочинения, т. 6, с. 638.].
О значении, придававшемся культу Аллаха, говорит и тот факт, что,
согласно мусульманскому преданию и наиболее ранним биографам пророка
Мухаммеда (Ибн Исхак, Ибн Хишам), его отец носил имя Абдаллах, что
буквально значит «раб Аллаха». А божества племен, зависевших от
курейшитов, выдавались за «детей Аллаха». Так, его дочерьми
назывались, например, богиня племен хавазин и сакиф аль-Лат (иначе —
Илат) и аль-Узза, о которой, как и еще об одной богине арабских
племен, сказано в 53-й суре Корана. Так, Аллах занимает место
всевышнего бога — Аллах таъала.
Но Коран — произведение, в котором отражены патриархальные устои.
Ко времени возникновения ислама в хозяйстве древнего араба-кочевника
женщина играла все более подчиненную роль. За счет принижения женщины,
занятой в основном домашним трудом, возвысилось общественное положение
мужчины. Счет родства стал вестись по мужской линии, и религиозные
сказания говорили о мужских божествах и духах как об имеющих
наибольшее влияние и силу.
Коран отвергает мысль о возможности существования у Аллаха
дочерей, в том числе богинь аль-Лат и аль-Уззы и богини
Манаты — йасрибских племен аус и хазрадж, прежде всего потому, что
допущение этого предположения было бы несправедливо по отношению к
Аллаху. Ведь люди, гордясь своим потомством, о дочерях стали
умалчивать.
«Видели ли вы, — замечает в связи с этим Коран, — ал-Лат, и
ал-‘Уззу, и Манат — третью, иную?[Комментируя это место Корана,
академик И.Ю. Крачковский (со ссылкой на: Jeffery A. The Foreign
Vocabulary of the Qur’an. Baroda, 1938, p. 27) отметил, что «Аллат,
Мануту, Хубалу — набатейские божества» (Коран. Перевод и примечаниям.
Ю. Крачковского, с. 602). Однако на Арабском Востоке получил
распространение другой взгляд на названные доисламские божества, — по
которому «Хубал, Узза и аль-Лат по своему происхождению из Вавилонии»
(Fund Safar. Mosul Museum and its Antiquities. Baghdad, 1958, p. 9)]
Неужели у вас (дети. — Л.К.) — мужчины, а у него (Аллаха. — Л.К.) —
женщины? Это тогда — разделение обидное! Они — только имена, которыми
вы сами назвали (их, этих богинь. — Л.К.), — вы и родители ваши. Аллах
не посылал с ними никакого знамения. Они (арабы, почитающие
вышеперечисленных богинь. — Л.К.) следуют только предположениям и
тому, к чему склонны души, а к ним уже пришло от господа их
руководство» (К., 53: 19-23). Последним Коран намекал на изрекаемые
пророками откровения.
В образах бога, созданных воображением верующих разных стран,
всегда отражаются особенности их жизни. Человек наделял своими чертами
и свойствами бога. Из таких антропоморфных представлений об Аллахе
исходит довод, приведенный в 101-м аяте 6-й суры Корана, гласящий, что
бог не мог иметь детей потому, что «не было у него подруги», жены.
Впрочем, возможно, это аргумент не только против почитания
древнеарабских богинь, но и против догматов христиан, живших в Мекке,
Насрибе и других местах Аравии, против их культа Марии (Марьям,
Марйам) как богородицы.
Вообще в Мекке, едва ли не важнейшем торговом,
социально-экономическом и религиозном центре Аравии, в то время
появились люди, в той или иной мере отражавшие взгляды и устремления
жителей всего аравийского региона, а частично и соседних стран.
Одновременно здесь создались весьма благоприятные условия для раннего
пробуждения вольномыслия, появления людей, скептически относящихся к
старым политеистическим верованиям с их громоздким культом и
обращавшихся к монотеизму. Вместе с тем они не принимали взглядов,
которые распространяли среди арабов полуострова христиане, иудеи и
зороастрийцы, не исключая и тех, кто бежал в Аравию от преследования
иноверцев и «еретиков» в странах, где господствовали Византия и Иран.
Эти арабы, отказавшиеся от местного политеизма и религий иноземцев,
являлись сторонниками движения ханифов — искателей истины,

выразителями идей раннего арабского монотеизма — ат-таухида.
Среди искателей и проповедников истины, выражавших идеи
политического объединения арабских племен, были лица, которые выдавали
себя за пророков — наби. По их словам, истина, которую они возвещали,
внушалась им верховным божеством. В Мекке таким пророком был курейшит
Мухаммед, выходец из древнего, но обедневшего рода хашим, в руках
которого находились ключи храма Каабы. Рано осиротев, он нанялся
пастухов, затем стал приказчиком, сопровождавшим торговые караваны;
позднее, женившись на богатой вдове Хадидже, Мухаммед вел ее торговое
дело. Он, по-видимому, с детства был воспитан в традициях мекканского
культа Каабы, а затем в той или иной степени стал разделять взгляды
ханифов. Начало его проповеднической деятельности, как уже отмечалось,
обычно относят, в соответствии с мусульманской традицией, к 610 году:
Мухаммеду к этому времени было уже около сорока лет. В эти годы
движение ханифов стало известно в ряде мест Аравии.
Одним из наиболее ранних представителей этого движения вне
Хиджаза являлся пророк Маслама, известный затем под
насмешливо-уменьшительным прозвищем Мусейлима. Он происходил из
арабского племени ханифа в богатой восточноаравийской земледельческой
области Йемама. Согласно преданию, Мусейлима прожил свыше ста лет и
был убит в 633 году во время карательной экспедиции, посланной первым
«праведным» мусульманским халифом Абу Бекром. По эпитету бога,
которого проповедовал Мусейлима, его самого называли Рахманом —
«милостивым». Вероятно, в связи с этим в Коране о проповеди пророка
среди курейшитов говорится: «Когда бывает сказано им: поклоняйтесь
Рахману, они тогда говорят: «А что такое Рахман? Станем ли поклоняться
тому, кому ты повелеваешь нам?» и еще дальше убегают» (25:61). А более
поздний мусульманский автор Ибн Хишам в упоминавшейся нами «Книге
жития посланника Аллаха» приводит предание, в котором проповедь
Мухаммеда уже ставится в прямую связь с пророком из Йемамы; лишь его
имя подменено именем проповедуемого им бога. «Нам известно, — говорят
курейшиты Мухаммеду в названной «Книге жития», — что этому обучает
тебя некий человек из Йемамы, по имени Рахман»[Полностью предание см.
в хрестоматии «Происхождение ислама» (М.-Л., 1931, с. 99-100).].
Эпитет «Рахман» позднее стал одним из девяносто девяти имен Аллаха;
слово «рахман» употребляется и в одной из повседневных основных формул
ислама, с которой начинаются все главы Корана, за исключением девятой:
«Бисми-ллахи-р-рахмани-р-рахим», то есть «Во имя бога, милостивого,
милосердного».
Этому не помешал и тот факт, что проповедником бога Рахмана был
не только Маслама (Мусейлима) в Йемаме, но и действовавший
одновременно с ним пророк Асвад в Йемене, на юго-западе Аравии. Он
также именовался «посланником Аллаха» и приобрел там, хотя и
ненадолго, немалую политическую и военную власть. Высоким положением
пользовалась и пророчица Саджах из племени темимитов на севере, в
Месопотамии (в Джезире), с которой Мусейлима вынужден был заключить
договор. По нему «Саджах получила половину урожая Йемамы; кроме того,
Мусейлима обязался выдать ей вперед часть урожая будущего года; для
сбора этого хлеба она оставила отряд, а с остальными своими
приверженцами вернулась в Месопотамию»[Бартольд В.В. Сочинения, т. 6,
с. 568.].
Как полагал академик Бартольд, пророчица Саджах явилась в Йемаму
«исключительно для опустошения богатой области»[Там же.], и явно эта
ее цель не была секретом для Мусейлимы, постаравшегося поскорее от
Саджах избавиться.
Мусейлима, как и Асвад, Тулейха (еще один пророк из Центральной
Аравии), Саджах и другие пророки и пророчицы появлялись перед
верующими с закрытыми лицами, а во время молитвы, впадая в транс,
закутывались в плащ или в более плотную одежду. Все это были хорошо
усвоенные ими ритуальные приемы, которые они, по-видимому, не раз
совмещали с трезвым расчетом… Не случайно и в Коране, в целом очень
высоко оценивающем роль пророков, упоминаются и такие из них, что
измышляли ложь, обманывали верующих, заявляя, будто им «ниспослано
откровение». Коран клеймит таких пророков как гнусных обманщиков:
«Есть ли кто нечестивее того, кто выдумывает ложь, ссылаясь на Аллаха,
или говорят: «Мне было откровение», тогда как ему никакого не было
откровения?» (6:93).
Впрочем, это категоричное заключение не касалось старого приема,
восходящего, вероятно, к шаманским культам и не раз использовавшегося
и теми, кто выступал как пророк. Речь идет о закутывании, завертывании
в одежду, что вызывалось, по-видимому, кризисным психическим
состоянием, назреванием проповеднического экстаза, понятными людям
того времени. Коран о подобном состоянии говорит в сурах 73 и 74
приподнято, но рассудительно, как о чем-то само собою разумеющемся в
пророческой практике. В начале суры 74 — «Завернувшийся», которая
мусульманскими традиционалистами и европейскими исследователями
считается одной из старейших, читаем: «О завернувшийся! Встань и
увещевай! и господа твоего возвеличивай! и одежды твои очисть! И
скверны беги!» (К., 74:1-5).
Как не вспомнить здесь слова Ф. Энгельса о том, «раз возникнув,
религия всегда сохраняет известный запас представлений, унаследованный
от прежних времен, так как во всех вообще областях идеологии традиция
является великой консервативной силой»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч.,
т. 21, с. 315-316.].
Период пророческих выступлений в Аравии, как следует из Корана и
позднейших арабских преданий — Сунны, являлся временем острой
социальной борьбы. Ее осложняли углубившиеся социальные противоречия,
когда наряду с родо-племенной знатью, ростовщиками и богатым
жречеством появились саълуки — люди, лишенные средств производства,
бедняки, обремененные долгами. А в домашнем хозяйстве, скотоводстве,
на оросительных работах и как воины, охранявшие торговые караваны,
использовались рабы, ввозившиеся из Африки. He утихали и стычки
кочевников и оседлых, раздоры между ремесленниками и торговцами,
земледельцами и скотоводами, да и неоднократные вторжения чужеземцев
со стороны Ирана, Византии и их сателлитов.
Зревший среди арабов протест против господства старых
общественных устоев, которые сковывали развитие производительных сил,
а также против угрозы нашествия чужеземцев (она с новой силой
ощутилась в начале VII века, когда полчища Ирана обрушились на
прилегающие к Аравии области Византии) был побудительной причиной
новых идейных течений у арабов. В соответствии с условиями времени они
приняли характер религиозных монотеистических учений, то есть были
связаны с уже известной нам проповедью ханифов.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45