Рубрики: РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

книги про религию

Новая библейская энциклопедия

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

живого звука дарила нам способность к обновлению пропитавшихся
за день спермой, ужасом и дешевым братством душ. Ибо ночь,
служившая вратами следующего дня, жаждала сокрушать невинность,
пусть и вернувшую себе прежний лоск путем неправедного
колдовства.
Проекция моего взгляда, устремленного к Наставнику, всегда
— снизу вверх, из бездны желаний к вершине кенозиса. Я не
представлял, и не представляю себе сейчас общение с людьми,
инфицированными вирусом истины, в горизонтальной проекции.
Только снизу вверх, с неизменными — подобострастием и
слабоумием внизу и губительной прелестью откровения вверху.
Таков закон, столь же очевидный, как и то, что пространство
между пастырем и стадом сплошь и рядом усеяно рытвинами
метаморфоз.
Когда Наставник покидал трибуну пророка и снисходил к нам,
то его незамутненный образ стремительно преображался в нечто
тусклоубогое и снедаемое азартом животных страстей. Однажды я
швырнул в него камнем, дабы отогнать от златокудрого пацана с
фигурой Эрота, крайнюю плоть которого он, стоя на четвереньках,
пытался схватить зубами. В другое его пришествие мне довелось
наблюдать, как несколько девиц, явно злоупотребивших дарами
Бахуса, справляли малую нужду непосредственно на горячо чтимую
грудь. Наставник же при этом, беспорядочно размахивая руками,
изображал радостную прыть птиц безумия и дребезжащим голосом
возглашал сакраментальное приветствие, отворявшее вход в каждую
из его проповедей: «Братья и сестры! Я дивный смарагд,
заключенный в оправу, сотворенную повелителем наслаждения из
отбросов ваших тел. Следуйте за мной и я завлеку выхолощенную
сущность ваших душ в Храм истинной веры, где приносят жертвы
единственному Богу — Пустоте!»
Мне иногда представляется, что я тогда был весьма близок к
тому, чтобы узреть в каком-либо из ночных кошмаров сей
пресловутый Храм Пустоты. Быть может в этом и заключалась
единственная возможность обрести покой, но, увы, неведомая сила
вновь сорвала меня с места и погнала пожухлой листвой по
дорогам и весям империи.
Я оставлял город с чувством полного безразличия к тому,
что уже случилось со мной, и к тому, что еще должно было
случиться. Несомненно, это было предчувствием моего нынешнего
состояния, прозрачным намеком на состояние любого из бродяг,
когда тот неожиданно обнаруживает, что бесчисленное количество
пройденных им дорог давно соединились в едином круге довлеющего
пути, неспособного породить даже неизвестность. Путь-ничто —
его нельзя назвать даже путь в никуда — пустота, от которой я
тогда попытался сбежать.
Несколько лет, последовавших за бегством из города
Наставника, проминули в эфемерном мареве, неверном сумраке
которого мне чудовились ускользающие тени необычайно важного
знака. Правда, наступали редкие моменты, когда торжествовала
трезвость рассудка — они были подобны горькому похмелью — и
тогда со всей четкостью, возможной лишь в русле депрессивного
состояния, я осознавал тщетность моих усилий. Что я пытался
найти? Какие извивы, едва угадываемые очертания, блики,
неизведанные паузы, болезнетворные видимости застывшие,
стремительные, обескровленные, не ветром, почти во сне должны
были обрести постигаемое естество. Какое?
Погруженный в тяжкий омут поисков чего-то совершенно
зыбкого, я прибыл в Карию, где на подступах к Эфесу из-за спины
меня окликнул насмешливый голос: «Путник, ты подобен горному
козлу». Я обернулся и узрел свое точное отображение — человека,
изношенного многодневной дорогой, он же, насладившись моей
первой реакцией на его наглые слова, продолжил тем же
издевательским тоном: «Именно горному козлу, лелеющему мечту
взобраться на заповедную вершину. И что же он увидит,
взобравшись туда? Лишь зияющую пасть горного провала, готовую
заглотить его козлоногую душу. Иди со мной и я выведу тебя на
столбовую дорогу, ведущую в город радости и отдохновения». Я до
сих пор хорошо помню, как мой мозг пронзила молния двоякой
мысли:
вечный закон … убивает
здесь?! Среди потуг на столичный блеск замкнутая бренность
и следом накатилась волна щемящей тоски, но не смотря ни
на что я с тупой покорностью последовал за неизвестно откуда и
куда явившемся Проводником.
В Эфесе мы остановились в доме человека по имени Онисифор.
Мой Проводник, которого иначе, чем бесконечно-болтливая
субстанция, я определить не могу, непрестанно за мной шпионил.
При этом, совмещая полезное с приятным, он самым бесцеремонным
образом обдавал меня с головы до пят помойной затхлости
историями, анекдотами и казусами, имеющими то или иное
отношение к обитателям дома, как я понял, связанным между собой
узами сектанства. Особенного же пиетета и не меньшей
двусмысленности он достигал в сообщениях о хозяине дома —
Онисифоре, из которых я уразумел лишь то, что Онисифор в свое
время оказал ряд ценных услуг некоему Павлу, человеку с
безусловным авторитетом среди членов данной секты. И теперь,
как любил повторять Проводник — настал час собирать камни:
Павел должен был в скорости прибыть в Эфес для того, чтобы
возвести Онисифора в своеобразное подобие жреческого сана, в
результате чего станет фактическое главенствование последнего
над местной общиной. Событие, вызывавшее разно- и кривотолки
среди сектантов.
Меня весьма поражала атмосфера исступленности, витавшая
под крышей этого чахлого домишки, которая причудливым образом
переплеталась с самым что ни на есть топорным прагматизмом.
Здесь ежеминутно сокрушались о своей никчемности и славословили
в адрес неведомого бога, заверяя его и себя, что все — от

мизинца на левой ноге до сияющего великолепием храма Артемиды
(кстати, храм являлся объектом постоянных и злобных нападок)
принадлежит ему, и в то же время повседневная жизнь строилась
на фундаменте сухого расчета. Это тем более показалось
забавным, когда я узнал, что окружающие меня люди свято веруют
в то, что их бог в недалеком будущем, а точнее, совсем скоро
явится на землю и остановит бег беспощадного времени.
Прелестная и наивная мечта. Но надо сказать, что именно после
того как я узнал об этом милом заблуждении, мое сердце
исполнилось сладкотихой печали и я на некоторое время забыл о
своих блужданиях в потемках сокровенных тайн.
Примерно через месяц после того как Проводник привел меня
в дом Онисифора, в Эфес прибыл Павел. Это была торжествующая
личность с ярко выраженными признаками семитского
происхождения. Сразу по прибытию он произнес в местной синагоге
пламенную антиэллинистическую речь (явно подготовленную заранее
и с потугами на програмность), вызвавшую бурный восторг среди
чествовавшего его появление в Эфесе народа. Тут же не отходя от
синагоги был организован сеанс целебной магии. Несколько
местных врачевателей попытались вступиться за честь ремесла, но
Павел сокрушил все их доводы блестящими исцелениями двух
прокаженных и немого. Более того, после его благословения,
златокудрый мальчуган с фигурой Эрота совершил не меньшее чудо,
исцелив свою бабку — слепую от рождения. В воздухе витал запах
ликования, готового разлиться во все стороны грязевыми струями
впавшей в экстаз толпы. И среди этого всепобеждающего свиста
крыльев восторга я неожиданно услышал удрученный лепет
Проводника: «Нужно бежать на остров… нужно бежать…» Не знаю
почему, но в одно мгновение меня проняла жалость к этому
человеку, я даже попытался выдавить из себя слова сочувствия,
но он лишь злобно фыркнул и поспешил укрыться в чьих-то
радостных объятиях.
Следующим пунктом праздничной программы был ужин в доме
Онисифора, где уже в полной готовности томились под бременем
яств и вина деревянные столы, установленные в виде незамкнутого
четырехугольника. К трапезе были допущены немногие — особо
приближенные да ретивые — ибо разместить всех желающих не было
никакой возможности. Так как я пользовался гостеприимством
этого дома, то и мне было дозволено со всей приличествующей
моменту скромностью примоститься в конце одного из столов.
Прежде, чем приступить к еде, Павел затянул здравицу
своему богу — традиция, в менее торжественном исполнении, мною
уже хорошо изученная. Будучи то ли слишком голодным, то ли в
плену назойливых мыслей, я с трудом улавливал, о чем говорил
Павел, единственное, что врезалось в память, это загадочные
параллели между вином и кровью, хлебом и телом. Замечательным
было то, что тут не имелось в виду иносказание, метафора, а
утверждался с твердокаменной неизбежностью свершаемый в сию
минуту, или должный свершиться, таинственный обряд претворения
вина в кровь и хлеба в тело, насколько я понял, человеческие и
связанные через поедание с высшей благодатью. Все это было
настолько удивительным, что у меня к горлу подкатил ком
тошноты, за которым следом нахлынул ужас перед непостижимым
великолепием тайных знаков. В одну секунду все было кончено:
моя душа покинула радостные стези умиротворения и взалкала о
мрачных глубинах сокровенного знания.
Кошмар продолжился ночью. Погружаясь в пьянодремотную
зыбь, я почувствовал, как в окрестностях мозга уже клубятся
дымчатые тени отвратных видений, готовые обрести плоть и
проникнуть разящим жалом в мозг. Всю ночь то, чем я был во сне,
растекалось над бесплодной сушей, объятой жаждой бесчисленных
свойств: оплодотворения болью, триумфа стали, восхода черной
луны, новейших опытов о человеческом разумении, резвых
иберийских ног, рэйва в доме Астерия, полуденной злобы фавна,
бодрствования в красном теремке, этикета навязанного
герметическим способом, чудес, трактуемых как органон
предательства, гибельного слюневыделения, обладания
царевной-несмеяной а) на морском кладбище б) в дружеской роще
в) под пальмой последний вариант) то никнет в зеркале рабыней
длинноглазой то воду для цветов держа стоит над вазой то ложу
расточив всю чистоту перстов приводит женщину сюда под этот
кров и та в моих мечтах благопристойно бродит сквозь мой
бесстрастный взгляд бесплотная проходит как сквозь светило дня
прозрачное стекло и разума щадит земное ремесло, прискорбной
влаги, философумене, pseudodoxia epidemica, deutsches reduiem,
blut und boden, tsim-tsum откройся. Где из недр жажды восходил
над камнями пустыни едкосолнечный зойк устами Проводника
обреченный заполнять лучистым гноем раковины внутреннего слуха
«Возжелай мясо своего Спасителя!» из каждой трещины под каждым
камнем юркими ящерицами испуганно мечась в безмерном
предвкушении боли страха притворства разума на стремительных
колесницах к Проснись!
Час пробуждения, словно поблекшее звено в сверкающей
позолотой цепи кошмаров, не принес облегчения — он был наполнен
раздражающей многоголосицей и странными личностями,
слонявшимися по дому. Спросонья мне представилось, что эти люди
закутаны в удушливый ореол — тусклый и подавляющий, развеять
который мог только истошный вопль — чистый и пронзительный, но
враг мой, язык, сподобился лишь уткнуться в пересохшее небо, в
результате чего родился сдавленный хрип и стыдливо сползла по
щеке слеза бессилия. «Обречен», — заныло жалостливой свирелью
внутри; «обречен», — отозвалось на терцию выше, где-то еще
глубже; «обречен», расползлось умирающим эхом по самым дальним
углам. И следом нахлынула, пошла гулять по телу плясовая дрожи.
Пытаясь приглушить похмельную тоску, я выполз во двор.
Конечно же, там, чего еще можно ждать от такого сорта людей, не
ведая усталости и сомнений, уже орудовал Павел. Не знаю почему,
но и в этот раз я почти совсем не различал его речей: он
исправно открывал рот и издавал звуки, но мне доставались лишь
искореженные обломки его словесных конструкций.
Ближе к полудню двор превратился в кишащую червивыми
разговорами массу людей. Несколько человек из числа блуждавших
утром по дому (их легко было опознать по крикливой расцветке и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Новая библейская энциклопедия

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

неприличному покрою одеяний) устроили перебранку с Павлом,
которая довольно быстро превратилась в вялотекущее переливание
из пустого в порожнее. Создавалось впечатление, что всем уже
давно ясно, и все чего-то с нетерпением ждут.
Ситуация сдвинулась с мертвой точки, когда во двор стали
сносить папирусные свитки и даже пергаментные кодексы, сваливая
их без разбора в две или три большие кучи. За несколько часов
прилежной работы скопилось огромное количество книг, среди
которых я обнаружил изумительной красоты кодекс с
анакреонтической поэзией. Были там также «Тимей» и другие
диалоги Платона, «Аргонавтика» Аполлония Родосского, «О
величине и расстоянии Солнца и Луны» Аристарха из Самоса,
«Причины» Каллимаха и элегические стихотворения его
многочисленных эпигонов, стилизации Катулла, «О невероятном»
Гераклита Темного, апории Зенона, комментарии Макробия, «Ослы»
и «Тринуммус» Плавта, свитки с поэзией Сапфо, Вакхилида,
Вергилия. В толпе утверждали, что в итоге книг оказалось на
сумму в пятьдесят тысяч драхм. С первыми сумерками все это было
предано огню в обрамлении радостных возгласов. Возбужденные
видом долгожданного пламени мальчишки, не взирая на
подзатыльники и излишне суровые окрики взрослых, выхватывали из
костра горящие рукописи и бросали их со свистом вверх,
высвечивая потемневший небосвод феерическими дугами.
Подобные дуги пролегли и по своду моей души, указуя путь в
логово экстаза, где притаился заключенный в толщу разума зверем
обернувшийся тот, кем рождался я в тлеющих рассветом развалинах
ночей на протяжении немилосердного времени бега. Тем вечером
его испражнения проникли в мою кровь, превращая красный настой
почти застывший в бурлящую лаву, которая стремительным
истечением взывала к соитию с огнедышащим цветком. Буквально
пара шагов отделяли жарой вязью нацеленный торс от пленительных
оков первоначала-arche Гераклита, когда в него врезался кулак
Проводника. Первое, что я услышал, придя в себя — это желчное
фырканье: «Ты тоже отправишься на остров».
Я смутно помню, как мы бежали из Эфеса. Была старая
посудина, серые море и небо над ним, затем обещанный остров.
Все дни путешествия я балансировал на грани реальности и
болезненного забытья. На острове в строгом соответствии с
пророчествами Проводника наступило облегчение; мое пребывание
там запечатлелось в томительных по-весеннему настроениях — быть
может и в самом деле была весна, кто знает.
Ближе к несметноцветному в солнечных играх с легкими
пенами морю наши тела покоились на камнях полукругом перед
неуклюжим деревянным троном, на котором восседало то, что еще
совсем недавно могло оказаться златокудрым пацаном с фигурой
Эрота. Погружая свои беспечные глаголы в песчаник
универсального языка, Проводник вещал о чем-то, кажется,
связанном с дуальной структурой Первичного Света, за что
сидящий на троне с ленцою в тонкоголосье поносил нас:
«Уймитесь, иначе не заметите, как лопнете от скопившихся внутри
вас газов, порождаемых вашей глупостью. Бог есть свет и нет в
нем никакой тьмы. Другое дело, что Божественная сфера в
различных точках имеет неодинаковую плотность: чем дальше от
центра, тем сильнее деградация лучей света, что делает
возможным существование сумрака. Там, где сумрак загустевает,
появляется земная материя, способная различать свет и не
способная избавиться от тьмы — вот тот уровень, где
обосновалась воспетая вами двойственность; она лишь следствие и
часть замысла…»»В этом месте он сделал паузу, пристально
всматриваясь сквозь каждого из нас. Что он видел? и знал ли,
что через несколько секунд за его спиной появится старик с
жемчугами бельм вместо глаз, и тогда сидящему на троне придется
безропотно принять в ушные раковины отравленный настой
слепопронзительных слов: «Однако, если предположить, что сумрак
— это форма деградации лучей тьмы, то, следовательно, мы вправе
допустить существование иной сферы, центр которой образует
идеальная тьма. И эта сфера противостоит Божественному
мирозданию, которое вы пытаетесь объяснить с помощью греческих
знаков. Но вы забываете об одной истине: во всех греческих
именах и названиях скрывается бесконечность гибели».
Теперь то я знаю, что старик наверняка слышал зов Севера,
потому он и исчез с острова. Потому-то и я не смог здесь долго
продержаться, впрочем, как и везде, в любой точке империи среди
мраморных ухмылок над толпами одержимых истиной. Пусть поздно,
но я все-таки понял, что дороги — это и есть главное оружие
империи. Никакие легионы никогда не смогли бы заставить столь
расчлененное пространство стремиться к поразительному единству
стандартов мысли, имен, богов, архитектуры, грамматики,
диалектики, риторики, геометрии, арифметики, астрономии,
музыки; только сети, свитые из булыжных сосудов, по которым
пульсирует кровь S. P. Q. R., способны пленить ускользающую
душу мира. Но удивительное дело, чем дальше я уходил на Север,
тем сильней на задворках моего разума звучала мелодия — сочная
и, с непривычки, дикая — пропитанная шумом упругих крыл. В ней
сразу угадывался полет и манящий жест клинка грубой
обольстительницы. Со временем мелодия проросла видением: в
серебряных чертогах среди радостного пира героев двенадцать дев
ткут ткань из человеческих кишок, напевая знакомый мотив. Я не
ведал их имен, но знал точно, что они разительно отличаются от
тех, что наполняли меня с рождения.
С каждым днем дорога становится все пустыннее — это
хороший знак; к тому же путеводная мелодия превратилась в
сплошной грохот, застилающий внутренний взор бесчисленными
образами, наиболее навязчивый из которых издевается надо мной
своей непредсказуемостью. Игра с ним стала основой движения.
Почти одновременно, чуть запаздывая на мгновение разгадки
очередной хитрости, я меняюсь плавными формами в соответствии с

его следами: всеотец-высокий-страшный-скрывающийся под
маской-воитель-синяя борода-сеятель прекрасного, вечного,
доброго-агуга-на Полночь в болота грядем. Не думаю, что он
пытается ввести меня в заблуждение, скорее, наоборот, он учит
меня мыслить свободно без оглядки на придорожные столбы. И уже
есть первые всходы, робкие и причудливые в своей чахлости — это
даже не полноценные мысли, а всего лишь отзвуки чужой воли, но
именно в них скрыта моя уверенность в том, что я добреду до
того дня, когда сподоблюсь попрать усталою стопой последний
булыжник империи.

СЕМЬ СНОВ ИОАННА БОГОСЛОВА8

В упомянутой секте есть такие, которые изо сна в сон
следят за теми, кто видит эти сны, и их обитателями, и
составляют их жития, как жития святых или пророков, со всеми их
деяниями и пространными описаниями смерти.
М. Павич. Хазарский словарь. Роман-лексикон в 100 000
слов. Зеленая книга (исламские источники о хазарском вопросе).

Могут ли сны искалечить истину? Пройдя сквозь врата
сновидений и соблазнившись тевилой в каждом из четырех потоков,
образованных слезами Критского Старца, может ли истина остаться
невредимой? Множественность — не это ли главная для нее угроза?
Люди кичатся удручающим разнообразием, разъедающим словно
ржавчина их явь. Они посыпают свои дни трухой, полученной из
плодов инакомыслия, напрочь забывая, что день им дан лишь для
того, чтобы неустанно копить капитал неудовлетворенности, за
который под покровом ночи покупается, ибо единицы тех, кому
удается украсть, влага вожделения. Сокровенная влага: ее
первичные субстанции — личины добродетели, с помощью которых та
очищается от мудрости. Они проливаются на неизменно путанных
улочках предвкушения, изувеченные до серповидно узнаваемых
очертаний лунным сиянием. Сладкотерпкая сперма, соленый пот,
причудливоцветные брызги ночных фонтанов, острая на вкус моча и
скрепляющая власть слюны. Они рождаются раз за разом,
привороженные безумным глазом Луны, для того, чтобы ровно в
полночь соединиться и жгучей слизью просочиться внутрь
человека. Семь покровов хранят демона, которого мы зовем душой.
Когда же под действием слизи один из покровов рушится, то
человек уподобляется влагалищу Девы Марии, способному принять
плодотворное семя.
У каждого человека свой срок открытости, и он бывает
разным даже для одного и того же человека после разрушения
очередного покрова. Но даже те, кто не ленясь вспахал свое
время, и ему повезло с погодой и продолжительностью
благоприятного периода, часто остаются бесплодными. Только
избранным удается всякий раз выносить положенный срок и затем
разродиться в судорогах и кровавых пульсациях естества семью
Главными Снами. Обычно человеку достаются один-два
полуобглоданных дневными ангелами слепка с его Главных Снов,
которые годятся лишь на то, чтобы в них сбрасывали пепел
несбывшихся надежд. Те же, кто сумел семь раз понести от
блуждающих звезд, лишаются души, но зато их внутренности
складываются в таинственный узор — это и есть Каинова печать.
Владелец такой печати утром ворует истину, а вечером бесследно
исчезает. Но до этого дня ему надо пройти семь кругов своего
чистилища, и, наконец, растранжирив душу, преобразиться в маяк,
что сверкает на перепутье двух дорог: одна из них ведет в Рай,
другая в Ад.
Очень трудно судить о том или ином человеке: принадлежит
ли он к племени каинитов. Но у Ицхака Лурии сказано: «Загляни в
левый глаз человеку, которого встретишь на границе двух дней
года субботнего — последнего дня месяца шеват и первого дня
месяца адар, и, если в глубине зрачка тебе откроются четыре
загадочных знака, знай, что его кровь отравлена семенем Адамова
первенца. Но ты должен запомнить, что того, кто проникнет в
тайну сынов Каина, неизбежно постигнет участь Авеля. Помни это
и действуй во славу Адонаи».
Именно так, как предостерегал Лурия, и случилось с одним
пражским раввином. Он украл левый глаз у человека, встреченного
им ровно в полночь в один из зимних дней. Принеся глаз к себе в
лачугу, он разбил его словно яйцо тупым концом об лоб глиняного
истукана. Оживший Голем вырвал сердце у раввина и принес его в
жертву неведомым богам, при этом его уста отверзлись и жалобно
простонали: «Зачем к цепи, не знавшей о пределе, добавил
символ? Для чего беспечность в моток, чью нить расправит только
вечность, внесла иные поводы и цели?» Никто не расслышал его
слов, только через много лет их случайно обнаружили на
внутренней стороне чашек одного из фарфоровых сервизов,
принадлежавших семье Эстергази. Старый князь Эстергази, слывший
большим знатоком искусства, прочитав загадочные слова,
неожиданно поперхнулся слюной и в одночасье, испытав эрекцию,
умер. Его исподнее самым бесстыжим образом было уделано
малофьей, калом и мочой. Во время похорон князя слуги отогнали
от церкви немощного и, по всей видимости, свихнувшегося еврея,
который все время твердил одну и ту же фразу: «Верни мое
сердце».
Большинство исследователей, занимавшихся разносторонними
проблемами сновидений, сходятся во мнении, что одним из тех,
кто лишился души в результате экспансии сноседьмицы, был
апостол Иоанн Бенерегез. Их выводы основаны на тщательном
перемалывании в лабораторных ступах бесчисленного количества
зеркальных осколков, запечатлевших гримасы снов, мучавших
Иоанна. Очень скрупулезно, на протяжении многих веков
собирались в мозаику самые мельчайшие детали, благодаря чему, в
конечном итоге, удалось в более-менее полном виде восстановить
каждый из семи Главных Снов, принадлежащих Иоанну.

I

Следы первого сна Иоанна Бенерегеза были обнаружены9 на
рубеже XYI и XYII веков анонимным автором изданной в 1602 году

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Новая библейская энциклопедия

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

книги «Краткое описание и рассказ о некоем еврее по имени
Агасфер». После длительных и безуспешных попыток встретить
героя своей книги автор пришел к выводу, что тот бродит по
миру, используя вместо клюки ночные кошмары, а части своего
тела разбрасывает по дальним углам огромного количества снов.
Им было замечено, что там, где множество людей видит Агасфера,
в моду входят коллективные сны и дурные знамения. Так было в
1603 году в вольном граде Любеке, в 1642 году в Ляйпциге, затем
в Шампани, в Бове, уже в конце сороковых XX столетия в
Буэнос-Айресе, как раз в то время, когда Борхес, пробираясь
сквозь первую слепоту, навеянную всеобщими сонными
настроениями, писал «Бессмертного».
Приблизительно в 1987 году советские исследователи —
братья Стругацкие — выдвинули гипотезу, что под маской Вечного
Жида многие века скрывался самый молодой и любимый ученик
Христа. Смелая гипотеза вызвала шок в среде православного клира
и всколыхнула волну антисемитских публикаций, что только
ускорило массовый исход евреев из Советского Союза.
Окончательно сплела в единый узел эти и другие факты,
домыслы и прозрения группа молодых лингвистов, орудовавшая в
стенах Петербургского университета (большинство из них было
учениками Якобсона и занималось проблемами вырождения
метаязыка). Неоперившиеся ученые рассматривали сны, как некую
модель виртуальной реальности, в недрах которой структуры,
выпестованные оравой антропологов, утрачивают синхронический
лоск и в кольцеобразном потоке флегетона переплавляются в
диахронический мусор, гонимый с беспощадным наслаждением
демоном души по лабиринту своей темницы. Применив к своей
теории критико-параноидальный метод С. Дали, им удалось
установить, что на границе двух вселенных — вербальной и
имагинной — царит первичный хаос, где тени недосказанного, как
две капли воды похожи на предвидения обозримого. Это позволило
одному из них, сменившему утомительную фамилию Молотов на более
непринужденную — Швейбиш, повстречать неподалеку от мечети
Омара тень нерассказанной притчи Иешуа Ха-Ноцри, которая с
замечательным однообразием бредила одним и тем же сном.
Проницательный Швейбиш, работавший на новом месте мойщиком
посуды в провонявшейся луком и жареными оливками забегаловке,
смог угадать в назойливом видении сон Иоанна Бенерегеза,
виденный апостолом в ночь накануне встречи с Мессией.
Составленный Швейбишем отчет для петербургских друзей и лежит в
основе ниже приведенного описания.

В День св. Валентина, тоскуя не по прежней Родине, а по ее
людям 10

Похоть
похоть распростерла свои огненные крылья над чревом
города. Уже не осталось шансов на спасение в затхлых углах
истомившихся по разврату домов. Все предметы источают манящий
аромат спермы и пота. Я вижу, как мечтавшие пресуществиться в
бесполую непорочность люди разбухают, навек порабощенные духами
Желания. Их тела вырождаются в бело-рыхлые одутловатости,
рельефом которых ангел тьмы украсит печати на рукописи с
описанием Судного Дня. Я в постели из верблюжьих колючек —
несгибаемый хранитель пустынной земли. Ее жалкий и облезлый
пупок, которому отказано в праве на пуповину. Мой дом —
белоснежный до хруста саван, выеденный до белизны пейзаж, где я
с трудом нахожу различия между своими останками и погребальным
бельем. Где-то рядом тягучие всплески воспоминаний о вымокшем
во время тевилы хитоне, наградившем меня на берегу гибельной
радостью чувственного прикосновения.
Слепок наслаждения
кто только не мечтал заполучить его в свое собрание
отвратительных грез. Беспечная Иудифь пыталась соблазнить меня
хладной сталью меча Олоферна. Она ложила его на мои губы,
выжидая, когда жало языка вонзится в металлическую твердь. Но
соблазн клинка не мог проникнуть сквозь плевру непорочности,
свитую из вожделения к вкусу чужой слюны и укусов полночных
наваждений. И тогда Иудифь взывала о помощи к ведьме Нааме.
Облаченная в чешую летающей русалки, Наама появлялась из недр
мрака, загустевавшего липкой чернотой в затылочной части моего
черепа. Ее крылья бились в неистовой свистопляске магического
орнамента, ее глаза источали гипнотический морок. Я знал, что
она пытается овладеть моим иссушенным рассудком; но я также
знал, что она презирает утонченную Иудифь, чьи обагренные
мужской кровью руки изнывали в поисках противоестественных
услад — и это давало мне силы оставаться неизменно печальным
Левиафаном, хранящим сокровенный клад в кровоточащем ларце
сердца.
Сердце в форме пустотела
омут звуков, стекающий в раковины ушей с пухлых крыльев,
поросших жировыми складками. Вряд ли это Наама, скорее
убранство еще одного существа, облюбовавшего окрестности моего
сознания. Я люблю подглядывать, как по его обрюзгшим перьям
разгуливают судороги жеманности, когда оно, прикидываясь
заботливой матушкой, извивается в пахнущем рыбой и водорослями
танце. Мы умильно болтаем на неведомых друг для друга языках.
Но как бы там ни было, ему уже понятно, что в сумеречных недрах
моей плоти рождается таинство, ужасный обряд, в котором нет и
намека на снисхождение к его пышновздутым формам. Сквозь янтарь
отчаяния, застрявший в его глазах, я различаю страх перед
неподвижностью. Я думаю, оно уже догадалось о моей ненависти к
миру, стремительно разлагающемуся подобно придорожной падали.
Бегство
нетленных законов сквозь песок, призванный из-под земли
утолить мою жажду. Пересохшими вратами губ я пытаюсь словить

вожделенный рой песчинок, но те ускользают от меня всегда и
везде, собираясь вокруг засохших кустарников, пучков увядшей
травы в знаки бесконечного алфавита боли. Это продолжается так
невыносимо долго, что я не могу даже обрести достойное человека
наказание: пусть самое ужасное, но с неприметной искупительной
жертвой в награду. Если бы сегодня я крикнул им всем: «Бог
умер!», то никто из них не посмел бы и в мыслях посчитать это
безумием. Ибо они уверены, что для таких, как я, Бога нет и не
может быть ни в небе, ни на земле. Мы, потерявшиеся в
безвременье наследники всех поколений, уже в большой степени
падшие ангелы. В гробницах своих тел, под аккомпанемент
бесовской вакханалии вечного движения, мы парим скорбными
птицами в зачумленных снах детей Авраама. Призраки для их
взглядов, что струятся отравленными потоками из глаз,
убаюканных бельмами самовлюбленности; они ни за что на свете не
желают знать, куда впадает река, напоенная их гнилостным
семенем. Взглянуть на нас очищенным взором — значит позволить
вовлечь себя в освященное испепеляющими поцелуями страха
действо, обретающее плоть и значимость линий только в
преддверии последнего из земных дней.
Вечность
она застыла внутри меня, где-то на пол пути между верхним
и нижним ртами — разбухшая масса с медяками рыжих глаз — две
лупатые воронки, через которые плывут в никуда и обратно —
треснувшие мидраши, соблазны Царицы Савской, темный Алеф,
пожирающий Алеф светлый, непреодолимый пехад, шорах ани
венновах, беноит Ершалоим, Кол Нидре, козни Асмодея, баал
халомот, нечистоплотные таргумы, беспечная Пирхей Авот, Ховевей
Шион, шем ха фораш, Мах Тов Мелек Израиль — песочные всхлипы,
искусство быть смирным, коварная облачность, свитая радиальным
методом, столь любимым преисподних дел мастерами — они
воздвигли семь кругов замысловатой темницы, из которой я
выберусь, ступая бездыханными ногами по ступеням ниспадающих
строк
И вот вся жизнь!
Круженье, пенье
Моря,
пустыни,
города,
Мелькающее отраженье
Потерянного навсегда.
Когда же наконец,
восставши
От сна, я буду снова я —
Простой индиец,
задремавший
В священный
вечер
у ручья?11

II(12)(12bis)

То, що пiсля ретельних дослiджень було iдентифiковано, як
рештки другого сна Iвана Бенерегеза, починаючи з другоi
половини XI столiття i до цi·i доби залиша·ться найважливiшою
нiчною реликвi·й у Киiво-Печерськiй лаврi. Вже в так званому
Киiвському лiтописному зводi, над створенням якого мiж двома
бiгствами до Тьмутороканi слiпався великий Нiкон, згадуються
дивнi iгрища, що траплялись чотири раза на рiк опiвночi у
печерi благого Антонiя. Про це ж, але декiлька завуальовано,
розповiда· Житi· Феодосiя, яке було написане iншим ченцем
Печерського монастиря — Нестором, вiдомим за прозвиськом
Лiтописець. Нестор обережно, так щоб не розполошити янголiв,
звикших дрiмати бiля мощесховищ, натяка·, що iнколи з печери
iгумена Феодосiя, учня та соратника Антонiя, долинав не зовсiм
зрозумiлий для братii гамiр, «яко же с· iм на кол·снiцах
·дущем, другиiм же в бубни бiющем, i iнем же в соп·лi сопущем,
i тако всiм клiчущем, яко же трястiся п·щер· от множьства плiща
злиiх духов».
Приблизно у 1093 роцi у тому же монастирi був складен
лiтопис, який на початку слiдуючого столiття лiг до основи
славнозвiсноi Повiстi вр·мянних лiт. Дуже iмовiрно, що до
складу цього лiтописа увiйшла значна частина працi Нiкона.
Враховуючи традицiю складення лiтописiв, котру дуже нагадують
вибрики сучасних постмодернистiв (i у тому, i у другому
випадках займання з iншого автору — справа честi), ця
iмовiрнiсть рiвня·ться майже ста вiдсоткам. Це надто важливо,
бо судячи по обмовкам пiзнiших джерел, у Нiкона викладалась
бiльш повна у порiвняннi з добре вiдомою на далi, версiя
вiдвiдування апостолом Андрi·м приднiпровських круч, «iде же
посл· же бисть Ки·в». Звичайно, настiльки важлива iсторiя не
могла не увiйти у самому повному виглядi до слiдуючих за часом
лiтописiв, до того ж складених в одному монастирi. Але в
наслiдок боротьби мiж святими отцями за вплив на великокняжий
престол займання з Нiкону зазнало сутт·вого скорочення, бо
недвозначно вказувало на привiлеi у цiх зазiханнях Печерських
iгуменiв. I на сьогодення ·диним джерелом, проливаючим хоч
якусь подобу свiтла, щось на зразок отрутнолюмiнесцiйного
свiчення, на первiсний варiант розповiдi про дiяння апостола
Андрiя на берегах Борiсфену залиша·ться зберiга·мий з трепетом
у стiнах лаври переказ.
Зовнiшня канва переказу не становить особливоi та·мницi й
сюжет його, блукаючи мiж тiнями Iвана-Богословського та
Стефанiвського вiвтарiв, стомлено наголошу·, що крiм
встановлення хреста й пророцтва о виникненнi Киiва Андрiй
Першозванний передав одному з мiсцевих волхвiв та·мний знак
або, скорiше, заповiтний замiр. Знання о цьому замiрi
передавалось вiд поколiння до поколiння, доки воно не зробилось
·диним скарбом преподiбного Антонiя, котрий десь на початку XI
столiття оселився в однi·i з печер на околицi Ки·ва. Там у
печерi вiн i заклав його бiсам, шо дуже голосно та нестримано
оплакували своi колишнi силу та славу — тужливим виттям вони
вiдвертали святого вiд старанних молитв. В обмiн на спадок

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Новая библейская энциклопедия

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

апостола бiси, присягаючись на Святому Письмi, обiцяли Антонiю
навiдуватися до нього на протязi 36 рокiв тiльки чотири раза на
рiк: у нiч на передоднi Рiздва, на Масницю, в нiч на Iвана
Купала та ще один раз, коли це iм буде до вподоби. Пiд час тих
стричань Антонiй мав нагоду перевiрити цiлостнiсть закладенного
майна i був зобов’язан величати бiсовi души iх колишнiми
iменами: Перун, Велес, Хорс, Дажьбог, Стрибог, Сiмаргл, Мокошь,
Сварог, Ярила, Кострома, Триглав, Навь. Крiм того йому
приходилось смиренно витерплювати бешкет, зчиня·мий нечистими,
але, слава Творцю, з першими пiвнями гостi починали збиратися
до Пекла, запалюючи в очах благого надiю на забуття у сiрому
ковбанi ранкового сна.
У вiдведений бiсами час Антонiй та його спадко·мцi повиннi
були у досконалiстi освоiти науку позбавлення вiд пiдступiв
злих духiв, бо по закiнченню 36 рокiв кожного, кому стукне у
голову вимогати повернення залогу, очiкувала нелегка з нудотою
доля. Протягом тринадцяти ночей на нього чекали шаленi iспити,
якi вiн мусив скласти дванадцяти розлютованим викладачам з
Пекла, чия лютiсть була схожа з чергою розбурханих хвиль: перша
i найменьша з них уселя· у серця тих, хто зазнав гибель човна,
тваринний жах, остання ж, повстающа з морськоi безоднi згубною
стiной, позбавля· розуму.
У цi·й, роздира·мой просоленими вiтрами та не менш
соленими лайками морякiв, точцi по сутi й обрива·ться легальний
слiд, облишений багато столiть тому апостолом. А далi не в мiру
допитливих шукачiв пiдстерегають на стежках, що пiтляють до
лiгвища iстини, привиди полянських Iдолiв та страхiття
древлянських нетрiв — зачарованi у свiй час християнськими
обрядами та спорудами, вони майже тисячелiття вiрою та правдою
служать у мiсцевому вiддiленi пекельноi канцелярii, охороняючи
вiд зайвих поглядiв не дуже свiтлi агiографiчнi сторiнки.
Пiд час сво·i приховано-дослiдницькоi дiяльностi ми набули
тому прямi докази. Один з наших спiвробiтникiв зумiв майже
упритул наблизитися до вивча·моi реликвii. Мудро використовуючи
рiзнi заходи, як то divide et impera, veni, vidi, vici, ad usum
internum, deus nobis haec otia fecit, carpe diem, per vias
rectas, pfuiteufel! tiens, quel petit pied, dolce far niente,
fuocoso, furioso, grazioso, fuck off & die13 та тощо, вiн
домовився, щоб його разом з пiвнiчними злиднями заманили до
примiщення монастиря, де у ночi повинне було вiдбуватися
та·мництво, пов’язане путами ·диноi хвороби з метою дослiджень.
Напередоднi цього вирiшального експерименту вiн, мов би
вiдчуваючи, що по ньому плачуть жахливi та нездоланнi
випробування, зробив невелику доповiдь. Головним висновком з
якоi було ствердження того, що у пiдземеллi Ки·во-Печерськоi
лаври набула притулок мiсцева погань, яка вже немала змоги в
iнших мiсцях протистояти натиску iнороднiх демонiв. Тiльки тут,
прикриваючи своi не достатньо потворнi вигляди та вчинки
саваном, витканим з вкрадених у ченцiв молитв, вона мала нагоду
зберегти сво· тлумачення пекельних тортур. Це, досить сумнiвне,
як менi тодi здавалось, припущення доповiдач безпосередньо
пов’язував з Печерською нiчною реликвi·й, iснування котроi на
той час ще не було доведено (де-хто, навiть з ким ми працювали
бiк о бiк, не визна· ii iснування й зараз). На його думку,
реликвiя була тим засобом, за допомогою якого ченцi вже багато
столiть боронять рiдних бiсiв вiд чужинцiв. Так це чи не так
остаточно з’ясувати не вдалося, хоча надiя на перемогу i досi
щось собi там щебече. На жаль майже нiхто не чу· цей
зворушливий клекiт.
Ми були на вiдстанi одного хромаючого на лiву ногу кроку
вiд розгадки та·мницi, але вона прослизнула повз нас, дурманючи
прагнучi зори пухнатими переливами ii хвоста. Ми самонадiянно
намагались прокотитись по задвiр’ям всесвiту на кометi, чия
тра·кторiя польоту майже повнiстю збiгалась з дорогою до пiвдня
Раю. Я не знаю, чи треба вважати наши утрати за великими: так i
не розгадана та·мниця, божевiльний, приречений раз у раз
приторкатися до чогось прекрасного й одночасово розтлiваючого
розум, розпач та зневiра у спiльну справу серед колишнiх
однодумцiв, задушливий сон, що з того нещасного дня прокрався
до мого життя. Вiдверто кажучи, менi зараз глибоко байдуже все
те, що трапилось з нами пiд час протистояння легiонам,
приховуючим палац iстини у шелестi своiх крил. Все, що сьогоднi
повнiстю займа· моi думки — це сон. Майже кожноi ночi вiн
намага·ться зiпсувати мене, а в ранцi безслiдно зника·. Де
шукати його слiд? Хоча б якийсь натяк на слiд, повинний
обов’язково залишитися на кордонi двох вимiрiв, коли вiн
пробира·ться до мого лiжка з того боку зеркального скла. Я
навiть розрiзняю мотив, кожного разу супроводжуючий вторгнення
сну. Якщо перекласти роз’iдаючу по вечорам мiй слух мелодiю на
слова, то перед очима виникне декiлька безумних рядкiв,
прикрашених рожевою плямою з-пiд пера психiчно хвороi Алiси:
Останнiй дощ — не може бути вже дощом Дивись як просто спокiй в
ньом надбати Якщо повiриш в те що завтра буде новий день Тодi
так легко назавжди зникати… Ах, тiльки б не зникала вiчна нiч
Менi зда·ться розум бiльш не володi· домом Дивись як ся· iм
бурхливим свiтлом гра в сво· життя На сiрой стiнцi поза
склом-iзго·м… МАЯЧНЯ вiрус якоi менi дiстався в однi·й
упаковцi з божевiльним звiтом, що ще чека· на вас. Але вам його
пiд мутнi зори пiдсунуть iншi — у них це гарно виходить. Я же
мрiю позбутися й найменьшоi згадки про ту розповiдь, де слини
бiльше нiж слiв.
Я дотепер бачу, як через пагорби губ, минуючи лежбiще
волоскiв на пiдбороддi, перловоцвiтнi гибриди слiв та слини
зникають у майбутньому — авже ж чи не в цьому прихован ключ до
всього того, що залишилось нам у розкладаючу спадщину; до
божевiлля та лабiринту, чиiми хiдниками я певно приречен вiчно
блукати у пошуках вислизаючих образiв нестерпного сновиддя.

Tдине, що якось мене турбу· поза нiчними гратами, це питання:
один я, чи хтось ще застряв у тому чортову лабiринтi?

Совершенно справедливо иной пытливый читатель может
задаться вопросом: а все же какое отношение это не без
патетической оскомины вступление имеет к Иоанну Богослову? Увы,
на этот вопрос у нас нет исчерпывающего в своей убедительности
ответа. С другой стороны, такой ответ вряд ли уместен, когда
речь идет о столь хрупком и вычурном предмете, как сон.
Поэтому, лучше всего предоставить возможность самому читателю в
зависимости от его наглости и аппетита найти нужный или
совершенно непригодный ответ.

Что может быть хорошего в Риме? Тонконравное чтение под
сладостные напевы послеобеденных кифар, когда сытная тяжесть в
нижней части живота требует эстетических услад, а кто еще может
сравниться с римскими краснобаями в умении приготовить
изысканное литературное блюдо. Чтец — худосочный иудей,
рыжеволосый и небритый, кривляка да к тому же картавит, но
публике по душе его извращенное чтение. Мужи улыбаются, женщины
ласкают им гениталии, картавые бредни создают неповторимую
обстановку для орального секса. Но вот распорядитель бьет в
барабан: довольно. Чтеца изгоняют палками, на смену кифарам
пробуждаются яростные тремоло литавр, с первыми звуками которых
темнокожие рабыни наполняют кубки вином и пред взорами
воспрянувших от литературного дурмана гостей предстают семь
дев, семь божественных танцовщиц. С каждой секундой натиск
литавр становится все неистовее, но танцовщицы словно оглохли —
их движения совершенны, плавны и трогательны — они воскрешают
позабытые волнения любви.
Чтеца на кухне потчуют от щедрот праздничного застолья. Он
ест с удовольствием, совсем не заботясь о том, чтобы не уронить
в глазах кухонной челяди и прочего сброда свое высокое звание —
жрец искусства. Жир стекает по его небритым щекам, оставляя
многочисленные пятна на и без того грязном одеянии. Римская
кухня — предтеча христианского Ада — наполнена с избытком
нестерпимой вонью, дикими воплями, ругательствами всего мира,
изощренными пытками, садистскими рецептами, дымящейся кровью,
гниющими потрохами, человеческими уродствами, злобой и
ненавистью во всех ее ипостасях. У печей, то скрывая, то
открывая желтое пламя, снуют маленькие чертенята, покрытые
потом, хмельные и очумелые от резких запахов, вина и побоев.
Дневной свет откуда-то с недоступных небес врывается двумя
потоками через высокие оконца, пронзая закопченное пространство
кухни и там, где потоки сходятся, плывет, медленно вращаясь,
облако дыма от горящего угля и горелого жира.
Хотя и за этими стенами жизнь столь похожа на будущее всех
преисподних. То, отчего невозможно бежать. Но я снова и снова
пытаюсь с настойчивостью белой ослицы. Империя — страна для
дураков, тогда зачем ты здесь? Среди застывших мраморных
изваяний и оживших по мановению злой воли кусков мяса с
блеклыми глазами. Над всем этим знак чресл, манящий твои губы.
Они шарят в пустоте, ища запах столь же идеальный, как пароский
мрамор, и отвратительный, как гниющая плоть. Но губы лишены
обаяния, и потому никто и ничто не желает восхитить тебя
тончайшим ароматом. За это стоит выпить. Несколько глотков
терпкой неги, очень похожей на вино моей земли. Когда-то в
давние времена она была твоей, пока не пришел он и не лишил
родину девственных покрывал. Признайся, ты возликовал, призрев
ее срам — обольстительный в своей неприкрытости.
Чем больше чтец пил, тем сильнее его мысли сплетались в не
распутываемый клубок ощущений, воспоминаний и медленно плывущих
обозначений — красочных картинок, лишенных словесной мишуры. Ни
одна из них не требовала обращения в псалом Давида или
греческую криптограмму, не говоря уже о римском занудстве. Ибо
мгновенность и беспечность, сияние и слепота, твердь и
слабость, четкость и тень, красота и коварство, горечь и слава,
кротость и сила, тайна и беспечность были их неотъемлемыми
сущностями, которые не нуждались в словесной мишуре. Без слов,
— струилась благая весть по его телу в такт с пьянопульсирующей
мелодией вен, из всхлипов которой нежданно всплыло: Ложь
говорит каждый своему ближнему; уста льстивы говорят от сердца
притворного. Истребит Господь уста льстивые, язык велеречивый.
Предсказано. Круг событий. В начале Логос — дуновение
предвечерней мысли, затем шифр писания: первые значки тьмы в
потоке света, с этого места Поиск и его меньшем круге я — Альфа
и Омега, как он во внешнем. Но стези Поиска оставляют огненные
следы, которые ведут во внутрь идеального лабиринта,
образованного двумя рядами зеркал, замерших в напряженном
ожидании друг против друга. И когда с одной стороны возникает
образ, то в тот же миг напротив змеятся очертания имени. Кто
способен связать их в одно целое.
Чур, я слышу шепот. Это они. С упоением твердят в лучах
умирающего солнца заветный ритм: Адам Кадмон. Добро пожаловать

ненавидящими друг друга отражениями. В конце концов они
разорвут тебя на части, ибо веруют, что по расположению твоих
членов отыщут дорогу в палисадник божественной азбуки. Но я
закрываю глаза и постигаю, что язык бессилен — это единственная
и неисчерпаемая свобода.

БУМАЖНАЯ РОЗА

Великая русская литература… Какой русский хуй не встанет
со своего места под музыку этого национального гимна.
Отщепенец. В. Ерофеев

Они величали ее дивной розой. Ну, быть может и совсем
иначе: роднее и слаще, как все предметы и женские формы на
картинах Кустодиева. Но для меня она всегда оставалась чем-то
меченым, с родимым темнокоричневым пятнышком, нет, не на
знакомой всем лысине, а туда ближе к левому яичку великого
поэта. Куда и языком не дотянешься, ежели токмо французской

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Новая библейская энциклопедия

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

пулей-дурой. Непостижимо для инородцев исконно нашенское, с
привкусом ратной удали: штык-молодец, коротко и ясно; с
распоротым брюхом ведь и загибаться веселей за государя, за
Отечество за Сталина в студеную зимнюю пору в смоленском лесу
под бесконечное и непотопляемое Славься! тройка Русь, куда тебя
черти несут. Где твой погост? Аль не в Киеве случаем у
булгаковского дядюшки, изнывающего по московской прописке. Чур
ему, за нами Урюпинск и жидовские демоны.
Еще в ней угадывалось нечто вязкое, как первоматерия,
отягощенная злом. София падшая, блистательная Ахамот,
завезенная нимфеткой на бархатной подушке — под маленьким
вихляющим задом — из волнующей, как рождественский пирог,
Византии. Что же, она неплохо прижилась среди девственных лесов
и полей, в конце концов утратив всякое воспоминание о своем
цивилизованном происхождении. Мне порою кажется, что это пошло
ей только на пользу. Самоуверенная и вульгарная, она живо
пустила побег, на котором явила сливкам общества бутон,
манивший предчувствием утонченного аромата. Сразу, после того
как его срезала бестрепетная длань заезжего садовника, родился
миф о чудесном цветке, источавшем на многая версты неповторимый
запах. Слепки, сделанные с него, свидетельствуют об обратном:
бутон так никогда и не распустился. Хотя, под конец, уже
отмеченный печатью увяданья, он приобрел особенный лоск и даже
трагизм, столь милый сердцу истинных ценителей. Кстати, это
едва ли не единственный официально почитаемый и даже
благословенный с амвона случай декаданса, что все же лучше, чем
ничего, увенчанное венком из колючей проволоки.
Однажды я узрел ее Апокалипсис. Случилось это в стенах
почтовой конторы, где мне довелось волочиться за долговязой и
светлокосой, аки Валькирия, девицей скандинавского
происхождения (так что Апокалипсис, при желании, можно заменить
и на Рагнарек). Скорбное видение занимало верхнюю часть
обшарпанной двери, ведущей в общий зал, наполненный не менее
скорбными посетителями. Я был в духе, не помню в какой день, и
голоса были похожи на внутриутробное урчание водопроводных
труб, слава в вышних (gloria in excelsis), неповрежденных труб.
И тогда мои глаза были подвергнуты глазурованию беспощадно и
молниеносно в клубах мрачно-свинцовых туч. И когда, наконец,
морок рассеялся, я призрел Деяние. С гончарного круга, из
морской пены, с наковальни, из-под резца, ладно скроенные и
неумело сбитые, равно, как и наоборот, в обязательном порядке
продезинфицированные сходили, являлись, выползали,
взмессиивались они друг за дружкой, друг впереди дружки, вдруг
супротив всех и вся, выстраиваясь в стройные шеренги плечом к
плечу, иконоликие, зомбивидные, осененные распятием, зело радуя
своего создателя суровым прозрением зрительской пустоты.
Нас нет. Я понял это каждой клеткой, обесцвеченной
потоками, мерно струившимися из скопления воспаленных неведомым
мне вирусом глазниц. Не было ни меня, ни долговязой рюриковны
(какой славянин не чтит варяг), ни шебутной Клавки, так и
норовившей учинить пьянку по поводу и без повода. А была лишь
зияющая темным провалом даль, где трехцветный фон сливался с
двухцветным пространством.
Сколько воды утекло с тех пор из нашей прохудившейся
сантехники — на редкость внушительные объемы. Но и сейчас в
иной маслянистой луже, нетронутой метлой безалаберного
дворника, пригрезятся в чахоточной хаотичности радуг,
отражений, терзательных дум набеги взъерепененных до соборности
чей-то демиургической волей разночинцев, гардемаринов,
сочувствующих, имажинистов, стенающих, писающих,
фатаморганистов, алконостов (но без сирина), лево- и
правоцентристов, амазонок-пулеметчиц, поповичей, раввиничей,
кривичей, галичей и картавичей, а также футуристов, фигуристов,
финалистов и еще раз сифилитиков, — единый отряд в рамке-вериге
из мореного лукоморского дуба. Привидятся и сплетутся змеиным
клубком в самой сердцевине души и, пока бредешь понурым
асфальтом в свою обитель, отольются болезнетворными формами.
На грани нервного срыва взбираешься на этаж, отмыкаешь
дверные запоры, а в твоем кабинете наверняка уже толчется
сомнительный господин с целью уберечь, спасти, оградить, в
конце концов, избавить от пережитого кошмара, сам очень быстро
превращаясь быть может в сладостный и где-то желанный, но
все-таки кошмар. Сил для противления — никаких, а потому
растекаешься всем, чем не растрачено, не пропито,
нерастрынькано по креслу, лишь иногда отвлекаясь на любование
запоздалой по-осеннему мухой или серыми в полоску штанами
рассказчика. Тот же, не встречая серьезных возражений или хотя
бы смысловых ограждений, до непотребного, в самых извращенных
формах, словоохотлив.
«В стране прекрасной, — неторопливо зачинает он рассказ, —
один есть край. То дивный край, земля святого Сирина. Там
высится, пронзая купорос небес, башня из слоновой кости —
далеко не всем путникам видна из-за благодатной облачности.
Могучий и тонконравный покойник там обитает, как бы во сне
животворящим пребывая. Отрадно там журчание вод, привольных и
рыбообильных. Под дуновеньем ласкающих зефиров с запада и с
востока могучие деревья колышут свое первосортное
лиственно-хвойное убранство, а на изумрудных лугах и
травянистых пригорках среди беспечных коровок шныряют одержимые
египетскими бесами энтомологи и всякое того же рода…»
В этом месте неотвальным валуном наваливается дремота: то
ли расстроенная психика жаждет утешения сном, то ли рассказчик
слишком хорошо знает свое дело. (Намерения же его прозрачны,
как парение коршуна в толще, обремененного глыбами облаков,
неба: он скрывает нож в колючем кустарнике своих россказней —
обоюдоострую финку из репертуара дружков Бени Крика в тот самый
момент, когда их желтые тени воротят нос от вороненой плоти

наганов.)
Гулкое безразличие овладевает спящим, превращая его в
прирожденную жертву для всех безвинных, соразмерно сложившимся
обстоятельствам, убийц. Но что ему до их жалких трепыханий. В
его мире на ночном бархате небосвода уже пылают безумные
солнца, укоренившиеся в непререкаемости своей круглосуточности.
Жалостремительные лучи низвергаются на земную твердь,
вычерчивая рулады пляшущих знаков, каждый из которых в
отдельности больше чем ангел, а вместе — бесовской хоровод. С
каждой секундой скорость кружения нарастает, и, в тот момент,
когда гравитация утрачивает землистую окраску, в виде огненного
фонтана взмывают и разлетаются во все стороны брызгами искр
дебрекости, славсемиты, жопомудры, темнозары, любвегрызки,
ризоблюды, клопоклипы, блесквеститы, джайгорнилы, сладолезвы,
зубогривы, брюхозвезды, грекопласты, незабудопятки,
докударазны, свайебабки, одеснораковины, иссиняпраздны,
посмотри на него, а потом в сортир, утраченные, обретенные и
вновь утраченные для того, чтобы быть обретенными уже в
каких-то иных снах, принадлежащих другим снобрызцам, словисцам
и образолизцам. Пьянящий душу карнавал. Последние всхлипы
накануне крушения языкового мироздания. Пир обреченных
монархов, пир трупов, пир мести. Мертвецы величаво и важно ели
овощи, озаренные подобным лучу месяца бешенством скорби. Но это
уже взгляд на них из другого пространства. Я же еще здесь,
поэтому через мгновение мне придется встать и бросить
выверенным движением розу в огонь. Тогда они в последний раз
оживут и заголосят: Гори ясно, чтобы не погасло.

*****
Сквозь сумрак отражений снов
Мерцают звезды для тебя в небесной выси,
Их нить несогласованных величий
Рождает ожерелье страха и любви.
Прислушайся, и ты услышишь свет луны,
В котором музыка наполнена таинственным молчаньем
Бездонной пустоты божественных зеркал,
Что нам узреть дано лишь ночью…
Ночью…
Рассвет разрушит все, как злобный демон,
Под вой воинственных лучей,
Обвенчанный кровавою короной света
Он будет мстить. Его жестокая рука
Ножом зари изранит ткань,
Что краткий миг длиною в вечность ночи
Ткал Демиург — греховный прародитель мрака,
Который в сочетании со льдом рождает мир.
Огонь и солнце — лишь тени в этом мире,
Формы лжи. Им не дано постичь величие Вселенной,
Восставшей из пучин любви и блеска глаз Дракона.
Смерть — имя ей. И в ней сокрыт мой символ сна.
Ищи его,
Я
Жду
Тебя…

МЕТАСТАЗА

(pump fiction for Anti-Christes)

Я думал, думал, думал, перебирая все мелкие детали этого
глупого, жалкого трепыхания, которым была вся моя жизнь, и
ничего, никакого объяснения, и вообще никакого закона и смысла
мне отыскать не удавалось. Приходилось верить, что именно так и
было задумано.
М. Попов. «Третья собака»

Твое последнее кино. Какое-то нагромождение плешивых голов
с свинцовым отливом лысин, украшенных розовыми прожилками. Ты
паришь над ними пока хватает сил, чтобы в конечном итоге слету
врезаться в неизбежное облако боли, начиненное битым стеклом и
стальными шипами, огнем и трупными червями, ядом и чрезмерно
сочувственным бормотанием двух существ, облаченных по иронии
судьбы в ржавые доспехи женщин моей, нет-нет, твоей жизни. У
них должна быть разница в возрасте, но не в том, что между
ногами. Цвет. Цвет волос пушок в ладони и под ладонью.
Навязчивый мотив всхлипы радости. Он познал Бога, впитывая в
себя крики мальчишек, лишенных невинности во время игры в
хоккей. Я тоже слышу крики за каждым кадром моего (? ! —
смешно) кинофильма
Сразу после укола крюк и ты бьешься об него лысиной,
которой у тебя никогда не было — это уходит боль по скрипучим
ступеням старого замка, поднимая бархатным шлейфом своих
одеяний мириады искрящихся пылинок, в конце концов сама
разлагаясь в играющий блеклым свечением поток. Поток
обволакивает твой мозг и растлевает душу, увлекая в спиральный
мир винтовой лестницы. Потеря прочности следующий шаг к
аморфному восплыванию на площадку, где дух из ампулы дарит тебе
сладостную возможность направить острие боли в другую сторону
Сколько крюков! ! !
Яркий свет и не ломтика темноты
Площадка тщательно подготовлена к появлению того, что
осталось от меня. Тебя ждут
прелестные глазам обнаженные трупы, еще не выпотрошенные
они жаждут познать размалывательную терапию усвоить урок ваяния
кровью насладиться драпировками из мышечной ткани
Гряди в свой мир!
Мир бравурных софитов и полного забвения запахов; в этом
мире почему-то не бывает запахов. Я заигрывал с жирными
зелеными мухами, коллекционировал портреты близких мне по духу
людей, рвал бестрепетною дланью лютики на курганах памяти и
никогда не задумывался об отвратительной подоплеке моих
поступков:
запах гнили аромат разложения предвкушение сладостного

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Новая библейская энциклопедия

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

вкуса экскрементов
долгие бдения у экрана, где в бесовской глубине кинескопа
над окровавленной тьмою проносился пылающий дух Пазолини
Сотворение мира из рвущихся наружу фонтаном боли внутренностей
Цвет смерти Икебана зла и даже отдаленный привкус разложения во
рту, но где же запах? ! Парфюмер, ответь мне! Всю мою жизнь я
искал наслаждений для глаз, приторных услад для кончиков
пальцев, давился какофонией звуков, но был лишен главного, и
самое ужасное, я пребывал в неведении.
Но это был ты… Ты! не знавший и незнающий, что боль —
режущая взор лезвием мрака, разрывающая суставы огнем уходящей
жизни, заставляющая слышать голоса ада и святых — только она
может открыть врата, за которыми скрываются чертоги истины
Истина же в запахе. Как я хотел бы, чтоб это был запах
свежеистекающей крови Река жизни в ореоле терпкой туманности
но, увы, я наказан
мое наказание ужасно и жестокость его безмерна
Dark Angel сорвал пелену с моего обаяния и тогда очищенным
взором я впервые узрел свое истинное тело, украшенное гнойными
струпьями и источавшее миазмы — это был единственный запах, на
который была обречена моя карма Эдем, где искореженные деревья
утопают в желтых испарениях и в расщелины тумана вколочены
клинья лазурного неба, манящего прохладой недоступной смерти
Приди! безмолвный вопль рвет мои внутренности выдавливая букеты
испражнений и снов, в коих по-прежнему нет запаха, ибо здесь
властвуешь ты БЕЗУМЕЦ ! с неизменной ухмылкой на устах,
властитель дешевых кинотрюков и саранчи, заполняющей жижей
зеленых бликов пустоты в отснятых сценах, но тебе все мало
ненасытным ртом вгрызаешься в трупное мясо любуешься с
наигранной безмятежностью развешенными словно в лавке
мясника-потрошителя полуобглоданными человеческими останками
растираешь гениталии в ступке радости лелея внутри себя
непристойные чувства победителя «Meat Hook Sodomy»14 сочится
сквозь пленку гнойной испариной злобного саундтрека к моему
последнему фильму, для которого ты так много сделал, что все
это зря… С мешком кефира до Великой Стены; идешь за ним, но
ты не видишь спины… Кровь сочится из глаз, лежит изувеченная
жертва… Зуд
зуд за гранью того, что мы знаем как смерть… Зуд — это
возвращается Она
Королева возвращается! на белоснежных скакунах черносливом
разбухшая масса бурлящий поток грязи, омывающий голоса
жемчужных див ЗУД
Куда же ты? ! Я не хочу оставаться один на один с Нею укол
УКОЛ
Пусть всегда будут пожирающие бесконечность софиты,
никаких запахов и мои зловонные артисты! зловонные… я слышу
запах: это их запах? их? ну, кто- нибудь ответьте

Примечания

1 с этого места и до конца абзаца рукопись покрыта
белесоватого оттенка то ли чернилами, то ли краской, не
позволяющими даже с применением самых современных методов
исследования и реставрации рукописей, восстановить текст. —
Прим. изд.

2 усмехающийся гробовщик (англ.)

3 переводчик «Улисса» на русский язык С. Хоружий пишет в
комментариях к роману: … «отметы сути вещей»: так я перевел
стоящее у Джойса signatures, отсылающее к названию трактата «De
signatura rerum» Якоба Беме (1575 — 1624), немецкого мистика…
Трактат (…) говорит о том, что у всякой речи и всякой вещи
имеется своя «сигнатура» — отмета сути, ознаменование,
означивание.

4 радостная весть (арам.)

5 как известно, Иешуа ответил: «Блажен, кто не соблазнится
о мне».

6 такой финал до сих пор вызывает среди специалистов самые
противоречивые, порой совершенно ненавидящие друг друга,
трактовки, поэтому авторы решили воздержаться от изложения
каких-либо точек зрения по данному вопросу, к тому же
ограниченные объемы реферата для воскресно-приходской школы не
позволяют это сделать в должной мере.

7 паучья колыбельная (англ.)

8 По прихоти автора в настоящем издании публикуются
сведения только о первых двух из семи Главных Снов св. Иоанна
Богослова; остальные материалы, как нам стало известно, уже в
течении этого года станут доступными для пользователей
Internet. О возможности полного издания традиционным способом
«Семи снов» автор многозначительно умалчивает. — Прим. изд.

9 Здесь и далее под обнаружением подразумеваются факты,
события, зафиксированные тем или другим способом, поддающимся
герменевтическому анализу, т.е. в виде всевозможных текстов,
изображений, предметов обихода, ругательств, общепринятых в
свое время сексуальных поз, обрядов погребения и т.д.

10 В дань уважения к проницательности Швейбиша мы решили
сохранить эпиграф, который он начертал яичными чернилами и
бросил в конце отчета на съедение саблезубым усмешкам друзей

11 Хотя Швейбиш изо всех сил и пытался объяснить такой
финал своего отчета тем, что последние, разобранные им на
забавные безделушки, слова теневой притчи Ха-Ноцри были больше
похожи на стихи Н. Гумилева, нежели А. Ахматовой — это ни на
йоту не смогло ввести в заблуждение его петербургских
корреспондентов, оставшихся навсегда при мнении, что, сменив
чеканную формулировку Молотов на аморфную Швейбиш, их друг
оказался, сам того не ведая, в лапах беспробудной ностальгии —
мощной и сварливой, как гекзаметр Гомера.

12 По нашей просьбе вступительное пояснение ко второму сну
было написано человеком, принимавшим непосредственное участие в
исследовании снов киево-печерских монахов. Согласно его
требований оно печатается на украинском языке без каких-либо
изменений.

12bis При переводе текста в html-формат пришлось сделать
замену нескольких букв украинского языка
«i» — i (и с точкой)
«-» — I (И С ТОЧКОЙ)
» » — i (i с двумя точками сверху, что-то наподобие «йи»)

13 разделяй и властвуй (лат.), пришел, увидел, победил
(лат.), для внутреннего употребления (лат.), нам бог досуги эти
доставил (лат.), лови мгновение (лат.), прямым путем (лат.),
чертовски стыдно (нем.), смотри-ка, какая маленькая нога (фр.),
сладкое безделье (ит.), с жаром, страстно, величественно, легко
(все ит.), англоязычное ругательство.

14 песенка из репертуара нью-йоркского ВИА «Cannibal
Corpse»

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12