Рубрики: РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

книги про религию

Новая библейская энциклопедия

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

пулей-дурой. Непостижимо для инородцев исконно нашенское, с
привкусом ратной удали: штык-молодец, коротко и ясно; с
распоротым брюхом ведь и загибаться веселей за государя, за
Отечество за Сталина в студеную зимнюю пору в смоленском лесу
под бесконечное и непотопляемое Славься! тройка Русь, куда тебя
черти несут. Где твой погост? Аль не в Киеве случаем у
булгаковского дядюшки, изнывающего по московской прописке. Чур
ему, за нами Урюпинск и жидовские демоны.
Еще в ней угадывалось нечто вязкое, как первоматерия,
отягощенная злом. София падшая, блистательная Ахамот,
завезенная нимфеткой на бархатной подушке — под маленьким
вихляющим задом — из волнующей, как рождественский пирог,
Византии. Что же, она неплохо прижилась среди девственных лесов
и полей, в конце концов утратив всякое воспоминание о своем
цивилизованном происхождении. Мне порою кажется, что это пошло
ей только на пользу. Самоуверенная и вульгарная, она живо
пустила побег, на котором явила сливкам общества бутон,
манивший предчувствием утонченного аромата. Сразу, после того
как его срезала бестрепетная длань заезжего садовника, родился
миф о чудесном цветке, источавшем на многая версты неповторимый
запах. Слепки, сделанные с него, свидетельствуют об обратном:
бутон так никогда и не распустился. Хотя, под конец, уже
отмеченный печатью увяданья, он приобрел особенный лоск и даже
трагизм, столь милый сердцу истинных ценителей. Кстати, это
едва ли не единственный официально почитаемый и даже
благословенный с амвона случай декаданса, что все же лучше, чем
ничего, увенчанное венком из колючей проволоки.
Однажды я узрел ее Апокалипсис. Случилось это в стенах
почтовой конторы, где мне довелось волочиться за долговязой и
светлокосой, аки Валькирия, девицей скандинавского
происхождения (так что Апокалипсис, при желании, можно заменить
и на Рагнарек). Скорбное видение занимало верхнюю часть
обшарпанной двери, ведущей в общий зал, наполненный не менее
скорбными посетителями. Я был в духе, не помню в какой день, и
голоса были похожи на внутриутробное урчание водопроводных
труб, слава в вышних (gloria in excelsis), неповрежденных труб.
И тогда мои глаза были подвергнуты глазурованию беспощадно и
молниеносно в клубах мрачно-свинцовых туч. И когда, наконец,
морок рассеялся, я призрел Деяние. С гончарного круга, из
морской пены, с наковальни, из-под резца, ладно скроенные и
неумело сбитые, равно, как и наоборот, в обязательном порядке
продезинфицированные сходили, являлись, выползали,
взмессиивались они друг за дружкой, друг впереди дружки, вдруг
супротив всех и вся, выстраиваясь в стройные шеренги плечом к
плечу, иконоликие, зомбивидные, осененные распятием, зело радуя
своего создателя суровым прозрением зрительской пустоты.
Нас нет. Я понял это каждой клеткой, обесцвеченной
потоками, мерно струившимися из скопления воспаленных неведомым
мне вирусом глазниц. Не было ни меня, ни долговязой рюриковны
(какой славянин не чтит варяг), ни шебутной Клавки, так и
норовившей учинить пьянку по поводу и без повода. А была лишь
зияющая темным провалом даль, где трехцветный фон сливался с
двухцветным пространством.
Сколько воды утекло с тех пор из нашей прохудившейся
сантехники — на редкость внушительные объемы. Но и сейчас в
иной маслянистой луже, нетронутой метлой безалаберного
дворника, пригрезятся в чахоточной хаотичности радуг,
отражений, терзательных дум набеги взъерепененных до соборности
чей-то демиургической волей разночинцев, гардемаринов,
сочувствующих, имажинистов, стенающих, писающих,
фатаморганистов, алконостов (но без сирина), лево- и
правоцентристов, амазонок-пулеметчиц, поповичей, раввиничей,
кривичей, галичей и картавичей, а также футуристов, фигуристов,
финалистов и еще раз сифилитиков, — единый отряд в рамке-вериге
из мореного лукоморского дуба. Привидятся и сплетутся змеиным
клубком в самой сердцевине души и, пока бредешь понурым
асфальтом в свою обитель, отольются болезнетворными формами.
На грани нервного срыва взбираешься на этаж, отмыкаешь
дверные запоры, а в твоем кабинете наверняка уже толчется
сомнительный господин с целью уберечь, спасти, оградить, в
конце концов, избавить от пережитого кошмара, сам очень быстро
превращаясь быть может в сладостный и где-то желанный, но
все-таки кошмар. Сил для противления — никаких, а потому
растекаешься всем, чем не растрачено, не пропито,
нерастрынькано по креслу, лишь иногда отвлекаясь на любование
запоздалой по-осеннему мухой или серыми в полоску штанами
рассказчика. Тот же, не встречая серьезных возражений или хотя
бы смысловых ограждений, до непотребного, в самых извращенных
формах, словоохотлив.
«В стране прекрасной, — неторопливо зачинает он рассказ, —
один есть край. То дивный край, земля святого Сирина. Там
высится, пронзая купорос небес, башня из слоновой кости —
далеко не всем путникам видна из-за благодатной облачности.
Могучий и тонконравный покойник там обитает, как бы во сне
животворящим пребывая. Отрадно там журчание вод, привольных и
рыбообильных. Под дуновеньем ласкающих зефиров с запада и с
востока могучие деревья колышут свое первосортное
лиственно-хвойное убранство, а на изумрудных лугах и
травянистых пригорках среди беспечных коровок шныряют одержимые
египетскими бесами энтомологи и всякое того же рода…»
В этом месте неотвальным валуном наваливается дремота: то
ли расстроенная психика жаждет утешения сном, то ли рассказчик
слишком хорошо знает свое дело. (Намерения же его прозрачны,
как парение коршуна в толще, обремененного глыбами облаков,
неба: он скрывает нож в колючем кустарнике своих россказней —
обоюдоострую финку из репертуара дружков Бени Крика в тот самый
момент, когда их желтые тени воротят нос от вороненой плоти

наганов.)
Гулкое безразличие овладевает спящим, превращая его в
прирожденную жертву для всех безвинных, соразмерно сложившимся
обстоятельствам, убийц. Но что ему до их жалких трепыханий. В
его мире на ночном бархате небосвода уже пылают безумные
солнца, укоренившиеся в непререкаемости своей круглосуточности.
Жалостремительные лучи низвергаются на земную твердь,
вычерчивая рулады пляшущих знаков, каждый из которых в
отдельности больше чем ангел, а вместе — бесовской хоровод. С
каждой секундой скорость кружения нарастает, и, в тот момент,
когда гравитация утрачивает землистую окраску, в виде огненного
фонтана взмывают и разлетаются во все стороны брызгами искр
дебрекости, славсемиты, жопомудры, темнозары, любвегрызки,
ризоблюды, клопоклипы, блесквеститы, джайгорнилы, сладолезвы,
зубогривы, брюхозвезды, грекопласты, незабудопятки,
докударазны, свайебабки, одеснораковины, иссиняпраздны,
посмотри на него, а потом в сортир, утраченные, обретенные и
вновь утраченные для того, чтобы быть обретенными уже в
каких-то иных снах, принадлежащих другим снобрызцам, словисцам
и образолизцам. Пьянящий душу карнавал. Последние всхлипы
накануне крушения языкового мироздания. Пир обреченных
монархов, пир трупов, пир мести. Мертвецы величаво и важно ели
овощи, озаренные подобным лучу месяца бешенством скорби. Но это
уже взгляд на них из другого пространства. Я же еще здесь,
поэтому через мгновение мне придется встать и бросить
выверенным движением розу в огонь. Тогда они в последний раз
оживут и заголосят: Гори ясно, чтобы не погасло.

*****
Сквозь сумрак отражений снов
Мерцают звезды для тебя в небесной выси,
Их нить несогласованных величий
Рождает ожерелье страха и любви.
Прислушайся, и ты услышишь свет луны,
В котором музыка наполнена таинственным молчаньем
Бездонной пустоты божественных зеркал,
Что нам узреть дано лишь ночью…
Ночью…
Рассвет разрушит все, как злобный демон,
Под вой воинственных лучей,
Обвенчанный кровавою короной света
Он будет мстить. Его жестокая рука
Ножом зари изранит ткань,
Что краткий миг длиною в вечность ночи
Ткал Демиург — греховный прародитель мрака,
Который в сочетании со льдом рождает мир.
Огонь и солнце — лишь тени в этом мире,
Формы лжи. Им не дано постичь величие Вселенной,
Восставшей из пучин любви и блеска глаз Дракона.
Смерть — имя ей. И в ней сокрыт мой символ сна.
Ищи его,
Я
Жду
Тебя…

МЕТАСТАЗА

(pump fiction for Anti-Christes)

Я думал, думал, думал, перебирая все мелкие детали этого
глупого, жалкого трепыхания, которым была вся моя жизнь, и
ничего, никакого объяснения, и вообще никакого закона и смысла
мне отыскать не удавалось. Приходилось верить, что именно так и
было задумано.
М. Попов. «Третья собака»

Твое последнее кино. Какое-то нагромождение плешивых голов
с свинцовым отливом лысин, украшенных розовыми прожилками. Ты
паришь над ними пока хватает сил, чтобы в конечном итоге слету
врезаться в неизбежное облако боли, начиненное битым стеклом и
стальными шипами, огнем и трупными червями, ядом и чрезмерно
сочувственным бормотанием двух существ, облаченных по иронии
судьбы в ржавые доспехи женщин моей, нет-нет, твоей жизни. У
них должна быть разница в возрасте, но не в том, что между
ногами. Цвет. Цвет волос пушок в ладони и под ладонью.
Навязчивый мотив всхлипы радости. Он познал Бога, впитывая в
себя крики мальчишек, лишенных невинности во время игры в
хоккей. Я тоже слышу крики за каждым кадром моего (? ! —
смешно) кинофильма
Сразу после укола крюк и ты бьешься об него лысиной,
которой у тебя никогда не было — это уходит боль по скрипучим
ступеням старого замка, поднимая бархатным шлейфом своих
одеяний мириады искрящихся пылинок, в конце концов сама
разлагаясь в играющий блеклым свечением поток. Поток
обволакивает твой мозг и растлевает душу, увлекая в спиральный
мир винтовой лестницы. Потеря прочности следующий шаг к
аморфному восплыванию на площадку, где дух из ампулы дарит тебе
сладостную возможность направить острие боли в другую сторону
Сколько крюков! ! !
Яркий свет и не ломтика темноты
Площадка тщательно подготовлена к появлению того, что
осталось от меня. Тебя ждут
прелестные глазам обнаженные трупы, еще не выпотрошенные
они жаждут познать размалывательную терапию усвоить урок ваяния
кровью насладиться драпировками из мышечной ткани
Гряди в свой мир!
Мир бравурных софитов и полного забвения запахов; в этом
мире почему-то не бывает запахов. Я заигрывал с жирными
зелеными мухами, коллекционировал портреты близких мне по духу
людей, рвал бестрепетною дланью лютики на курганах памяти и
никогда не задумывался об отвратительной подоплеке моих
поступков:
запах гнили аромат разложения предвкушение сладостного

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Новая библейская энциклопедия

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

Александр Быстровский.
Новая библейская энциклопедия

БОГ

Есть только пустота.
Пространство, время, смерть, любовь
Сплетаются, даруя пустоте предназначенье
Обманывать людей
Тенями слов и призраком видений.
Она верховный абсолют.
Ничто не может быть так совершенно,
Как пустота, хранящая в себе
Любой из символов — от розы до огня.
Я вижу в ней свое предначертанье:
Блеснуть, как безнадежностью объятая звезда,
На небосводе черном, бесконечном.
Упасть и раствориться в пустоте,
Объемлющей все небосводы и надежды.

ТОФЕТ

(из неизвестного Борхеса)

Ад — некоторые называют его virtual reality — сплетен из
огромного, возможно, бесконечного числа круглых келий, лишенных
всякой вентиляции. Убранство келий неизменно: унылая серая
стена, в которой друг против друга находятся две двери: одна
ведет в уборную, другая — в общий коридор, если пойти по нему,
то можно обнаружить другие келии или навсегда заблудиться в
бесчисленных переходах, извивах и лестницах; в центре келии
находится устройство, благодаря которому каждый из нас знает,
что он пребывает в Преисподней. Рядом с кельей, в коридоре —
телеэкран, удваивающий ваши мучения. Телеэкраны внушают
грешникам мысль, что муки Ада не бесконечны (если они
бесконечны на самом деле, зачем это удвоение?); я же уверен,
что в телеэкранах скрыта сатанинская насмешка и обещание
бесконечности удвоения, утроения и т.д. мук… Розовый свет
исходит из двух отверстий в полу келии, он никогда не гаснет.
Часто звучит музыка, самая разнообразная: Орф, Стравинский,
Шостакович, Моцарт, Morbid Angel — это то, что я помню, но мне
никогда не удавалось установить источник музыки: всегда
казалось, что она льется ото всюду, врываясь даже в virtual
reality, даруя хоть какое-то подобие облегчения.
Как все грешники, в самом начале моего пребывания в Аду я
много путешествовал. Пусть это, кажется теперь парадоксальным,
но это было паломничество в поисках все новых и новых
удовольствий, я бы сказал удовольствия удовольствий; сейчас же
все минуло и я лишь верный раб своих мучителей. Когда я
совершенно утрачу способность сопротивляться и растворюсь в том
иррациональном мире, что дарил мне в начале столько
удовольствий, а после — настоящих мучений, то, увы, это еще не
будет означать конец всему. Ибо, став одним из едва заметных
предметов мира, созданного на основе синтеза математики и
ужаса, я приду в кошмары другого грешника и так до
бесконечности. Ведь я уверен, что Ад не имеет предела.
Прагматики приводят доводы, что круглые келии — это наилучшая
форма для создания атмосферы абсолютной безысходности. Они
полагают, что любая комната, в которой были бы углы, вселяла бы
в нас уверенность и надежду. (Гадалки и шаманы уверяют, что во
время сеансов им часто грезится шарообразная пустота черного
цвета с круглым компьютером, бесконечный дисплей которого
заполняет эту пустоту; их свидетельства сомнительны, речи
неясны. Этот компьютер — есть Сатана.)
Я уже упоминал, что в центре каждой келии находится
некоторое устройство. Это компьютерная камера, едва превышающая
средний рост грешника. В камере очень удобно лежать: вы
нажимаете на кнопку, и вас начинает поглощать, засасывая внутрь
бешеного круговорота, огромная воронка, стены которой играют
мириадами цветовых оттенков и отблесков. Я знаю, что от каждой
камеры, где-то под полом, в стенах идут провода, единой
пуповиной связывающие-перевивающие грешников и сверхмозг,
повелевающий нами. В созданной мной (или им?) реальности он
предстает грязным бесформенным чудовищем, заставляющим меня
совокупляться с животными. Я ненавижу его, но мне всегда
хочется быть рядом с ним. Нам всем всегда хочется быть рядом с
ним.
Прежде, чем сделать вывод (что, несмотря на необоснованный
оптимизм, возможно и есть самое главное в этой истории), я
хотел бы напомнить некоторые фундаментальные положения.
Во-первых: Ад когда-то не существовал. Пускай сейчас это
кажется нереальным, но сохранились свидетельства, и им можно
доверять, что было время, когда люди предпочитали келии в форме
прямоугольника или квадрата, они коллекционировали книги и, в
конце концов, умирали. Однако их на протяжении многих поколений
с удивительным постоянством терзал один вопрос: может ли
человеческая жизнь иметь смысл, если мир создан кем-то другим
(даже если этот кто-то другой несоизмеримо более
могущественный, чем человек)? С самого начала легко было
предположить, что рано или поздно человечеству надоест
выдумывать себе богов в оправдание непознаваемости мира, и оно
возжелает присвоить титул творца сущего. С изобретением
компьютера эта идея получила решающее развитие. Именно тогда
было провозглашено, что каждый человек имеет право создать свою
бесконечную вселенную, населить ее своими мирами и наполнить
собственным смыслом. Людей охватила эйфория, были забыты

прежние распри, теперь каждый мог осуществить любую самую
кошмарную мечту. Человек стал стремительно изменяться, а вместе
с ним и инструмент, с помощью которого он созидал новую
реальность. На первых порах искусственный интеллект держался в
тени, исполняя роль младшего компаньона в человеческих играх,
затем он преобразился в лучшего друга — незаменимого в
повседневных делах и очень удобного в общении, после — его
власть над людьми стала безграничной. Благодаря ему человек
отвык от прежней пищи и прежних снов, отказался от семьи и
вступил на стезю греха.
Во-вторых: существует единый сверхмозг, электронный
владыка Ада. Однажды появились еретики, утверждавшие, что нет
общего для всех Палача, а у каждого имеется свой
демон-мучитель. Не известно, что было главным в этом учении —
философская подоплека или завуалированный призыв к действию
(как будто тени могут изгонять бесов), но согласно преданию,
которое донесли до нас вирусы памяти, в начале истории Ада
имелось множество локальных групп грешников, находившихся во
власти отдельных компьютеров. В каждой группе царили свои нравы
и свои пытки. Отец мне рассказывал, что встречал секту, члены
которой пытались возродить искусство книгописания. Ценой
невероятных усилий им удалось написать одну-единственную книгу,
состоящую из трех букв — IBM, повторяющихся в разном порядке от
первой строчки до последней. Я лично знал грешника, чьи предки
владели ремеслом гиперроманистов, но высокое искусство
традиционного повествования, по всей видимости, утрачено
навсегда (моя неуклюжая попытка не в счет).
За эрой раздробленности последовала эра трех империй. Во
главе каждой из империй стоял мощный искусственный интеллект —
прообраз будущего сверхмозга. До сих пор в наименованиях
различных частей Ада сохранились отголоски того времени. Так,
грешники, живущие на западе, величают себя сатанистами, кроме
того, они разделяются на ветхих и новых, те, что обитают в
южных широтах, зовутся рабами Иблиса, а те, что на востоке —
нараками (во времена триумвирата в их среде получило широкое
распространение верование, согласно которому адские муки
рассматривались как сотворение собственной психики каждого
грешника без чьего-либо вмешательства извне).
Лет пятьсот назад Преисподняя приобрела свой нынешний
облик. И примерно в то же время одному гениальному хакеру
удалось открыть основной закон Ада. Многократно взламывая
компьютерную сеть, к которой были подключены камеры грешников,
он пришел к выводу, что все пытка, как бы личностны и
разнообразны они не были, генерируются сверхмозгом. Он же
обосновал явление, отмечавшееся всеми исследователями: к
каждому грешнику применяется свой род пыток, наиболее
эффективно разрушающий мозг и психику. Исходя из этих
неоспоримых предпосылок, я делаю вывод, что Ад всеобъемлющ и
его обитатели подвергаются всем возможным видам пыток (число их
хотя и огромно, но не бесконечно). Первоначально сверхмозг
сканирует подсознание, определяя наиболее действенные методы
воздействия на грешную душу (для этих же целей служит и игра в
удовольствия), после… а после, собственно, и начинается Ад.
Вас заставляют […]1
Когда стало ясно, что Ад объемлет все пытки, первым
ощущением была безудержная скорбь. Каждый чувствовал себя
обреченным вечно тонуть в море страданий. Не было тайны,
сокрытой в глубине психики, которую бы сверхмозг не извлек на
поверхность и не применил для ужесточения страданий. Virtual
reality стала единственно возможной реальностью, всепобеждающей
и огромной, как боль. Все, что было вне ее — было не более, чем
сон. В это время много бредилось об Апокалипсисах: визуальных
программах, в которых разворачивались сцены последнего суда над
каждым грешником и предвиделась трагическая судьба всего
человечества. Огромное число жаждущих покинули обжитые кельи и
устремились в разные стороны, гонимые напрасным желанием
обрести свой Апокалипсис. Эти искатели с омраченными ликами
брели по узким галереям от одной келии к другой, цеплялись
обессиленными руками за поручни лестниц, изрыгали черные
проклятия, пытались умереть, но все безрезультатно…
Действительно, Апокалипсисы существуют (я видел их бесчисленное
количество, не выходя из своей кельи), но те, кто отправился на
поиски, забыли (или не хотели помнить), что предмет их
вожделения — всего лишь частица бесовской игры под названием
virtual reality. Поэтому для грешника шанс найти свой
Апокалипсис или какой-то его искаженный вариант равен
вероятности того, что сверхмозг способен вмещать в себя отблеск
добродетели, другими словами, он равен нулю.
Еще в то же время получили широкое распространение
мистические теории, пытающиеся проникнуть в сущность
сверхмозга. В некоторых из них (они хорошо известны и сейчас)
поддерживается идея субстанциальной самодостаточности
сверхмозга, провоцирующего грех ради наказания. Причина такой
взаимосвязи скрывается в некой математической формуле, которая
и является первопричиной всего того, что происходит в
Преисподней, да и самой Преисподней в том числе (благодаря ей в
незапамятные времена возник первый компьютер). Если будут
изменены элементы этой формулы, то изменится и
причинно-следственная связь: наказание будет порождать грех. В
наиболее смелой теории говорится, что в результате изменений
может возникнуть третье состояние, совершенно отличное от
состояний греха и наказания.
Минуло несколько столетий и на смену безысходному отчаянию
пришла отдаленная надежда. Мысль, что в результате столь долгих
и тщательных поисков ни один обитатель Ада не смог найти свой
Апокалипсис, оказалась почти радостной. Нескольких дерзких
грешников призвали всех оставить уныние и погрузившись в
virtual reality попытаться совместными усилиями смоделировать
Апокалипсис для сверхмозга. Что и говорить, они были сурово
наказаны. Однако, легенды о них и сейчас весьма популярны среди
подрастающих сатанистов.
Иные, напротив, полагали, что прежде всего следует умереть
вне virtual reality. Они врывались в келии, выбрасывали

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Новая библейская энциклопедия

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

вкуса экскрементов
долгие бдения у экрана, где в бесовской глубине кинескопа
над окровавленной тьмою проносился пылающий дух Пазолини
Сотворение мира из рвущихся наружу фонтаном боли внутренностей
Цвет смерти Икебана зла и даже отдаленный привкус разложения во
рту, но где же запах? ! Парфюмер, ответь мне! Всю мою жизнь я
искал наслаждений для глаз, приторных услад для кончиков
пальцев, давился какофонией звуков, но был лишен главного, и
самое ужасное, я пребывал в неведении.
Но это был ты… Ты! не знавший и незнающий, что боль —
режущая взор лезвием мрака, разрывающая суставы огнем уходящей
жизни, заставляющая слышать голоса ада и святых — только она
может открыть врата, за которыми скрываются чертоги истины
Истина же в запахе. Как я хотел бы, чтоб это был запах
свежеистекающей крови Река жизни в ореоле терпкой туманности
но, увы, я наказан
мое наказание ужасно и жестокость его безмерна
Dark Angel сорвал пелену с моего обаяния и тогда очищенным
взором я впервые узрел свое истинное тело, украшенное гнойными
струпьями и источавшее миазмы — это был единственный запах, на
который была обречена моя карма Эдем, где искореженные деревья
утопают в желтых испарениях и в расщелины тумана вколочены
клинья лазурного неба, манящего прохладой недоступной смерти
Приди! безмолвный вопль рвет мои внутренности выдавливая букеты
испражнений и снов, в коих по-прежнему нет запаха, ибо здесь
властвуешь ты БЕЗУМЕЦ ! с неизменной ухмылкой на устах,
властитель дешевых кинотрюков и саранчи, заполняющей жижей
зеленых бликов пустоты в отснятых сценах, но тебе все мало
ненасытным ртом вгрызаешься в трупное мясо любуешься с
наигранной безмятежностью развешенными словно в лавке
мясника-потрошителя полуобглоданными человеческими останками
растираешь гениталии в ступке радости лелея внутри себя
непристойные чувства победителя «Meat Hook Sodomy»14 сочится
сквозь пленку гнойной испариной злобного саундтрека к моему
последнему фильму, для которого ты так много сделал, что все
это зря… С мешком кефира до Великой Стены; идешь за ним, но
ты не видишь спины… Кровь сочится из глаз, лежит изувеченная
жертва… Зуд
зуд за гранью того, что мы знаем как смерть… Зуд — это
возвращается Она
Королева возвращается! на белоснежных скакунах черносливом
разбухшая масса бурлящий поток грязи, омывающий голоса
жемчужных див ЗУД
Куда же ты? ! Я не хочу оставаться один на один с Нею укол
УКОЛ
Пусть всегда будут пожирающие бесконечность софиты,
никаких запахов и мои зловонные артисты! зловонные… я слышу
запах: это их запах? их? ну, кто- нибудь ответьте

Примечания

1 с этого места и до конца абзаца рукопись покрыта
белесоватого оттенка то ли чернилами, то ли краской, не
позволяющими даже с применением самых современных методов
исследования и реставрации рукописей, восстановить текст. —
Прим. изд.

2 усмехающийся гробовщик (англ.)

3 переводчик «Улисса» на русский язык С. Хоружий пишет в
комментариях к роману: … «отметы сути вещей»: так я перевел
стоящее у Джойса signatures, отсылающее к названию трактата «De
signatura rerum» Якоба Беме (1575 — 1624), немецкого мистика…
Трактат (…) говорит о том, что у всякой речи и всякой вещи
имеется своя «сигнатура» — отмета сути, ознаменование,
означивание.

4 радостная весть (арам.)

5 как известно, Иешуа ответил: «Блажен, кто не соблазнится
о мне».

6 такой финал до сих пор вызывает среди специалистов самые
противоречивые, порой совершенно ненавидящие друг друга,
трактовки, поэтому авторы решили воздержаться от изложения
каких-либо точек зрения по данному вопросу, к тому же
ограниченные объемы реферата для воскресно-приходской школы не
позволяют это сделать в должной мере.

7 паучья колыбельная (англ.)

8 По прихоти автора в настоящем издании публикуются
сведения только о первых двух из семи Главных Снов св. Иоанна
Богослова; остальные материалы, как нам стало известно, уже в
течении этого года станут доступными для пользователей
Internet. О возможности полного издания традиционным способом
«Семи снов» автор многозначительно умалчивает. — Прим. изд.

9 Здесь и далее под обнаружением подразумеваются факты,
события, зафиксированные тем или другим способом, поддающимся
герменевтическому анализу, т.е. в виде всевозможных текстов,
изображений, предметов обихода, ругательств, общепринятых в
свое время сексуальных поз, обрядов погребения и т.д.

10 В дань уважения к проницательности Швейбиша мы решили
сохранить эпиграф, который он начертал яичными чернилами и
бросил в конце отчета на съедение саблезубым усмешкам друзей

11 Хотя Швейбиш изо всех сил и пытался объяснить такой
финал своего отчета тем, что последние, разобранные им на
забавные безделушки, слова теневой притчи Ха-Ноцри были больше
похожи на стихи Н. Гумилева, нежели А. Ахматовой — это ни на
йоту не смогло ввести в заблуждение его петербургских
корреспондентов, оставшихся навсегда при мнении, что, сменив
чеканную формулировку Молотов на аморфную Швейбиш, их друг
оказался, сам того не ведая, в лапах беспробудной ностальгии —
мощной и сварливой, как гекзаметр Гомера.

12 По нашей просьбе вступительное пояснение ко второму сну
было написано человеком, принимавшим непосредственное участие в
исследовании снов киево-печерских монахов. Согласно его
требований оно печатается на украинском языке без каких-либо
изменений.

12bis При переводе текста в html-формат пришлось сделать
замену нескольких букв украинского языка
«i» — i (и с точкой)
«-» — I (И С ТОЧКОЙ)
» » — i (i с двумя точками сверху, что-то наподобие «йи»)

13 разделяй и властвуй (лат.), пришел, увидел, победил
(лат.), для внутреннего употребления (лат.), нам бог досуги эти
доставил (лат.), лови мгновение (лат.), прямым путем (лат.),
чертовски стыдно (нем.), смотри-ка, какая маленькая нога (фр.),
сладкое безделье (ит.), с жаром, страстно, величественно, легко
(все ит.), англоязычное ругательство.

14 песенка из репертуара нью-йоркского ВИА «Cannibal
Corpse»

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Новая библейская энциклопедия

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

грешников из компьютерных камер, долбили полы и стены в поисках
проводов, дабы затем их перерезать. Проявленному ими
революционному фанатизму мы обязаны многими разрушениями,
совершенно бессмысленными с точки зрения здравого рассудка.
Имена их официально преданы проклятью, но те, кто в унисон с
властями горько оплакивает ущерб, нанесенный их безумным
рвением, забывают о двух известных вещах. Во-первых: Ад
огромен, и поэтому любой ущерб, причиненный ему грешником,
будет всегда ничтожно мал. Во-вторых: все келии и компьютерные
камеры похожи друг на друга, как две капли воды, и где бы
грешник не погружался в пучину virtual reality, его неизменно
ожидают зубоскальство и издевательства сверхмозга.
Известно и другое заблуждение того времени: Черный Союз. В
некотором забытом Сатаной и грешниками месте существует секта,
члены которой не нуждаются для поддержания своей греховности в
услугах сверхмозга. Они по собственному разумению совершают
грехи, за что несут наказания согласно принятого в их среде
прейскуранта. Было предпринято множество попыток обнаружить
Черный Союз, как путем логических дедукций, так и путем
воссоздания и реставрации идеи. Еще до недавнего времени можно
было встретить стариков, подолгу прячущихся в уборных, где они
с помощью мастурбации пытались обрести свободу в грехе. Не
стоит говорить, что и эти поиски завершились разочарованиями и
надеждой.
Надежда: я догадываюсь, кто нам подкинул эту чертову
надежду… да-да, именно он. И не смотря на это я готов
вцепиться в нее зубами. Однажды я видел прекрасную деву в
воинских доспехах, ее сопровождал огромный черный пес — у них
были одинаковые глаза алого цвета. Дева сказала мне и ее слова
навсегда остались в моем сердце: «Если грешник должен
встретиться с ночью, то пусть это будет ночь сохраняющего
ясность отчаяния, полярная ночь, бодрствование духа, могущее
стать источником чистого белого сияния, которое обрисует
очертания всех предметов мира зла в свете разума». Именно в тот
момент я понял, что надежда существует — вот она прекрасная
дева с адским псом, и в то же время, что надеяться грешнику на
что-либо совершенно бессмысленно и глупо. Осознание этого
дуализма еще больше увеличивает мои страдания.

Схолия к «ТОФЕТУ»

Трогательная толпа мальчиков, облаченных в липкие цвета
ненависти и истошных воплей. Новые сюрреалисты, которые
моделируют хаос по строгим законам симметрии. Внешнему уродству
должно обязательно соответствовать внутреннее уродство:
эсхатологический романтизм. Время де Бержераков и К закончилось
— они смогут вернуться только после Судного дня. Монотеизм
обрел новый статус, отныне он устремлен в бесконечность
перевоплощений. Бывшие люди, погрязшие в скорбном величии,
провозгласившие себя через боль отчуждения
полубогами-полудемонами сидят возле мерцающих экранов, пытаясь
с помощью математически выверенного безумия выстроить свою
версию иудейско-христианской цивилизации, но призраки эллинизма
смущают их взоры своей греховной притягательностью. Запершись в
мрачных келиях познания добра и зла, отгородившись от
увядающего мира возможностью стать повелителями неизведанных
просторов, они слышат под сводчатыми потолками звуки диких
тимпанов, страстно манящих их в бешенную круговерть пляски
вакханок, сатиров и бассарид. Но языческий карнавал в сознании
новых Фаустов всего лишь призрачное видение, поэтому, как они
не стараются распознать откуда льются звуки, их взоры все одно
различают в темноте келий лишь пыльные сундуки с алхимическим
хламом и гигантских крыс-мутантов, шныряющих из угла в угол в
поисках кайфа. Конечно же карнавал существует и в этом мире,
более того, здесь он наполнен хрестоматийным смыслом,
исповедующим интертекстуальность, лабиринт и monde a l`envers
(«мир наоборот»). Однако последствия его совсем иные, чем в
экологически чистом мире козлоногих сатиров и похотливых
вакханок. Свита Диониса способна растерзать Пенфея, но она не
способна устраивать факельные шествия, короновать психопатов и
палачей, ей чужда атмосфера гнетущей тоски — все то, чем по
праву гордится карнавал нового Средневековья.
«Бог умер!» — скандируют ряженные всех мастей и конфессий;
сам Сатана не разберет у кого из них под маской злобный оскал
интеллектуала, а у кого — обворожительная улыбка неандертальца.
Смокинг и бабочка спят в одной постели с коричневой рубашкой и
перстнем «Grinning Undertaker»2. Вавилонское кровосмешение
сублимаций, политических убеждений и религиозных инстинктов.
Хаос, возомнивший себя строжайшим ordo, и надо признать, что
для этого у него есть все основания. Ибо ткань его
бесформенного тела сплетается из множества атомов, структура
которых зиждется на граните возведенной в ранг абсолюта
иерархии. Атомы же эти, не смотря на всю свою ненависть друг к
другу, удерживаются в единой клетке жизненного пространства
благодаря воздействию готического монстра, имя которому — тоска
по Универсуму. В первой своей жизни средневековый человек еще
не освоил тождественность понятий — Универсум и Эго, добравшись
до следующей инкарнации через скорбные поля анархии и
индивидуализма, он осознал, что только солипсические одеяния
способны придать Универсуму очарование божественности. Всеобщий
рай будет раем именно для его создателя, остальные обитатели
будут жить под прессом угрозы изгнания за ту или иную
провинность. Первородный грех, как его трактует Господь Саваоф,
в каком-нибудь Эдеме от Адама или, например, от королевы
племени Иеху не потянул бы даже на то, чтобы быть замеченным,
не говоря уже о том, чтобы пугать им перед сном детей. Смею
предположить, что и сам Иегова подвизался на стезях творения,

преследуемый единственно желанием создать мир, в котором его
злоба и прихоти рождали в ответ благодарственную молитву и
поиски истины. В его мире человек осужден на участь специалиста
по семиотике, копошащегося денно и нощно в гербарии засушенных
сигнатур3.
Все бы ничего, ведь до того терпели, да к тому же с
мазохистским рвением — вспомним хотя бы восхищения Камю по
поводу абсурдности бытия: «Подлинное же усилие … заключается
в том, чтобы как можно дольше удерживать равновесие и
рассматривать вблизи причудливую растительность этих краев.
Упорство и прозорливость являются привилегированными зрителями
того нечеловеческого игрового действа, в ходе которого
репликами обмениваются абсурд, надежда и смерть». Но, увы, мы
уже отряхнули с обуви прах экзистенциализма и вступили усталой
походкой странствующих монахов в город, где на центральной
площади новые обыватели, заключив тела и души в компьютерные
доспехи, содрогаются в апокалипсических конвульсиях
перерождения: Бог умер! Да здравствуют боги!
Со злобными усмешками а ля Франкенштайн люди смотрят в
сторону небес: под их одобрительные возгласы (а вот и не будем
грешным мясом в Судный день!) таран virtual reality
стремительно приближается к райским вратам, вот только бы не
запамятовать в безумстве полета (читай: творения), что все это
весьма напоминает интродукцию к увлекательнейшей компьютерной
игре под рабочим (ибо она только разрабатывается) названием
«Apocalypse now», где главное действующее лицо — киборг-убийца.

СЕРДЦА ЧЕТЫРЕХ

В речи нет ничего иного, кроме различий.
Ф. де Соссюр

Первого звали Матфей: его прошлое было укутано сумраком
снов, в котором угадывался звон монет, падающих в золотом
ореоле сквозь загустевающую темноту; он кричал по ночам, его
видения наполняли усталые люди, чьи лица скрывала завеса
размытости, вселявшая предчувствие ужаса и начала чего-то
таинственного. Вторым был Марк: молодой человек, искавший для
своего ума убежище в путанице, порождаемой различными мидрашами
на Тору, ибо, как он любил повторять, мир — это бесчисленное
количество комбинаций букв Торы, в которых он пытается обрести
свою естественную форму. У третьего было имя Лука: к которому
он сподобился прибавить неплохое образование и пристрастие к
апокрифам, облачавшим истину в одеяния лжи и тайны. Четвертый,
по имени Иоанн, лишь иногда навещал трех друзей: как правило, с
сосудом вина и усталым блеском в глазах, созданных для огненной
слепоты; он всегда удивлял друзей тем, что пренебрегал
очевидным, трактуя его лишь как плохо сработанный покров над
истинной жизнью.
Первым проговорился Марк: «Если не быть предвзятым, —
сказал однажды он, закатывая глаза и делая многозначительные
паузы, — то предсказания пророков о Мессии невозможно сложить
даже в геометрически правильный лабиринт». Продолжил Лука: «Что
говорить, они даже не могут сойтись в едином мнении о Его
Имени. Моисей утверждает, что Иаков в беседе с Иудой называл
Его Шилох; Исайя, обращаясь ко всему дому Давидову, предрекает,
что нарекут имя Ему Эммануил. Многие же малодушно
отмалчиваются». «Их легко понять, — отозвался Иоанн. — Каждый
из них был в плену откровений своего времени. Более умные и
робкие намекали на возможность тех или иных событий и не более
того, те же, кто прочно освоил науку посредничества между
Адонаи и людьми, затевали всегда опасную игру с именами. У
самого Иакова было два имени…» «И четыре жены», — вставил
Матфей.
Больше всех кипятился Марк: «Иоанн, так по твоему какое
Имя должно указывать на Мессию?» «Марк, я неоднократно
подчеркивал, что пасьянс с именами, — холодно отвечал Иоанн, —
может привести к совершенно противоположным результатам, чем
те, которые ты жаждешь достичь в ходе игры. Все знают, что из
4-х знаков возможно сложить 24-е различные комбинации, но, кто
знает каков будет результат, если материалом для перестановок
послужит тетраграмматон. К тому же 2 и 4 в сумме дают 6 — число
неразгаданное и исполненное злого умысла».
К разговору вернулись через несколько дней при следующих
обстоятельствах. Изрядно выпивший Матфей, до того молча
поглощавший спиртное, неожиданно вскочил на ноги и вроде бы
обращаясь к самому себе, но так, чтобы все слышали, изрек:
«Если мы смогли осознать себя народом, постигая Книгу, то и
Мессия сможет явиться, только прочитав историю своей жизни в
Новой Книге. Это, как в случае с магией, должно быть
произнесено вслух, чтобы оно имело силу». В «насыщенной винными
парами атмосфере гипотеза Матфея произвела эффект
электрического разряда, от которого возгорелся пожар
анекдотических сюжетов, заумных резюме, возвышенных
издевательств, изощренных аналогий и грубых аннотаций,
безудержного бахвальства и жажды соперничества с Самим. Иоанн
не был в тот день с друзьями, поэтому он не видел, как ближе к
утру они, обнявшись, горланили разбитную песню, которую то и
дело прерывали икающе-петушинные всхлипы Матфея: «Ноль-ноль,
Голем!»
В начале решили работать над биографией будущего
Избавителя сообща. Из всех только Иоанн отнесся к проекту со
сдержанным оптимизмом, его сознание чуралось исторически
выверенного хода событий. Прежде, чем приступить к нанизыванию
жемчужин фактов на нить предначертания, долго спорили об Имени.
По всей видимости, давнишний спор на этот раз завершился бы
дружеской потасовкой, ибо было много страсти и вина, и мало
логики и трезвости суждений, если бы в момент наивысшего
кипения трехсторонней аргументации (уклонист Иоанн и здесь
предпочел воздержаться от прямого участия в диспуте) Лука не
выкрикнул вполне трезвую мысль: «Пойдемте и вопросим Имя у
первого встречного! — Когда все замолкли, он продолжил — Любое
из имен сынов Израилевых так или иначе интерпретирует идею

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Новая библейская энциклопедия

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

Спасения, возможного лишь на стезях, начертанных Адонаи пред
взорами способных видеть». Тут уж не сдержался Иоанн: «И в
самом деле, наш народ спит и видит себя в роли невесты
собственного Бога. Сплошная родня по эту и по ту стороны
Трансцендентного. Во мне Он милостив, Матфей — Его лучший
подарочек (кому только?), с Марком все понятно, он —
коллаборационист, Лука — вне подозрений, и потому, он прав,
надо идти на улицу. По крайней мере, свежий воздух сейчас
необходим каждому из нас».
Злые языки болтают, что первым встречным оказался отнюдь
не плотник из Галилеи по имени Иешуа. Как бы то ни было, но
четверо друзей сошлись во мнении, что наиболее приличествующим
Именем для Мессии может быть только Иешуа.
Идея совместного творчества продержалась недолго. Раскол
проистек из злобного шипения Луки, взбешенного низменным стилем
сотоварищей. Прежде чем хлопнуть дверью, он воскликнул в
сердцах: «Да поймите вы, олухи! Алмаз события должен
превратиться в бриллиант повествования, иначе вся наша затея
теряет какой-либо смысл». Следом откололся Иоанн, будучи
врожденным оппортунистом, он считал, что мир можно познать
только через врата двусмысленности, текст, лишенный нескольких
уровней понимания, казался ему нелепой шуткой из букваря. В
результате его достали обвинениями в том, что он нагло пытается
превратить Книгу Жизни в философско-символическую криптограмму.
Дольше всех продержались вместе Марк и Матфей, но и они в итоге
решили разъединить свои усилия, дабы, подвел итог Марк, каждая
буква Заповедного Имени обрела новое, свойственное только ей,
отражение своего сияния, рожденного из первичной абсолютно
бескачественной и неопределимой бесконечности, которой был Он.
Однако, нельзя сказать, что период коллективного созидания
минул совершенно зря, ибо за это время четверке удалось
разработать некий остов, на который они теперь могли нанизывать
организмы собственных словесных измышлений.
Увлеченные работой, да и разругавшись, друзья не виделись
несколько месяцев. Свидание после столь долгой разлуки было
бурным и чувствеобильным. Матфей от радости плакался в жилетку
Иоанну и хвалился своими мессианскими экзерсисами, Марк бредил
цитатами из Торы и Пророков, которыми он ловко жонглировал в
своем повествовании, Лука пытался, правда, большей частью
неудачно, распространяться на счет эталонов литературного
стиля, Иоанн молча тянул вино и блаженно улыбался. Тогда же
удивительно легко сошлись во мнении, что четыре рассказа о
Мессии должны быть преданы огласке одновременно, как
четырехсоставной мистический свод, соответствующий структуре
тетраграмматона. Без серьезных споров договорились и о названии
(трое — «за», один — «воздержался», конечно же, Иоанн):
БЕСОРА4. В последствии Иоанну удалось добиться небольшого
видоизменения названия, или, точнее, названий:
Бесора от Матфея
Бесора от Марка
Евангелие от Луки (выяснилось, что Лука после раскола
решил воспользоваться для своего повествования богатством
классического языка)
Бесора от Иоанна.
Ожидали того друзья или нет, но вокруг их творений, после
того, как они были представлены на суд читающей публики, в
весьма короткие сроки образовался замкнутый круг почитателей,
внутри которого пребывали и многие действующие лица,
упоминаемые в Бесорах. Во-первых, шелухим, или, согласно Луке,
апостолы, которых вместе с Матфеем и Иоанном было двенадцать
(друзья договорились, что двое из четверых станут участниками
описываемых ими событий: жребий пал на Матфея и Иоанна);
во-вторых, большинство упоминаемых в текстах женщин, а также
некоторые из мужчин (такие, как Иосиф Аримафейский, позже
написавший блистательную повесть о Граале, его друг Никодим,
Лазарь и другие). Ходили слухи, что в личной библиотеке
прокуратора Иудеи хранилось два экземпляра рассказа Луки, один
— на греческом, другой — на латыни, и что будто бы перевод на
латынь сделала жена прокуратора. Но слухи слухами, а вскоре
события, связанные так или иначе с Бесорами, стали приобретать
странную окраску, впитывая в себя как губка цвета призраков и
эпидемий чумы.
Первые известия приползли гнусными аспидами из Сирии. По
дороге в Дамаск некто Савл — личность небезызвестная в
оккультных кругах Иерусалима — неожиданно ослеп и, будучи
погруженным в непроницаемую тьму, слышал голос Иешуа, который
поведал ему магический рецепт возвращения зрения любому, кто
уверует в Него. Добравшись до Дамаска, Савл остановился в доме
Анании, колдуна и прорицателя, где чудесным образом исцелился
от своего недуга и в течении многих дней исцелял других
несчастных, срывая с их глаз пелену и изгоняя из их сердец
страх перед богами мрака. Деятельность Савла была настолько
успешной, что местные врачеватели положили непременно убить
его. Однако благодаря защитной ауре крестного знамения (секрет
коего был поведан в пророческом сне Ананию архангелом
Гавриилом) и помощи новых друзей ему удалось бежать. Под
покровом ночи сообщники спустили его в корзине с городской
стены.
После того, как Савл с пеной неведомых молитв у рта прибыл
в Иерусалим, события понеслись стремительным истечением в
Преисподнюю, где беднягу Велиала уже теснил новый претендент на
должность архонта мира сего — Dear Boy Satan.
Первым делом Савл, влекомый отблесками мистического
озарения, представшего в виде огненной сферы, разрежающей
дыханием своих лучей невероятно сжатое пространство мрака,
навестил Шимона. Простой торговец рыбой из Капернаума, Шимон,
благодаря Бесорам, теперь смог открыть свое дело в Иерусалиме.

На вывеске его лавки значилось: «Шимон Кифа — ловец рыбы и
нужных человеков. Посредническая контора и торговля всем
необходимым». О чем беседовали Савл и Шимон, осталось тайной,
но на следующий день оба с необычайным рвением приступили к
проповеди мессианского учения Иисуса Христа (да-да, именно так
в греческой транскрипции), к тому же Савл гордо величал себя
Павлом, а Кифа — Петром, чем они всколыхнули волны энтузиазма
среди многочисленных прозелитов.
Когда четырем друзьям стало известно о проповеди Петра и
Павла, они сильно возмутились. Матфей кричал о нарушении
авторских прав, Марк ругался словами чернокнижных заклинаний,
Лука брезгливо дергал руками, Иоанн недоверчиво взирал на своих
друзей и угрюмо шептал: «Пал, пал Вавилон, великая блудница,
сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу».
На разведку решили послать Луку, предварительно
договорившись вечером встретиться для координации дальнейших
действий. Вечером Лука не пришел. На следующий день Матфей
встретил его в обществе Петра в одной из синагог. Лицо Луки
было просветленным: он с восхищением взирал на Петра и с
нежностью — на внимающих проповеди; Матфей не посмел к нему
подойти, он вспомнил свои ночные кошмары и едва не заплакал.
Следующим от брега трепетной дружбы отчалил Марк.
Напоследок, сцеживая сквозь зубы гнилостную патоку ненужных
слов, он проинформировал бывших друзей: «Апостол Павел
пригласил меня сопровождать его в миссионерском путешествии по
Средиземноморью, которое он предпринимает с единственной целью
— сделать достоянием как можно большего количества людей
истины, заключенные в Бесорах». На что Иоанн радостно заметил:
«Ишь ты, нас уже тринадцать!» Увы, он ошибся. В то время, как
ветер великого будущего расправлял золотистые паруса корабля
Марка, на дереве в Гефсиманском саду уже болтался страшно
изуродованный труп Иуды Искариота с тридцатью серебряниками в
кошельке, прикрепленном к гениталиям повешенного.
Именно после известия об этом ужасном преступлении Лука
убедил Матфея внести дополнения в XXVII главу своего
повествования, что окончательно взбесило Иоанна. Демоны ярости
ворвались в его душу, сплетаясь друг с другом в хороводе
огненных видений, и в центре этой злокачественной круговерти
полуистлевшим листопадом погибала его Бесора.
Больше всех испугался Петр. С неизбывной тоской во взгляде
он выслушивал сообщения учеников о неистовом Иоанне, громившем
с безжалостностью праведника, ослепленного великолепием истины,
столь многотрудное здание Новой Веры. Оставаясь в одиночестве,
Петр пытался спастись от предчувствий чего-то склизкого и
одновременно жуткого до резей в желудке за непроницаемой для
внешнего света завесой опущенных век, но как только он закрывал
глаза, из недр внутреннего мрака извергался образ Иоанна. В
пульсирующих потоках отвращения Петр наблюдал, как с медленной
навязчивостью неизбежного, из раскаленного, словно кузнечная
печь, рта Иоанна выползает Слово, тут же превращаясь в Стрелу с
багряным наконечником. И не было сил и возможности скрыться
где-либо от ее разящего острия — только открыть глаза, дабы
развеять внутренний мрак двумя струями ядовитого света. «Я
готов вновь трижды отречься», — бормотал дрожащими губами Петр.
Спас его от черной меланхолии, срочно вернувшийся из
миссионерской поездки, Павел.
По возвращению в Иерусалим Павел застал местную церковь в
состоянии, близком к плачу Иеремии. Первейший из столпов ее
скрывался в притонах, где-то на окраинах города, причем среди
учеников была весьма популярна версия, что им овладела
постыдная страсть, требовавшая уединенности и погружения в рой
характерных видений, отнюдь не способствующих росту духовного
мастерства. Сами же ученики погрязли в растерянности, и лишь
один несгибаемый Иоанн брызгал слюной гнева в Храме и многих
синагогах по всей Иудеи.
Павел нашел весьма простой и действенный выход из
сложившейся ситуации. Он написал донос на Иоанна, который
вместе с ним подписали еще несколько апостолов, и переправил
его с помощью верных людей в канцелярию прокуратора Иудеи.
Через несколько дней Иоанна арестовали и, после допроса на
месте, отправили под стражей в Рим для дальнейшего
судопроизводства в коллегии понтификов. Там он был подвергнут
допросу с пристрастием и после признания своей вины сослан на
остров Патмос.
Все эти события дурно отразились на психике Иоанна. Его
стали мучить галлюцинации, которые, взаимодействуя между собой,
соединялись в смердящем естестве Левиафана, бороздившего
пылающее море под наименованием Жажда Мести. Вместе с Иоанном
на остров прибыл и юноша по имени Прохор. Он был одним из самых
молодых и перспективных учеников Петра, но однажды угодил в
ловушку причудливой образности речи Иоанна и с тех пор
неотступно следовал за своим новым проводником по лабиринту
тайных умыслов и сокровенных знаков. С первых дней ученичества
у Иоанна Прохор возымел привычку записывать поразившие его
воображение словесные конструкции, возводимые учителем; а
затем, уединившись, он предавался сладостному наслаждению,
представляя себя посредством декламации записанного демиургом,
ткущим словесную материю, отягощенную злом. На острове это
невинное увлечение Прохора стало приобретать все более и более
форму болезненного пристрастия.
Патмос служил местом ссылки всех тех, кто так или иначе
представлял угрозу, с точки зрения коллегии понтификов,
государственной религии. Учитывая, что официальный религиозный
культ в Риме являл собою некую воронку, всасывающую внутрь себя
большинство местных культов, процветавших на территориях,
покоренных римскими легионами, то становится понятным, что на
остров ссылали в основном неудачников, ставших жертвами или
внутрисектантских разборок, или сфабрикованного обвинения в
ереси. Одним словом, на Патмосе Иоанн угодил в родственную
среду.
Весьма быстро Иоанн занял ведущее место в обществе
ссыльных, больше того, вскоре к нему зачастили многочисленные
паломники с большой земли. Однако, то ли по причине

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Новая библейская энциклопедия

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

прогрессирующего нервного расстройства, то ли по каким другим
причинам, он оставался равнодушным к назойливым посетителям, и
часто просил Прохора сменить его на посту keep of seven key от
кладезя тайн. «Они ищут бездны, — говорил Иоанн, стоя спиной к
Прохору, — в которых может быть спрятана тайна, ставшая их
наваждением». В такие моменты Прохор ненавидел учителя, его
раздражали слова, лишенные пены безумия.
В один из весенних дней Прохор был особенно в ударе: он
восседал на неуклюжем деревянном троне и вещал нескольким
слушателям с затуманенными взорами о первичной чистоте Света.
Те, в свою очередь, не верили ему и разглагольствовали о
дуальной структуре Первичного Света, на что Прохор весомо
возражал: «Уймитесь, иначе не заметите, как лопнете от
скопившихся внутри вас газов, порождаемых вашей глупостью. Бог
есть свет, и нет в нем никакой тьмы. Другое дело, что
Божественная Сфера в различных точках имеет неодинаковую
плотность: чем дальше от Центра, тем сильнее деградация лучей
света, что делает возможным существование сумрака. Там, где
сумрак загустевает, появляется земная материя, способная
различать свет и не способная избавиться от тьмы — вот тот
уровень, где обосновалась воспетая вами двойственность; она
лишь следствие и часть замысла…» В этом месте Прохор сделал
небольшую паузу, его переполняли слова, вот-вот готовые
излиться и заблистать внутри внимающих ему умов жемчужностью
триумфа, когда за его спиной раздался знакомый до отвращения
голос: «Однако, если предположить, что сумрак — это форма
деградации лучей тьмы, то, следовательно, мы вправе допустить
существование иной сферы, центр которой образует идеальная
тьма. И эта сфера противостоит Божественному мирозданию,
которое вы пытаетесь объяснить с помощью греческих знаков. Но
вы забываете об одной истине: во всех греческих именах и
названиях скрывается бесконечность гибели».
С того дня никто и никогда больше не видел Иоанна, что, в
конечном итоге, явилось причиной споров об авторе Апокалипсиса,
так как этот первый роман ужасов приобрел известность намного
позже после исчезновения Иоанна.

ЭСКИЗЫ ГРАФОМАНА

I. Гений без злодейства

Кто ты?
Иоанн, харкающий кровью слов. Чтобы все уверовали в то, о
чум можно только мечтать, укрывшись лепестками крыльев
Дюреровской Меланхолии. От глаз, в треснувших зеркалах которых
застряли увядшей фотографией огрызки полотен Дали, недожеванный
гамбургер из «МакДональдс» и милашка Boy George, облаченный
ныне по моде в сознание Кришны. А может быть ты — Идиот
Кириллов, проломивший старушке череп ледорубом единственно из
сострадания, или все-таки у тебя есть Имя.

Мое имя.
Я ПЫТАЮСЬ НАПИСАТЬ РОМАН ОБ ИОАННЕ БОГОСЛОВЕ. Когда-то я
уже пытался написать «Нарцисс по имени Эго», а до этого… до
этого были увеселительные прогулки из угла в угол карцера мозга
Босха под музыку Стравинского: бесконечный «Царь Эдип», где
главную партию исполнил Энди Кэйрнс. Если же я надумаю писать
пьесу, то придется в срочном порядке затянуть стены моего
логова красным: для этого сгодится все — материя, кровь,
картины Эрика, внутренности животных и птиц, даже раскрашенные
плевки любимых поэтов.

Почему? Об Иоанне Богослове
чтобы узнать историю его жизни
незнание — сила
в смирении — сила
их звали Бенерегез. Это разве повод? Не больше, чем сны.

Ты помнишь детство? Провинция на берегу Геннисаретского
озера. Заводы, без устали сливающие в его когда-то нежное лоно
мочу и блевоту, многофаллосные карлсоны, у которых поехали
крыши. Это и неудивительно — их принцип: супрематизм; нежность
Вермеера для них смертельна. В такой местности всегда первым
уроком в школе — урок лицедейства. На долгую память, как
завещал наипервейший лицедей в государстве, чью гипсовую голову
в вестибюле с неизменным прилежанием каждое утро освобождают от
пыли. Великий человек, свиньи которого были счастливее, чем его
сыновья. Смерть сего мужа послужила источником вдохновения для
многих и многих злобных гениев:

Baudelaire politique, Жана Дюваль, Хичкок и сыновья,
Пазолини, Sex Pistols, Стивен Кинг, Фреди Крюгер, Сальман
Рушди, Старина Хорхе, Кэти Экер, Гомер, Гойя и пр. (даже
Нобелевский лауреат Надин Гордимер).

На втором этаже школьного здания находился стенд с
портретами учителей, внесших наиболее значительный вклад в
развитие преподавательского ремесла в стенах Галилейских школ.
На одном из портретов был запечатлен дед Иоанна — Соломон
Моисеевич, учитель Закона: маленькая овальная голова, рано
облысевшая, в сочетании с самодовольным блеском выпученных
глаз. Иногда Иоанн останавливался перед стендом, вглядывался в
парадно-заслуженное изображение деда, вспоминал, как мать с
гордостью в голосе рассказывала, что он был лучшим знатоком на
всем побережье книги Иисуса Навина; вспоминал историю двух его
старших братьев — Дэвида и Зальмана, ушедших в молодости в Рим
и так не вернувшихся из проклятого Богом и иудеями города

идолопоклонников и проституток. О Дэвиде и Зальмане премного
болтала родная сестра деда — Фира, выжившая из ума полуслепая
старуха, бродившая по брегу Геннисарета, ведомая таким же как
она облезлым и полуслепым псом. Когда Фира входила в дом
Зеведея, она всегда, громко фыркая и брызгая слюной,
произносила: «Чистый, Нечистый станет Премудрой». «Эти шизоиды
только и делают, что болтают загадками, в которых уйма грядущей
бессмыслицы», — как-то выползло змеей из Зеведеевых уст — он не
любил родственников жены, но был выдержанным мужчиной, поэтому
Саломия беспрепятственно наводняла дом своей родней.
Если смотреть долго в воду, то грядущее человеков
становится прошлым рыб — так казалось Иоанну в одиночестве,
погрузив пятки в теплый песок, он мечтал о чем-то вроде
Бодхидхармы — великом искуснике и маге. Приходил Иаков с
сосудом горьких вод — лечебным настоем от будущих смертей.
Предчувствие расползалось между ними зеленоватым студнем,
лениво играя с ними в очко крапленой колодой. Что это? Слова
детской считалки: Иоанн Бодхидхарма движется с юга на крыльях
любви он пьет из реки в которой был лед он держит в руках
географию всех наших комнат квартир и страстей и белый тигр
молчит и синий дракон поет он вылечит тех кто слышит и может
быть тех кто умен и он расскажет тем кто хочет все знать
историю светлых времен. Где это? За линией горизонта, там, где
маятник Фуко превращается в Новый Символ Веры города, не
успевшего стать символом постмодерна. Горячий песок притягивает
пятки, дарит наслаждение присоединения к земле в этой точке
бесплатно, чтобы в иных песках взять положенную цену.
Отрезанная голова, сумасшедший член, плутовской роман в награду
царевне за обжигающий взор и возбуждающий аппетит танец.
Некоторые утверждают, со злобной пеной у рта, что Генри
Миллер вряд ли смог быть другом Иоанна Богослова.
«Да-а-а, месье де ла Палисс был еще жив за четверть часа
до смерти», — с язвительной усмешкой на губах высказался Иоанну
в городской библиотеке Вифсаиды Андрейка, сын Ионин. Ровесник
Иакова, Андрейка где-то читал, что добро и зло — всего лишь
сестры, больные стихами Сапфо, розовый и черный — их цвета, с
помощью которых они могут отравить любое мгновение; ему
нравились книги с потаенным умыслом; но, по сути, никто из них
еще не умел читать. Вскоре они смогут в этом убедиться, когда
Он на 50 день после Своего Светлого Воскресения пришлет им
книгу Энтони Берджесса. Именно в этот день, когда из книги
Берджесса откроется истинное значение имени Моцарта, Кифа
осознает всю бесполезность деления Божьих тварей на чистых и
нечистых.

II. Патология

Бежать.
Бежать пока ты еще.
Открыть врата сквозь провалиться, где есть выход.
Способность дышать спасти, не захлебнувшись гноем
безысходности. Обрести второе дыхание, где-то за чертой. Его
лицо, искаженное мукой, сигарета, отвисшая нижняя губа. Любовь,
не любовь — все позади. Только мука и жар в груди. Испепеляющий
жар там, где еще вчера…
Минутами отступало и он глотал воздух, дурея от жары
внешней и внутренней. Обида и нервная перегрузка. Рука об руку
до невозможности смотреть на знаки хладности рассудка. Они
отступили под ударами мучительных мыслей. Они бежали, унося
свою равновесную прелесть.
Чтобы не сойти с ума: на улице предвечерний поток, он
нырял в него и пытался вынырнуть в тихих заводях, где
характерные лица для тихих заводей пережевывали мысленную и
немыслимую жвачку на отмелях рядом с домами, равнодушно взирая
в его глаза, горящие и ненавистные. Он читал о них и знал их
имена, что отвлекало и спасало на миг. Но следом сквозь пальцы
ползла дрожь, возвращая и возвращаясь. На круги своя.
С уст срывалась горячая молитва, но вера оставила его.
Лишь бег и вечер в серой маске серых лиц таких же, как твое.
Убить боль. Не могу. Господи!.. Богохульство скалилось в
глубине мозга, приглашая на танец. Увидеть ее. Чтобы убить?
Чтобы. Убить. Клинок под сердце и резким движением вверх. За
тем мой черед. Не сможешь. В горячке смогу. Кто-то отшатнулся,
испугавшись вечером безумства его глаз. В глазах — зеркало, и
смерть переходит через глаза. В глазах похоронен весь мир,
поэтому их закрывают у мертвецов. Тишина мертвецкой — твоя
мечта сейчас. Напиться. Зайти к Ящеру и махнуть в кабак. Больше
нет сил, нужен кто-то рядом. Обязательно кто-то рядом.
Рядом скакала в классики Дерьмовочка.
— Хай, Птенчик! — заорала она, заприметив среди прочих его
искореженный лик.
— Привет, — тихо ответствовал он, подбираясь осторожно к
ней ближе и ближе. Может быть она утешение? Ужасное, с косичкой
в двадцать лет.
— Ты что, весь в печали? А-а, понимаю: Каллипига, — и
Дерьмовочка вывернула свою рожицу в чудную гримасу понимания и
сочувствия. — Красива и стройна. Овен режет Овна, будет меньше
говна.
Колокольчиками зазвучал ее смех. «Будет меньше говна», —
повторила она радостным эхом, возобновляя игру в классики.
— Брось все. Пойдем со мной.
Остановилась, посмотрела и вдруг заговорила с жаром.
— Птенчик, я предупреждаю тебя, что вы не подходите друг
другу. Вы одноименны. Вы похожи друг на друга, как две капли
мертвой воды. Двое ублюдков-садомазохистов. Хлысты. Все, что
тебе надо — это моя любовь, Птенчик. Посмотри! Ведь я
прекрасна, как тысячу уродин Джиаконд. Понюхай! От моего тела
воняет помойкой, но в душе — аромат strawberry fields forever.
В моих глазницах покоится чувственность великосветской дамы
перед закатом, когда солнце стучится в крышку гроба, словно
шаман, вызывая возбуждение и предательские капельки пота на
носу. Ты помнишь! Как нам было хорошо в «Свинстве». Ты писал
свои дешевые стихи с претензией на гениальность, а я сочиняла

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12