Рубрики: РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

книги про религию

Новая библейская энциклопедия

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

книги «Краткое описание и рассказ о некоем еврее по имени
Агасфер». После длительных и безуспешных попыток встретить
героя своей книги автор пришел к выводу, что тот бродит по
миру, используя вместо клюки ночные кошмары, а части своего
тела разбрасывает по дальним углам огромного количества снов.
Им было замечено, что там, где множество людей видит Агасфера,
в моду входят коллективные сны и дурные знамения. Так было в
1603 году в вольном граде Любеке, в 1642 году в Ляйпциге, затем
в Шампани, в Бове, уже в конце сороковых XX столетия в
Буэнос-Айресе, как раз в то время, когда Борхес, пробираясь
сквозь первую слепоту, навеянную всеобщими сонными
настроениями, писал «Бессмертного».
Приблизительно в 1987 году советские исследователи —
братья Стругацкие — выдвинули гипотезу, что под маской Вечного
Жида многие века скрывался самый молодой и любимый ученик
Христа. Смелая гипотеза вызвала шок в среде православного клира
и всколыхнула волну антисемитских публикаций, что только
ускорило массовый исход евреев из Советского Союза.
Окончательно сплела в единый узел эти и другие факты,
домыслы и прозрения группа молодых лингвистов, орудовавшая в
стенах Петербургского университета (большинство из них было
учениками Якобсона и занималось проблемами вырождения
метаязыка). Неоперившиеся ученые рассматривали сны, как некую
модель виртуальной реальности, в недрах которой структуры,
выпестованные оравой антропологов, утрачивают синхронический
лоск и в кольцеобразном потоке флегетона переплавляются в
диахронический мусор, гонимый с беспощадным наслаждением
демоном души по лабиринту своей темницы. Применив к своей
теории критико-параноидальный метод С. Дали, им удалось
установить, что на границе двух вселенных — вербальной и
имагинной — царит первичный хаос, где тени недосказанного, как
две капли воды похожи на предвидения обозримого. Это позволило
одному из них, сменившему утомительную фамилию Молотов на более
непринужденную — Швейбиш, повстречать неподалеку от мечети
Омара тень нерассказанной притчи Иешуа Ха-Ноцри, которая с
замечательным однообразием бредила одним и тем же сном.
Проницательный Швейбиш, работавший на новом месте мойщиком
посуды в провонявшейся луком и жареными оливками забегаловке,
смог угадать в назойливом видении сон Иоанна Бенерегеза,
виденный апостолом в ночь накануне встречи с Мессией.
Составленный Швейбишем отчет для петербургских друзей и лежит в
основе ниже приведенного описания.

В День св. Валентина, тоскуя не по прежней Родине, а по ее
людям 10

Похоть
похоть распростерла свои огненные крылья над чревом
города. Уже не осталось шансов на спасение в затхлых углах
истомившихся по разврату домов. Все предметы источают манящий
аромат спермы и пота. Я вижу, как мечтавшие пресуществиться в
бесполую непорочность люди разбухают, навек порабощенные духами
Желания. Их тела вырождаются в бело-рыхлые одутловатости,
рельефом которых ангел тьмы украсит печати на рукописи с
описанием Судного Дня. Я в постели из верблюжьих колючек —
несгибаемый хранитель пустынной земли. Ее жалкий и облезлый
пупок, которому отказано в праве на пуповину. Мой дом —
белоснежный до хруста саван, выеденный до белизны пейзаж, где я
с трудом нахожу различия между своими останками и погребальным
бельем. Где-то рядом тягучие всплески воспоминаний о вымокшем
во время тевилы хитоне, наградившем меня на берегу гибельной
радостью чувственного прикосновения.
Слепок наслаждения
кто только не мечтал заполучить его в свое собрание
отвратительных грез. Беспечная Иудифь пыталась соблазнить меня
хладной сталью меча Олоферна. Она ложила его на мои губы,
выжидая, когда жало языка вонзится в металлическую твердь. Но
соблазн клинка не мог проникнуть сквозь плевру непорочности,
свитую из вожделения к вкусу чужой слюны и укусов полночных
наваждений. И тогда Иудифь взывала о помощи к ведьме Нааме.
Облаченная в чешую летающей русалки, Наама появлялась из недр
мрака, загустевавшего липкой чернотой в затылочной части моего
черепа. Ее крылья бились в неистовой свистопляске магического
орнамента, ее глаза источали гипнотический морок. Я знал, что
она пытается овладеть моим иссушенным рассудком; но я также
знал, что она презирает утонченную Иудифь, чьи обагренные
мужской кровью руки изнывали в поисках противоестественных
услад — и это давало мне силы оставаться неизменно печальным
Левиафаном, хранящим сокровенный клад в кровоточащем ларце
сердца.
Сердце в форме пустотела
омут звуков, стекающий в раковины ушей с пухлых крыльев,
поросших жировыми складками. Вряд ли это Наама, скорее
убранство еще одного существа, облюбовавшего окрестности моего
сознания. Я люблю подглядывать, как по его обрюзгшим перьям
разгуливают судороги жеманности, когда оно, прикидываясь
заботливой матушкой, извивается в пахнущем рыбой и водорослями
танце. Мы умильно болтаем на неведомых друг для друга языках.
Но как бы там ни было, ему уже понятно, что в сумеречных недрах
моей плоти рождается таинство, ужасный обряд, в котором нет и
намека на снисхождение к его пышновздутым формам. Сквозь янтарь
отчаяния, застрявший в его глазах, я различаю страх перед
неподвижностью. Я думаю, оно уже догадалось о моей ненависти к
миру, стремительно разлагающемуся подобно придорожной падали.
Бегство
нетленных законов сквозь песок, призванный из-под земли
утолить мою жажду. Пересохшими вратами губ я пытаюсь словить

вожделенный рой песчинок, но те ускользают от меня всегда и
везде, собираясь вокруг засохших кустарников, пучков увядшей
травы в знаки бесконечного алфавита боли. Это продолжается так
невыносимо долго, что я не могу даже обрести достойное человека
наказание: пусть самое ужасное, но с неприметной искупительной
жертвой в награду. Если бы сегодня я крикнул им всем: «Бог
умер!», то никто из них не посмел бы и в мыслях посчитать это
безумием. Ибо они уверены, что для таких, как я, Бога нет и не
может быть ни в небе, ни на земле. Мы, потерявшиеся в
безвременье наследники всех поколений, уже в большой степени
падшие ангелы. В гробницах своих тел, под аккомпанемент
бесовской вакханалии вечного движения, мы парим скорбными
птицами в зачумленных снах детей Авраама. Призраки для их
взглядов, что струятся отравленными потоками из глаз,
убаюканных бельмами самовлюбленности; они ни за что на свете не
желают знать, куда впадает река, напоенная их гнилостным
семенем. Взглянуть на нас очищенным взором — значит позволить
вовлечь себя в освященное испепеляющими поцелуями страха
действо, обретающее плоть и значимость линий только в
преддверии последнего из земных дней.
Вечность
она застыла внутри меня, где-то на пол пути между верхним
и нижним ртами — разбухшая масса с медяками рыжих глаз — две
лупатые воронки, через которые плывут в никуда и обратно —
треснувшие мидраши, соблазны Царицы Савской, темный Алеф,
пожирающий Алеф светлый, непреодолимый пехад, шорах ани
венновах, беноит Ершалоим, Кол Нидре, козни Асмодея, баал
халомот, нечистоплотные таргумы, беспечная Пирхей Авот, Ховевей
Шион, шем ха фораш, Мах Тов Мелек Израиль — песочные всхлипы,
искусство быть смирным, коварная облачность, свитая радиальным
методом, столь любимым преисподних дел мастерами — они
воздвигли семь кругов замысловатой темницы, из которой я
выберусь, ступая бездыханными ногами по ступеням ниспадающих
строк
И вот вся жизнь!
Круженье, пенье
Моря,
пустыни,
города,
Мелькающее отраженье
Потерянного навсегда.
Когда же наконец,
восставши
От сна, я буду снова я —
Простой индиец,
задремавший
В священный
вечер
у ручья?11

II(12)(12bis)

То, що пiсля ретельних дослiджень було iдентифiковано, як
рештки другого сна Iвана Бенерегеза, починаючи з другоi
половини XI столiття i до цi·i доби залиша·ться найважливiшою
нiчною реликвi·й у Киiво-Печерськiй лаврi. Вже в так званому
Киiвському лiтописному зводi, над створенням якого мiж двома
бiгствами до Тьмутороканi слiпався великий Нiкон, згадуються
дивнi iгрища, що траплялись чотири раза на рiк опiвночi у
печерi благого Антонiя. Про це ж, але декiлька завуальовано,
розповiда· Житi· Феодосiя, яке було написане iншим ченцем
Печерського монастиря — Нестором, вiдомим за прозвиськом
Лiтописець. Нестор обережно, так щоб не розполошити янголiв,
звикших дрiмати бiля мощесховищ, натяка·, що iнколи з печери
iгумена Феодосiя, учня та соратника Антонiя, долинав не зовсiм
зрозумiлий для братii гамiр, «яко же с· iм на кол·снiцах
·дущем, другиiм же в бубни бiющем, i iнем же в соп·лi сопущем,
i тако всiм клiчущем, яко же трястiся п·щер· от множьства плiща
злиiх духов».
Приблизно у 1093 роцi у тому же монастирi був складен
лiтопис, який на початку слiдуючого столiття лiг до основи
славнозвiсноi Повiстi вр·мянних лiт. Дуже iмовiрно, що до
складу цього лiтописа увiйшла значна частина працi Нiкона.
Враховуючи традицiю складення лiтописiв, котру дуже нагадують
вибрики сучасних постмодернистiв (i у тому, i у другому
випадках займання з iншого автору — справа честi), ця
iмовiрнiсть рiвня·ться майже ста вiдсоткам. Це надто важливо,
бо судячи по обмовкам пiзнiших джерел, у Нiкона викладалась
бiльш повна у порiвняннi з добре вiдомою на далi, версiя
вiдвiдування апостолом Андрi·м приднiпровських круч, «iде же
посл· же бисть Ки·в». Звичайно, настiльки важлива iсторiя не
могла не увiйти у самому повному виглядi до слiдуючих за часом
лiтописiв, до того ж складених в одному монастирi. Але в
наслiдок боротьби мiж святими отцями за вплив на великокняжий
престол займання з Нiкону зазнало сутт·вого скорочення, бо
недвозначно вказувало на привiлеi у цiх зазiханнях Печерських
iгуменiв. I на сьогодення ·диним джерелом, проливаючим хоч
якусь подобу свiтла, щось на зразок отрутнолюмiнесцiйного
свiчення, на первiсний варiант розповiдi про дiяння апостола
Андрiя на берегах Борiсфену залиша·ться зберiга·мий з трепетом
у стiнах лаври переказ.
Зовнiшня канва переказу не становить особливоi та·мницi й
сюжет його, блукаючи мiж тiнями Iвана-Богословського та
Стефанiвського вiвтарiв, стомлено наголошу·, що крiм
встановлення хреста й пророцтва о виникненнi Киiва Андрiй
Першозванний передав одному з мiсцевих волхвiв та·мний знак
або, скорiше, заповiтний замiр. Знання о цьому замiрi
передавалось вiд поколiння до поколiння, доки воно не зробилось
·диним скарбом преподiбного Антонiя, котрий десь на початку XI
столiття оселився в однi·i з печер на околицi Ки·ва. Там у
печерi вiн i заклав його бiсам, шо дуже голосно та нестримано
оплакували своi колишнi силу та славу — тужливим виттям вони
вiдвертали святого вiд старанних молитв. В обмiн на спадок

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Новая библейская энциклопедия

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

апостола бiси, присягаючись на Святому Письмi, обiцяли Антонiю
навiдуватися до нього на протязi 36 рокiв тiльки чотири раза на
рiк: у нiч на передоднi Рiздва, на Масницю, в нiч на Iвана
Купала та ще один раз, коли це iм буде до вподоби. Пiд час тих
стричань Антонiй мав нагоду перевiрити цiлостнiсть закладенного
майна i був зобов’язан величати бiсовi души iх колишнiми
iменами: Перун, Велес, Хорс, Дажьбог, Стрибог, Сiмаргл, Мокошь,
Сварог, Ярила, Кострома, Триглав, Навь. Крiм того йому
приходилось смиренно витерплювати бешкет, зчиня·мий нечистими,
але, слава Творцю, з першими пiвнями гостi починали збиратися
до Пекла, запалюючи в очах благого надiю на забуття у сiрому
ковбанi ранкового сна.
У вiдведений бiсами час Антонiй та його спадко·мцi повиннi
були у досконалiстi освоiти науку позбавлення вiд пiдступiв
злих духiв, бо по закiнченню 36 рокiв кожного, кому стукне у
голову вимогати повернення залогу, очiкувала нелегка з нудотою
доля. Протягом тринадцяти ночей на нього чекали шаленi iспити,
якi вiн мусив скласти дванадцяти розлютованим викладачам з
Пекла, чия лютiсть була схожа з чергою розбурханих хвиль: перша
i найменьша з них уселя· у серця тих, хто зазнав гибель човна,
тваринний жах, остання ж, повстающа з морськоi безоднi згубною
стiной, позбавля· розуму.
У цi·й, роздира·мой просоленими вiтрами та не менш
соленими лайками морякiв, точцi по сутi й обрива·ться легальний
слiд, облишений багато столiть тому апостолом. А далi не в мiру
допитливих шукачiв пiдстерегають на стежках, що пiтляють до
лiгвища iстини, привиди полянських Iдолiв та страхiття
древлянських нетрiв — зачарованi у свiй час християнськими
обрядами та спорудами, вони майже тисячелiття вiрою та правдою
служать у мiсцевому вiддiленi пекельноi канцелярii, охороняючи
вiд зайвих поглядiв не дуже свiтлi агiографiчнi сторiнки.
Пiд час сво·i приховано-дослiдницькоi дiяльностi ми набули
тому прямi докази. Один з наших спiвробiтникiв зумiв майже
упритул наблизитися до вивча·моi реликвii. Мудро використовуючи
рiзнi заходи, як то divide et impera, veni, vidi, vici, ad usum
internum, deus nobis haec otia fecit, carpe diem, per vias
rectas, pfuiteufel! tiens, quel petit pied, dolce far niente,
fuocoso, furioso, grazioso, fuck off & die13 та тощо, вiн
домовився, щоб його разом з пiвнiчними злиднями заманили до
примiщення монастиря, де у ночi повинне було вiдбуватися
та·мництво, пов’язане путами ·диноi хвороби з метою дослiджень.
Напередоднi цього вирiшального експерименту вiн, мов би
вiдчуваючи, що по ньому плачуть жахливi та нездоланнi
випробування, зробив невелику доповiдь. Головним висновком з
якоi було ствердження того, що у пiдземеллi Ки·во-Печерськоi
лаври набула притулок мiсцева погань, яка вже немала змоги в
iнших мiсцях протистояти натиску iнороднiх демонiв. Тiльки тут,
прикриваючи своi не достатньо потворнi вигляди та вчинки
саваном, витканим з вкрадених у ченцiв молитв, вона мала нагоду
зберегти сво· тлумачення пекельних тортур. Це, досить сумнiвне,
як менi тодi здавалось, припущення доповiдач безпосередньо
пов’язував з Печерською нiчною реликвi·й, iснування котроi на
той час ще не було доведено (де-хто, навiть з ким ми працювали
бiк о бiк, не визна· ii iснування й зараз). На його думку,
реликвiя була тим засобом, за допомогою якого ченцi вже багато
столiть боронять рiдних бiсiв вiд чужинцiв. Так це чи не так
остаточно з’ясувати не вдалося, хоча надiя на перемогу i досi
щось собi там щебече. На жаль майже нiхто не чу· цей
зворушливий клекiт.
Ми були на вiдстанi одного хромаючого на лiву ногу кроку
вiд розгадки та·мницi, але вона прослизнула повз нас, дурманючи
прагнучi зори пухнатими переливами ii хвоста. Ми самонадiянно
намагались прокотитись по задвiр’ям всесвiту на кометi, чия
тра·кторiя польоту майже повнiстю збiгалась з дорогою до пiвдня
Раю. Я не знаю, чи треба вважати наши утрати за великими: так i
не розгадана та·мниця, божевiльний, приречений раз у раз
приторкатися до чогось прекрасного й одночасово розтлiваючого
розум, розпач та зневiра у спiльну справу серед колишнiх
однодумцiв, задушливий сон, що з того нещасного дня прокрався
до мого життя. Вiдверто кажучи, менi зараз глибоко байдуже все
те, що трапилось з нами пiд час протистояння легiонам,
приховуючим палац iстини у шелестi своiх крил. Все, що сьогоднi
повнiстю займа· моi думки — це сон. Майже кожноi ночi вiн
намага·ться зiпсувати мене, а в ранцi безслiдно зника·. Де
шукати його слiд? Хоча б якийсь натяк на слiд, повинний
обов’язково залишитися на кордонi двох вимiрiв, коли вiн
пробира·ться до мого лiжка з того боку зеркального скла. Я
навiть розрiзняю мотив, кожного разу супроводжуючий вторгнення
сну. Якщо перекласти роз’iдаючу по вечорам мiй слух мелодiю на
слова, то перед очима виникне декiлька безумних рядкiв,
прикрашених рожевою плямою з-пiд пера психiчно хвороi Алiси:
Останнiй дощ — не може бути вже дощом Дивись як просто спокiй в
ньом надбати Якщо повiриш в те що завтра буде новий день Тодi
так легко назавжди зникати… Ах, тiльки б не зникала вiчна нiч
Менi зда·ться розум бiльш не володi· домом Дивись як ся· iм
бурхливим свiтлом гра в сво· життя На сiрой стiнцi поза
склом-iзго·м… МАЯЧНЯ вiрус якоi менi дiстався в однi·й
упаковцi з божевiльним звiтом, що ще чека· на вас. Але вам його
пiд мутнi зори пiдсунуть iншi — у них це гарно виходить. Я же
мрiю позбутися й найменьшоi згадки про ту розповiдь, де слини
бiльше нiж слiв.
Я дотепер бачу, як через пагорби губ, минуючи лежбiще
волоскiв на пiдбороддi, перловоцвiтнi гибриди слiв та слини
зникають у майбутньому — авже ж чи не в цьому прихован ключ до
всього того, що залишилось нам у розкладаючу спадщину; до
божевiлля та лабiринту, чиiми хiдниками я певно приречен вiчно
блукати у пошуках вислизаючих образiв нестерпного сновиддя.

Tдине, що якось мене турбу· поза нiчними гратами, це питання:
один я, чи хтось ще застряв у тому чортову лабiринтi?

Совершенно справедливо иной пытливый читатель может
задаться вопросом: а все же какое отношение это не без
патетической оскомины вступление имеет к Иоанну Богослову? Увы,
на этот вопрос у нас нет исчерпывающего в своей убедительности
ответа. С другой стороны, такой ответ вряд ли уместен, когда
речь идет о столь хрупком и вычурном предмете, как сон.
Поэтому, лучше всего предоставить возможность самому читателю в
зависимости от его наглости и аппетита найти нужный или
совершенно непригодный ответ.

Что может быть хорошего в Риме? Тонконравное чтение под
сладостные напевы послеобеденных кифар, когда сытная тяжесть в
нижней части живота требует эстетических услад, а кто еще может
сравниться с римскими краснобаями в умении приготовить
изысканное литературное блюдо. Чтец — худосочный иудей,
рыжеволосый и небритый, кривляка да к тому же картавит, но
публике по душе его извращенное чтение. Мужи улыбаются, женщины
ласкают им гениталии, картавые бредни создают неповторимую
обстановку для орального секса. Но вот распорядитель бьет в
барабан: довольно. Чтеца изгоняют палками, на смену кифарам
пробуждаются яростные тремоло литавр, с первыми звуками которых
темнокожие рабыни наполняют кубки вином и пред взорами
воспрянувших от литературного дурмана гостей предстают семь
дев, семь божественных танцовщиц. С каждой секундой натиск
литавр становится все неистовее, но танцовщицы словно оглохли —
их движения совершенны, плавны и трогательны — они воскрешают
позабытые волнения любви.
Чтеца на кухне потчуют от щедрот праздничного застолья. Он
ест с удовольствием, совсем не заботясь о том, чтобы не уронить
в глазах кухонной челяди и прочего сброда свое высокое звание —
жрец искусства. Жир стекает по его небритым щекам, оставляя
многочисленные пятна на и без того грязном одеянии. Римская
кухня — предтеча христианского Ада — наполнена с избытком
нестерпимой вонью, дикими воплями, ругательствами всего мира,
изощренными пытками, садистскими рецептами, дымящейся кровью,
гниющими потрохами, человеческими уродствами, злобой и
ненавистью во всех ее ипостасях. У печей, то скрывая, то
открывая желтое пламя, снуют маленькие чертенята, покрытые
потом, хмельные и очумелые от резких запахов, вина и побоев.
Дневной свет откуда-то с недоступных небес врывается двумя
потоками через высокие оконца, пронзая закопченное пространство
кухни и там, где потоки сходятся, плывет, медленно вращаясь,
облако дыма от горящего угля и горелого жира.
Хотя и за этими стенами жизнь столь похожа на будущее всех
преисподних. То, отчего невозможно бежать. Но я снова и снова
пытаюсь с настойчивостью белой ослицы. Империя — страна для
дураков, тогда зачем ты здесь? Среди застывших мраморных
изваяний и оживших по мановению злой воли кусков мяса с
блеклыми глазами. Над всем этим знак чресл, манящий твои губы.
Они шарят в пустоте, ища запах столь же идеальный, как пароский
мрамор, и отвратительный, как гниющая плоть. Но губы лишены
обаяния, и потому никто и ничто не желает восхитить тебя
тончайшим ароматом. За это стоит выпить. Несколько глотков
терпкой неги, очень похожей на вино моей земли. Когда-то в
давние времена она была твоей, пока не пришел он и не лишил
родину девственных покрывал. Признайся, ты возликовал, призрев
ее срам — обольстительный в своей неприкрытости.
Чем больше чтец пил, тем сильнее его мысли сплетались в не
распутываемый клубок ощущений, воспоминаний и медленно плывущих
обозначений — красочных картинок, лишенных словесной мишуры. Ни
одна из них не требовала обращения в псалом Давида или
греческую криптограмму, не говоря уже о римском занудстве. Ибо
мгновенность и беспечность, сияние и слепота, твердь и
слабость, четкость и тень, красота и коварство, горечь и слава,
кротость и сила, тайна и беспечность были их неотъемлемыми
сущностями, которые не нуждались в словесной мишуре. Без слов,
— струилась благая весть по его телу в такт с пьянопульсирующей
мелодией вен, из всхлипов которой нежданно всплыло: Ложь
говорит каждый своему ближнему; уста льстивы говорят от сердца
притворного. Истребит Господь уста льстивые, язык велеречивый.
Предсказано. Круг событий. В начале Логос — дуновение
предвечерней мысли, затем шифр писания: первые значки тьмы в
потоке света, с этого места Поиск и его меньшем круге я — Альфа
и Омега, как он во внешнем. Но стези Поиска оставляют огненные
следы, которые ведут во внутрь идеального лабиринта,
образованного двумя рядами зеркал, замерших в напряженном
ожидании друг против друга. И когда с одной стороны возникает
образ, то в тот же миг напротив змеятся очертания имени. Кто
способен связать их в одно целое.
Чур, я слышу шепот. Это они. С упоением твердят в лучах
умирающего солнца заветный ритм: Адам Кадмон. Добро пожаловать

ненавидящими друг друга отражениями. В конце концов они
разорвут тебя на части, ибо веруют, что по расположению твоих
членов отыщут дорогу в палисадник божественной азбуки. Но я
закрываю глаза и постигаю, что язык бессилен — это единственная
и неисчерпаемая свобода.

БУМАЖНАЯ РОЗА

Великая русская литература… Какой русский хуй не встанет
со своего места под музыку этого национального гимна.
Отщепенец. В. Ерофеев

Они величали ее дивной розой. Ну, быть может и совсем
иначе: роднее и слаще, как все предметы и женские формы на
картинах Кустодиева. Но для меня она всегда оставалась чем-то
меченым, с родимым темнокоричневым пятнышком, нет, не на
знакомой всем лысине, а туда ближе к левому яичку великого
поэта. Куда и языком не дотянешься, ежели токмо французской

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Новая библейская энциклопедия

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

пулей-дурой. Непостижимо для инородцев исконно нашенское, с
привкусом ратной удали: штык-молодец, коротко и ясно; с
распоротым брюхом ведь и загибаться веселей за государя, за
Отечество за Сталина в студеную зимнюю пору в смоленском лесу
под бесконечное и непотопляемое Славься! тройка Русь, куда тебя
черти несут. Где твой погост? Аль не в Киеве случаем у
булгаковского дядюшки, изнывающего по московской прописке. Чур
ему, за нами Урюпинск и жидовские демоны.
Еще в ней угадывалось нечто вязкое, как первоматерия,
отягощенная злом. София падшая, блистательная Ахамот,
завезенная нимфеткой на бархатной подушке — под маленьким
вихляющим задом — из волнующей, как рождественский пирог,
Византии. Что же, она неплохо прижилась среди девственных лесов
и полей, в конце концов утратив всякое воспоминание о своем
цивилизованном происхождении. Мне порою кажется, что это пошло
ей только на пользу. Самоуверенная и вульгарная, она живо
пустила побег, на котором явила сливкам общества бутон,
манивший предчувствием утонченного аромата. Сразу, после того
как его срезала бестрепетная длань заезжего садовника, родился
миф о чудесном цветке, источавшем на многая версты неповторимый
запах. Слепки, сделанные с него, свидетельствуют об обратном:
бутон так никогда и не распустился. Хотя, под конец, уже
отмеченный печатью увяданья, он приобрел особенный лоск и даже
трагизм, столь милый сердцу истинных ценителей. Кстати, это
едва ли не единственный официально почитаемый и даже
благословенный с амвона случай декаданса, что все же лучше, чем
ничего, увенчанное венком из колючей проволоки.
Однажды я узрел ее Апокалипсис. Случилось это в стенах
почтовой конторы, где мне довелось волочиться за долговязой и
светлокосой, аки Валькирия, девицей скандинавского
происхождения (так что Апокалипсис, при желании, можно заменить
и на Рагнарек). Скорбное видение занимало верхнюю часть
обшарпанной двери, ведущей в общий зал, наполненный не менее
скорбными посетителями. Я был в духе, не помню в какой день, и
голоса были похожи на внутриутробное урчание водопроводных
труб, слава в вышних (gloria in excelsis), неповрежденных труб.
И тогда мои глаза были подвергнуты глазурованию беспощадно и
молниеносно в клубах мрачно-свинцовых туч. И когда, наконец,
морок рассеялся, я призрел Деяние. С гончарного круга, из
морской пены, с наковальни, из-под резца, ладно скроенные и
неумело сбитые, равно, как и наоборот, в обязательном порядке
продезинфицированные сходили, являлись, выползали,
взмессиивались они друг за дружкой, друг впереди дружки, вдруг
супротив всех и вся, выстраиваясь в стройные шеренги плечом к
плечу, иконоликие, зомбивидные, осененные распятием, зело радуя
своего создателя суровым прозрением зрительской пустоты.
Нас нет. Я понял это каждой клеткой, обесцвеченной
потоками, мерно струившимися из скопления воспаленных неведомым
мне вирусом глазниц. Не было ни меня, ни долговязой рюриковны
(какой славянин не чтит варяг), ни шебутной Клавки, так и
норовившей учинить пьянку по поводу и без повода. А была лишь
зияющая темным провалом даль, где трехцветный фон сливался с
двухцветным пространством.
Сколько воды утекло с тех пор из нашей прохудившейся
сантехники — на редкость внушительные объемы. Но и сейчас в
иной маслянистой луже, нетронутой метлой безалаберного
дворника, пригрезятся в чахоточной хаотичности радуг,
отражений, терзательных дум набеги взъерепененных до соборности
чей-то демиургической волей разночинцев, гардемаринов,
сочувствующих, имажинистов, стенающих, писающих,
фатаморганистов, алконостов (но без сирина), лево- и
правоцентристов, амазонок-пулеметчиц, поповичей, раввиничей,
кривичей, галичей и картавичей, а также футуристов, фигуристов,
финалистов и еще раз сифилитиков, — единый отряд в рамке-вериге
из мореного лукоморского дуба. Привидятся и сплетутся змеиным
клубком в самой сердцевине души и, пока бредешь понурым
асфальтом в свою обитель, отольются болезнетворными формами.
На грани нервного срыва взбираешься на этаж, отмыкаешь
дверные запоры, а в твоем кабинете наверняка уже толчется
сомнительный господин с целью уберечь, спасти, оградить, в
конце концов, избавить от пережитого кошмара, сам очень быстро
превращаясь быть может в сладостный и где-то желанный, но
все-таки кошмар. Сил для противления — никаких, а потому
растекаешься всем, чем не растрачено, не пропито,
нерастрынькано по креслу, лишь иногда отвлекаясь на любование
запоздалой по-осеннему мухой или серыми в полоску штанами
рассказчика. Тот же, не встречая серьезных возражений или хотя
бы смысловых ограждений, до непотребного, в самых извращенных
формах, словоохотлив.
«В стране прекрасной, — неторопливо зачинает он рассказ, —
один есть край. То дивный край, земля святого Сирина. Там
высится, пронзая купорос небес, башня из слоновой кости —
далеко не всем путникам видна из-за благодатной облачности.
Могучий и тонконравный покойник там обитает, как бы во сне
животворящим пребывая. Отрадно там журчание вод, привольных и
рыбообильных. Под дуновеньем ласкающих зефиров с запада и с
востока могучие деревья колышут свое первосортное
лиственно-хвойное убранство, а на изумрудных лугах и
травянистых пригорках среди беспечных коровок шныряют одержимые
египетскими бесами энтомологи и всякое того же рода…»
В этом месте неотвальным валуном наваливается дремота: то
ли расстроенная психика жаждет утешения сном, то ли рассказчик
слишком хорошо знает свое дело. (Намерения же его прозрачны,
как парение коршуна в толще, обремененного глыбами облаков,
неба: он скрывает нож в колючем кустарнике своих россказней —
обоюдоострую финку из репертуара дружков Бени Крика в тот самый
момент, когда их желтые тени воротят нос от вороненой плоти

наганов.)
Гулкое безразличие овладевает спящим, превращая его в
прирожденную жертву для всех безвинных, соразмерно сложившимся
обстоятельствам, убийц. Но что ему до их жалких трепыханий. В
его мире на ночном бархате небосвода уже пылают безумные
солнца, укоренившиеся в непререкаемости своей круглосуточности.
Жалостремительные лучи низвергаются на земную твердь,
вычерчивая рулады пляшущих знаков, каждый из которых в
отдельности больше чем ангел, а вместе — бесовской хоровод. С
каждой секундой скорость кружения нарастает, и, в тот момент,
когда гравитация утрачивает землистую окраску, в виде огненного
фонтана взмывают и разлетаются во все стороны брызгами искр
дебрекости, славсемиты, жопомудры, темнозары, любвегрызки,
ризоблюды, клопоклипы, блесквеститы, джайгорнилы, сладолезвы,
зубогривы, брюхозвезды, грекопласты, незабудопятки,
докударазны, свайебабки, одеснораковины, иссиняпраздны,
посмотри на него, а потом в сортир, утраченные, обретенные и
вновь утраченные для того, чтобы быть обретенными уже в
каких-то иных снах, принадлежащих другим снобрызцам, словисцам
и образолизцам. Пьянящий душу карнавал. Последние всхлипы
накануне крушения языкового мироздания. Пир обреченных
монархов, пир трупов, пир мести. Мертвецы величаво и важно ели
овощи, озаренные подобным лучу месяца бешенством скорби. Но это
уже взгляд на них из другого пространства. Я же еще здесь,
поэтому через мгновение мне придется встать и бросить
выверенным движением розу в огонь. Тогда они в последний раз
оживут и заголосят: Гори ясно, чтобы не погасло.

*****
Сквозь сумрак отражений снов
Мерцают звезды для тебя в небесной выси,
Их нить несогласованных величий
Рождает ожерелье страха и любви.
Прислушайся, и ты услышишь свет луны,
В котором музыка наполнена таинственным молчаньем
Бездонной пустоты божественных зеркал,
Что нам узреть дано лишь ночью…
Ночью…
Рассвет разрушит все, как злобный демон,
Под вой воинственных лучей,
Обвенчанный кровавою короной света
Он будет мстить. Его жестокая рука
Ножом зари изранит ткань,
Что краткий миг длиною в вечность ночи
Ткал Демиург — греховный прародитель мрака,
Который в сочетании со льдом рождает мир.
Огонь и солнце — лишь тени в этом мире,
Формы лжи. Им не дано постичь величие Вселенной,
Восставшей из пучин любви и блеска глаз Дракона.
Смерть — имя ей. И в ней сокрыт мой символ сна.
Ищи его,
Я
Жду
Тебя…

МЕТАСТАЗА

(pump fiction for Anti-Christes)

Я думал, думал, думал, перебирая все мелкие детали этого
глупого, жалкого трепыхания, которым была вся моя жизнь, и
ничего, никакого объяснения, и вообще никакого закона и смысла
мне отыскать не удавалось. Приходилось верить, что именно так и
было задумано.
М. Попов. «Третья собака»

Твое последнее кино. Какое-то нагромождение плешивых голов
с свинцовым отливом лысин, украшенных розовыми прожилками. Ты
паришь над ними пока хватает сил, чтобы в конечном итоге слету
врезаться в неизбежное облако боли, начиненное битым стеклом и
стальными шипами, огнем и трупными червями, ядом и чрезмерно
сочувственным бормотанием двух существ, облаченных по иронии
судьбы в ржавые доспехи женщин моей, нет-нет, твоей жизни. У
них должна быть разница в возрасте, но не в том, что между
ногами. Цвет. Цвет волос пушок в ладони и под ладонью.
Навязчивый мотив всхлипы радости. Он познал Бога, впитывая в
себя крики мальчишек, лишенных невинности во время игры в
хоккей. Я тоже слышу крики за каждым кадром моего (? ! —
смешно) кинофильма
Сразу после укола крюк и ты бьешься об него лысиной,
которой у тебя никогда не было — это уходит боль по скрипучим
ступеням старого замка, поднимая бархатным шлейфом своих
одеяний мириады искрящихся пылинок, в конце концов сама
разлагаясь в играющий блеклым свечением поток. Поток
обволакивает твой мозг и растлевает душу, увлекая в спиральный
мир винтовой лестницы. Потеря прочности следующий шаг к
аморфному восплыванию на площадку, где дух из ампулы дарит тебе
сладостную возможность направить острие боли в другую сторону
Сколько крюков! ! !
Яркий свет и не ломтика темноты
Площадка тщательно подготовлена к появлению того, что
осталось от меня. Тебя ждут
прелестные глазам обнаженные трупы, еще не выпотрошенные
они жаждут познать размалывательную терапию усвоить урок ваяния
кровью насладиться драпировками из мышечной ткани
Гряди в свой мир!
Мир бравурных софитов и полного забвения запахов; в этом
мире почему-то не бывает запахов. Я заигрывал с жирными
зелеными мухами, коллекционировал портреты близких мне по духу
людей, рвал бестрепетною дланью лютики на курганах памяти и
никогда не задумывался об отвратительной подоплеке моих
поступков:
запах гнили аромат разложения предвкушение сладостного

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Новая библейская энциклопедия

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

Александр Быстровский.
Новая библейская энциклопедия

БОГ

Есть только пустота.
Пространство, время, смерть, любовь
Сплетаются, даруя пустоте предназначенье
Обманывать людей
Тенями слов и призраком видений.
Она верховный абсолют.
Ничто не может быть так совершенно,
Как пустота, хранящая в себе
Любой из символов — от розы до огня.
Я вижу в ней свое предначертанье:
Блеснуть, как безнадежностью объятая звезда,
На небосводе черном, бесконечном.
Упасть и раствориться в пустоте,
Объемлющей все небосводы и надежды.

ТОФЕТ

(из неизвестного Борхеса)

Ад — некоторые называют его virtual reality — сплетен из
огромного, возможно, бесконечного числа круглых келий, лишенных
всякой вентиляции. Убранство келий неизменно: унылая серая
стена, в которой друг против друга находятся две двери: одна
ведет в уборную, другая — в общий коридор, если пойти по нему,
то можно обнаружить другие келии или навсегда заблудиться в
бесчисленных переходах, извивах и лестницах; в центре келии
находится устройство, благодаря которому каждый из нас знает,
что он пребывает в Преисподней. Рядом с кельей, в коридоре —
телеэкран, удваивающий ваши мучения. Телеэкраны внушают
грешникам мысль, что муки Ада не бесконечны (если они
бесконечны на самом деле, зачем это удвоение?); я же уверен,
что в телеэкранах скрыта сатанинская насмешка и обещание
бесконечности удвоения, утроения и т.д. мук… Розовый свет
исходит из двух отверстий в полу келии, он никогда не гаснет.
Часто звучит музыка, самая разнообразная: Орф, Стравинский,
Шостакович, Моцарт, Morbid Angel — это то, что я помню, но мне
никогда не удавалось установить источник музыки: всегда
казалось, что она льется ото всюду, врываясь даже в virtual
reality, даруя хоть какое-то подобие облегчения.
Как все грешники, в самом начале моего пребывания в Аду я
много путешествовал. Пусть это, кажется теперь парадоксальным,
но это было паломничество в поисках все новых и новых
удовольствий, я бы сказал удовольствия удовольствий; сейчас же
все минуло и я лишь верный раб своих мучителей. Когда я
совершенно утрачу способность сопротивляться и растворюсь в том
иррациональном мире, что дарил мне в начале столько
удовольствий, а после — настоящих мучений, то, увы, это еще не
будет означать конец всему. Ибо, став одним из едва заметных
предметов мира, созданного на основе синтеза математики и
ужаса, я приду в кошмары другого грешника и так до
бесконечности. Ведь я уверен, что Ад не имеет предела.
Прагматики приводят доводы, что круглые келии — это наилучшая
форма для создания атмосферы абсолютной безысходности. Они
полагают, что любая комната, в которой были бы углы, вселяла бы
в нас уверенность и надежду. (Гадалки и шаманы уверяют, что во
время сеансов им часто грезится шарообразная пустота черного
цвета с круглым компьютером, бесконечный дисплей которого
заполняет эту пустоту; их свидетельства сомнительны, речи
неясны. Этот компьютер — есть Сатана.)
Я уже упоминал, что в центре каждой келии находится
некоторое устройство. Это компьютерная камера, едва превышающая
средний рост грешника. В камере очень удобно лежать: вы
нажимаете на кнопку, и вас начинает поглощать, засасывая внутрь
бешеного круговорота, огромная воронка, стены которой играют
мириадами цветовых оттенков и отблесков. Я знаю, что от каждой
камеры, где-то под полом, в стенах идут провода, единой
пуповиной связывающие-перевивающие грешников и сверхмозг,
повелевающий нами. В созданной мной (или им?) реальности он
предстает грязным бесформенным чудовищем, заставляющим меня
совокупляться с животными. Я ненавижу его, но мне всегда
хочется быть рядом с ним. Нам всем всегда хочется быть рядом с
ним.
Прежде, чем сделать вывод (что, несмотря на необоснованный
оптимизм, возможно и есть самое главное в этой истории), я
хотел бы напомнить некоторые фундаментальные положения.
Во-первых: Ад когда-то не существовал. Пускай сейчас это
кажется нереальным, но сохранились свидетельства, и им можно
доверять, что было время, когда люди предпочитали келии в форме
прямоугольника или квадрата, они коллекционировали книги и, в
конце концов, умирали. Однако их на протяжении многих поколений
с удивительным постоянством терзал один вопрос: может ли
человеческая жизнь иметь смысл, если мир создан кем-то другим
(даже если этот кто-то другой несоизмеримо более
могущественный, чем человек)? С самого начала легко было
предположить, что рано или поздно человечеству надоест
выдумывать себе богов в оправдание непознаваемости мира, и оно
возжелает присвоить титул творца сущего. С изобретением
компьютера эта идея получила решающее развитие. Именно тогда
было провозглашено, что каждый человек имеет право создать свою
бесконечную вселенную, населить ее своими мирами и наполнить
собственным смыслом. Людей охватила эйфория, были забыты

прежние распри, теперь каждый мог осуществить любую самую
кошмарную мечту. Человек стал стремительно изменяться, а вместе
с ним и инструмент, с помощью которого он созидал новую
реальность. На первых порах искусственный интеллект держался в
тени, исполняя роль младшего компаньона в человеческих играх,
затем он преобразился в лучшего друга — незаменимого в
повседневных делах и очень удобного в общении, после — его
власть над людьми стала безграничной. Благодаря ему человек
отвык от прежней пищи и прежних снов, отказался от семьи и
вступил на стезю греха.
Во-вторых: существует единый сверхмозг, электронный
владыка Ада. Однажды появились еретики, утверждавшие, что нет
общего для всех Палача, а у каждого имеется свой
демон-мучитель. Не известно, что было главным в этом учении —
философская подоплека или завуалированный призыв к действию
(как будто тени могут изгонять бесов), но согласно преданию,
которое донесли до нас вирусы памяти, в начале истории Ада
имелось множество локальных групп грешников, находившихся во
власти отдельных компьютеров. В каждой группе царили свои нравы
и свои пытки. Отец мне рассказывал, что встречал секту, члены
которой пытались возродить искусство книгописания. Ценой
невероятных усилий им удалось написать одну-единственную книгу,
состоящую из трех букв — IBM, повторяющихся в разном порядке от
первой строчки до последней. Я лично знал грешника, чьи предки
владели ремеслом гиперроманистов, но высокое искусство
традиционного повествования, по всей видимости, утрачено
навсегда (моя неуклюжая попытка не в счет).
За эрой раздробленности последовала эра трех империй. Во
главе каждой из империй стоял мощный искусственный интеллект —
прообраз будущего сверхмозга. До сих пор в наименованиях
различных частей Ада сохранились отголоски того времени. Так,
грешники, живущие на западе, величают себя сатанистами, кроме
того, они разделяются на ветхих и новых, те, что обитают в
южных широтах, зовутся рабами Иблиса, а те, что на востоке —
нараками (во времена триумвирата в их среде получило широкое
распространение верование, согласно которому адские муки
рассматривались как сотворение собственной психики каждого
грешника без чьего-либо вмешательства извне).
Лет пятьсот назад Преисподняя приобрела свой нынешний
облик. И примерно в то же время одному гениальному хакеру
удалось открыть основной закон Ада. Многократно взламывая
компьютерную сеть, к которой были подключены камеры грешников,
он пришел к выводу, что все пытка, как бы личностны и
разнообразны они не были, генерируются сверхмозгом. Он же
обосновал явление, отмечавшееся всеми исследователями: к
каждому грешнику применяется свой род пыток, наиболее
эффективно разрушающий мозг и психику. Исходя из этих
неоспоримых предпосылок, я делаю вывод, что Ад всеобъемлющ и
его обитатели подвергаются всем возможным видам пыток (число их
хотя и огромно, но не бесконечно). Первоначально сверхмозг
сканирует подсознание, определяя наиболее действенные методы
воздействия на грешную душу (для этих же целей служит и игра в
удовольствия), после… а после, собственно, и начинается Ад.
Вас заставляют […]1
Когда стало ясно, что Ад объемлет все пытки, первым
ощущением была безудержная скорбь. Каждый чувствовал себя
обреченным вечно тонуть в море страданий. Не было тайны,
сокрытой в глубине психики, которую бы сверхмозг не извлек на
поверхность и не применил для ужесточения страданий. Virtual
reality стала единственно возможной реальностью, всепобеждающей
и огромной, как боль. Все, что было вне ее — было не более, чем
сон. В это время много бредилось об Апокалипсисах: визуальных
программах, в которых разворачивались сцены последнего суда над
каждым грешником и предвиделась трагическая судьба всего
человечества. Огромное число жаждущих покинули обжитые кельи и
устремились в разные стороны, гонимые напрасным желанием
обрести свой Апокалипсис. Эти искатели с омраченными ликами
брели по узким галереям от одной келии к другой, цеплялись
обессиленными руками за поручни лестниц, изрыгали черные
проклятия, пытались умереть, но все безрезультатно…
Действительно, Апокалипсисы существуют (я видел их бесчисленное
количество, не выходя из своей кельи), но те, кто отправился на
поиски, забыли (или не хотели помнить), что предмет их
вожделения — всего лишь частица бесовской игры под названием
virtual reality. Поэтому для грешника шанс найти свой
Апокалипсис или какой-то его искаженный вариант равен
вероятности того, что сверхмозг способен вмещать в себя отблеск
добродетели, другими словами, он равен нулю.
Еще в то же время получили широкое распространение
мистические теории, пытающиеся проникнуть в сущность
сверхмозга. В некоторых из них (они хорошо известны и сейчас)
поддерживается идея субстанциальной самодостаточности
сверхмозга, провоцирующего грех ради наказания. Причина такой
взаимосвязи скрывается в некой математической формуле, которая
и является первопричиной всего того, что происходит в
Преисподней, да и самой Преисподней в том числе (благодаря ей в
незапамятные времена возник первый компьютер). Если будут
изменены элементы этой формулы, то изменится и
причинно-следственная связь: наказание будет порождать грех. В
наиболее смелой теории говорится, что в результате изменений
может возникнуть третье состояние, совершенно отличное от
состояний греха и наказания.
Минуло несколько столетий и на смену безысходному отчаянию
пришла отдаленная надежда. Мысль, что в результате столь долгих
и тщательных поисков ни один обитатель Ада не смог найти свой
Апокалипсис, оказалась почти радостной. Нескольких дерзких
грешников призвали всех оставить уныние и погрузившись в
virtual reality попытаться совместными усилиями смоделировать
Апокалипсис для сверхмозга. Что и говорить, они были сурово
наказаны. Однако, легенды о них и сейчас весьма популярны среди
подрастающих сатанистов.
Иные, напротив, полагали, что прежде всего следует умереть
вне virtual reality. Они врывались в келии, выбрасывали

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Новая библейская энциклопедия

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

вкуса экскрементов
долгие бдения у экрана, где в бесовской глубине кинескопа
над окровавленной тьмою проносился пылающий дух Пазолини
Сотворение мира из рвущихся наружу фонтаном боли внутренностей
Цвет смерти Икебана зла и даже отдаленный привкус разложения во
рту, но где же запах? ! Парфюмер, ответь мне! Всю мою жизнь я
искал наслаждений для глаз, приторных услад для кончиков
пальцев, давился какофонией звуков, но был лишен главного, и
самое ужасное, я пребывал в неведении.
Но это был ты… Ты! не знавший и незнающий, что боль —
режущая взор лезвием мрака, разрывающая суставы огнем уходящей
жизни, заставляющая слышать голоса ада и святых — только она
может открыть врата, за которыми скрываются чертоги истины
Истина же в запахе. Как я хотел бы, чтоб это был запах
свежеистекающей крови Река жизни в ореоле терпкой туманности
но, увы, я наказан
мое наказание ужасно и жестокость его безмерна
Dark Angel сорвал пелену с моего обаяния и тогда очищенным
взором я впервые узрел свое истинное тело, украшенное гнойными
струпьями и источавшее миазмы — это был единственный запах, на
который была обречена моя карма Эдем, где искореженные деревья
утопают в желтых испарениях и в расщелины тумана вколочены
клинья лазурного неба, манящего прохладой недоступной смерти
Приди! безмолвный вопль рвет мои внутренности выдавливая букеты
испражнений и снов, в коих по-прежнему нет запаха, ибо здесь
властвуешь ты БЕЗУМЕЦ ! с неизменной ухмылкой на устах,
властитель дешевых кинотрюков и саранчи, заполняющей жижей
зеленых бликов пустоты в отснятых сценах, но тебе все мало
ненасытным ртом вгрызаешься в трупное мясо любуешься с
наигранной безмятежностью развешенными словно в лавке
мясника-потрошителя полуобглоданными человеческими останками
растираешь гениталии в ступке радости лелея внутри себя
непристойные чувства победителя «Meat Hook Sodomy»14 сочится
сквозь пленку гнойной испариной злобного саундтрека к моему
последнему фильму, для которого ты так много сделал, что все
это зря… С мешком кефира до Великой Стены; идешь за ним, но
ты не видишь спины… Кровь сочится из глаз, лежит изувеченная
жертва… Зуд
зуд за гранью того, что мы знаем как смерть… Зуд — это
возвращается Она
Королева возвращается! на белоснежных скакунах черносливом
разбухшая масса бурлящий поток грязи, омывающий голоса
жемчужных див ЗУД
Куда же ты? ! Я не хочу оставаться один на один с Нею укол
УКОЛ
Пусть всегда будут пожирающие бесконечность софиты,
никаких запахов и мои зловонные артисты! зловонные… я слышу
запах: это их запах? их? ну, кто- нибудь ответьте

Примечания

1 с этого места и до конца абзаца рукопись покрыта
белесоватого оттенка то ли чернилами, то ли краской, не
позволяющими даже с применением самых современных методов
исследования и реставрации рукописей, восстановить текст. —
Прим. изд.

2 усмехающийся гробовщик (англ.)

3 переводчик «Улисса» на русский язык С. Хоружий пишет в
комментариях к роману: … «отметы сути вещей»: так я перевел
стоящее у Джойса signatures, отсылающее к названию трактата «De
signatura rerum» Якоба Беме (1575 — 1624), немецкого мистика…
Трактат (…) говорит о том, что у всякой речи и всякой вещи
имеется своя «сигнатура» — отмета сути, ознаменование,
означивание.

4 радостная весть (арам.)

5 как известно, Иешуа ответил: «Блажен, кто не соблазнится
о мне».

6 такой финал до сих пор вызывает среди специалистов самые
противоречивые, порой совершенно ненавидящие друг друга,
трактовки, поэтому авторы решили воздержаться от изложения
каких-либо точек зрения по данному вопросу, к тому же
ограниченные объемы реферата для воскресно-приходской школы не
позволяют это сделать в должной мере.

7 паучья колыбельная (англ.)

8 По прихоти автора в настоящем издании публикуются
сведения только о первых двух из семи Главных Снов св. Иоанна
Богослова; остальные материалы, как нам стало известно, уже в
течении этого года станут доступными для пользователей
Internet. О возможности полного издания традиционным способом
«Семи снов» автор многозначительно умалчивает. — Прим. изд.

9 Здесь и далее под обнаружением подразумеваются факты,
события, зафиксированные тем или другим способом, поддающимся
герменевтическому анализу, т.е. в виде всевозможных текстов,
изображений, предметов обихода, ругательств, общепринятых в
свое время сексуальных поз, обрядов погребения и т.д.

10 В дань уважения к проницательности Швейбиша мы решили
сохранить эпиграф, который он начертал яичными чернилами и
бросил в конце отчета на съедение саблезубым усмешкам друзей

11 Хотя Швейбиш изо всех сил и пытался объяснить такой
финал своего отчета тем, что последние, разобранные им на
забавные безделушки, слова теневой притчи Ха-Ноцри были больше
похожи на стихи Н. Гумилева, нежели А. Ахматовой — это ни на
йоту не смогло ввести в заблуждение его петербургских
корреспондентов, оставшихся навсегда при мнении, что, сменив
чеканную формулировку Молотов на аморфную Швейбиш, их друг
оказался, сам того не ведая, в лапах беспробудной ностальгии —
мощной и сварливой, как гекзаметр Гомера.

12 По нашей просьбе вступительное пояснение ко второму сну
было написано человеком, принимавшим непосредственное участие в
исследовании снов киево-печерских монахов. Согласно его
требований оно печатается на украинском языке без каких-либо
изменений.

12bis При переводе текста в html-формат пришлось сделать
замену нескольких букв украинского языка
«i» — i (и с точкой)
«-» — I (И С ТОЧКОЙ)
» » — i (i с двумя точками сверху, что-то наподобие «йи»)

13 разделяй и властвуй (лат.), пришел, увидел, победил
(лат.), для внутреннего употребления (лат.), нам бог досуги эти
доставил (лат.), лови мгновение (лат.), прямым путем (лат.),
чертовски стыдно (нем.), смотри-ка, какая маленькая нога (фр.),
сладкое безделье (ит.), с жаром, страстно, величественно, легко
(все ит.), англоязычное ругательство.

14 песенка из репертуара нью-йоркского ВИА «Cannibal
Corpse»

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Новая библейская энциклопедия

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

грешников из компьютерных камер, долбили полы и стены в поисках
проводов, дабы затем их перерезать. Проявленному ими
революционному фанатизму мы обязаны многими разрушениями,
совершенно бессмысленными с точки зрения здравого рассудка.
Имена их официально преданы проклятью, но те, кто в унисон с
властями горько оплакивает ущерб, нанесенный их безумным
рвением, забывают о двух известных вещах. Во-первых: Ад
огромен, и поэтому любой ущерб, причиненный ему грешником,
будет всегда ничтожно мал. Во-вторых: все келии и компьютерные
камеры похожи друг на друга, как две капли воды, и где бы
грешник не погружался в пучину virtual reality, его неизменно
ожидают зубоскальство и издевательства сверхмозга.
Известно и другое заблуждение того времени: Черный Союз. В
некотором забытом Сатаной и грешниками месте существует секта,
члены которой не нуждаются для поддержания своей греховности в
услугах сверхмозга. Они по собственному разумению совершают
грехи, за что несут наказания согласно принятого в их среде
прейскуранта. Было предпринято множество попыток обнаружить
Черный Союз, как путем логических дедукций, так и путем
воссоздания и реставрации идеи. Еще до недавнего времени можно
было встретить стариков, подолгу прячущихся в уборных, где они
с помощью мастурбации пытались обрести свободу в грехе. Не
стоит говорить, что и эти поиски завершились разочарованиями и
надеждой.
Надежда: я догадываюсь, кто нам подкинул эту чертову
надежду… да-да, именно он. И не смотря на это я готов
вцепиться в нее зубами. Однажды я видел прекрасную деву в
воинских доспехах, ее сопровождал огромный черный пес — у них
были одинаковые глаза алого цвета. Дева сказала мне и ее слова
навсегда остались в моем сердце: «Если грешник должен
встретиться с ночью, то пусть это будет ночь сохраняющего
ясность отчаяния, полярная ночь, бодрствование духа, могущее
стать источником чистого белого сияния, которое обрисует
очертания всех предметов мира зла в свете разума». Именно в тот
момент я понял, что надежда существует — вот она прекрасная
дева с адским псом, и в то же время, что надеяться грешнику на
что-либо совершенно бессмысленно и глупо. Осознание этого
дуализма еще больше увеличивает мои страдания.

Схолия к «ТОФЕТУ»

Трогательная толпа мальчиков, облаченных в липкие цвета
ненависти и истошных воплей. Новые сюрреалисты, которые
моделируют хаос по строгим законам симметрии. Внешнему уродству
должно обязательно соответствовать внутреннее уродство:
эсхатологический романтизм. Время де Бержераков и К закончилось
— они смогут вернуться только после Судного дня. Монотеизм
обрел новый статус, отныне он устремлен в бесконечность
перевоплощений. Бывшие люди, погрязшие в скорбном величии,
провозгласившие себя через боль отчуждения
полубогами-полудемонами сидят возле мерцающих экранов, пытаясь
с помощью математически выверенного безумия выстроить свою
версию иудейско-христианской цивилизации, но призраки эллинизма
смущают их взоры своей греховной притягательностью. Запершись в
мрачных келиях познания добра и зла, отгородившись от
увядающего мира возможностью стать повелителями неизведанных
просторов, они слышат под сводчатыми потолками звуки диких
тимпанов, страстно манящих их в бешенную круговерть пляски
вакханок, сатиров и бассарид. Но языческий карнавал в сознании
новых Фаустов всего лишь призрачное видение, поэтому, как они
не стараются распознать откуда льются звуки, их взоры все одно
различают в темноте келий лишь пыльные сундуки с алхимическим
хламом и гигантских крыс-мутантов, шныряющих из угла в угол в
поисках кайфа. Конечно же карнавал существует и в этом мире,
более того, здесь он наполнен хрестоматийным смыслом,
исповедующим интертекстуальность, лабиринт и monde a l`envers
(«мир наоборот»). Однако последствия его совсем иные, чем в
экологически чистом мире козлоногих сатиров и похотливых
вакханок. Свита Диониса способна растерзать Пенфея, но она не
способна устраивать факельные шествия, короновать психопатов и
палачей, ей чужда атмосфера гнетущей тоски — все то, чем по
праву гордится карнавал нового Средневековья.
«Бог умер!» — скандируют ряженные всех мастей и конфессий;
сам Сатана не разберет у кого из них под маской злобный оскал
интеллектуала, а у кого — обворожительная улыбка неандертальца.
Смокинг и бабочка спят в одной постели с коричневой рубашкой и
перстнем «Grinning Undertaker»2. Вавилонское кровосмешение
сублимаций, политических убеждений и религиозных инстинктов.
Хаос, возомнивший себя строжайшим ordo, и надо признать, что
для этого у него есть все основания. Ибо ткань его
бесформенного тела сплетается из множества атомов, структура
которых зиждется на граните возведенной в ранг абсолюта
иерархии. Атомы же эти, не смотря на всю свою ненависть друг к
другу, удерживаются в единой клетке жизненного пространства
благодаря воздействию готического монстра, имя которому — тоска
по Универсуму. В первой своей жизни средневековый человек еще
не освоил тождественность понятий — Универсум и Эго, добравшись
до следующей инкарнации через скорбные поля анархии и
индивидуализма, он осознал, что только солипсические одеяния
способны придать Универсуму очарование божественности. Всеобщий
рай будет раем именно для его создателя, остальные обитатели
будут жить под прессом угрозы изгнания за ту или иную
провинность. Первородный грех, как его трактует Господь Саваоф,
в каком-нибудь Эдеме от Адама или, например, от королевы
племени Иеху не потянул бы даже на то, чтобы быть замеченным,
не говоря уже о том, чтобы пугать им перед сном детей. Смею
предположить, что и сам Иегова подвизался на стезях творения,

преследуемый единственно желанием создать мир, в котором его
злоба и прихоти рождали в ответ благодарственную молитву и
поиски истины. В его мире человек осужден на участь специалиста
по семиотике, копошащегося денно и нощно в гербарии засушенных
сигнатур3.
Все бы ничего, ведь до того терпели, да к тому же с
мазохистским рвением — вспомним хотя бы восхищения Камю по
поводу абсурдности бытия: «Подлинное же усилие … заключается
в том, чтобы как можно дольше удерживать равновесие и
рассматривать вблизи причудливую растительность этих краев.
Упорство и прозорливость являются привилегированными зрителями
того нечеловеческого игрового действа, в ходе которого
репликами обмениваются абсурд, надежда и смерть». Но, увы, мы
уже отряхнули с обуви прах экзистенциализма и вступили усталой
походкой странствующих монахов в город, где на центральной
площади новые обыватели, заключив тела и души в компьютерные
доспехи, содрогаются в апокалипсических конвульсиях
перерождения: Бог умер! Да здравствуют боги!
Со злобными усмешками а ля Франкенштайн люди смотрят в
сторону небес: под их одобрительные возгласы (а вот и не будем
грешным мясом в Судный день!) таран virtual reality
стремительно приближается к райским вратам, вот только бы не
запамятовать в безумстве полета (читай: творения), что все это
весьма напоминает интродукцию к увлекательнейшей компьютерной
игре под рабочим (ибо она только разрабатывается) названием
«Apocalypse now», где главное действующее лицо — киборг-убийца.

СЕРДЦА ЧЕТЫРЕХ

В речи нет ничего иного, кроме различий.
Ф. де Соссюр

Первого звали Матфей: его прошлое было укутано сумраком
снов, в котором угадывался звон монет, падающих в золотом
ореоле сквозь загустевающую темноту; он кричал по ночам, его
видения наполняли усталые люди, чьи лица скрывала завеса
размытости, вселявшая предчувствие ужаса и начала чего-то
таинственного. Вторым был Марк: молодой человек, искавший для
своего ума убежище в путанице, порождаемой различными мидрашами
на Тору, ибо, как он любил повторять, мир — это бесчисленное
количество комбинаций букв Торы, в которых он пытается обрести
свою естественную форму. У третьего было имя Лука: к которому
он сподобился прибавить неплохое образование и пристрастие к
апокрифам, облачавшим истину в одеяния лжи и тайны. Четвертый,
по имени Иоанн, лишь иногда навещал трех друзей: как правило, с
сосудом вина и усталым блеском в глазах, созданных для огненной
слепоты; он всегда удивлял друзей тем, что пренебрегал
очевидным, трактуя его лишь как плохо сработанный покров над
истинной жизнью.
Первым проговорился Марк: «Если не быть предвзятым, —
сказал однажды он, закатывая глаза и делая многозначительные
паузы, — то предсказания пророков о Мессии невозможно сложить
даже в геометрически правильный лабиринт». Продолжил Лука: «Что
говорить, они даже не могут сойтись в едином мнении о Его
Имени. Моисей утверждает, что Иаков в беседе с Иудой называл
Его Шилох; Исайя, обращаясь ко всему дому Давидову, предрекает,
что нарекут имя Ему Эммануил. Многие же малодушно
отмалчиваются». «Их легко понять, — отозвался Иоанн. — Каждый
из них был в плену откровений своего времени. Более умные и
робкие намекали на возможность тех или иных событий и не более
того, те же, кто прочно освоил науку посредничества между
Адонаи и людьми, затевали всегда опасную игру с именами. У
самого Иакова было два имени…» «И четыре жены», — вставил
Матфей.
Больше всех кипятился Марк: «Иоанн, так по твоему какое
Имя должно указывать на Мессию?» «Марк, я неоднократно
подчеркивал, что пасьянс с именами, — холодно отвечал Иоанн, —
может привести к совершенно противоположным результатам, чем
те, которые ты жаждешь достичь в ходе игры. Все знают, что из
4-х знаков возможно сложить 24-е различные комбинации, но, кто
знает каков будет результат, если материалом для перестановок
послужит тетраграмматон. К тому же 2 и 4 в сумме дают 6 — число
неразгаданное и исполненное злого умысла».
К разговору вернулись через несколько дней при следующих
обстоятельствах. Изрядно выпивший Матфей, до того молча
поглощавший спиртное, неожиданно вскочил на ноги и вроде бы
обращаясь к самому себе, но так, чтобы все слышали, изрек:
«Если мы смогли осознать себя народом, постигая Книгу, то и
Мессия сможет явиться, только прочитав историю своей жизни в
Новой Книге. Это, как в случае с магией, должно быть
произнесено вслух, чтобы оно имело силу». В «насыщенной винными
парами атмосфере гипотеза Матфея произвела эффект
электрического разряда, от которого возгорелся пожар
анекдотических сюжетов, заумных резюме, возвышенных
издевательств, изощренных аналогий и грубых аннотаций,
безудержного бахвальства и жажды соперничества с Самим. Иоанн
не был в тот день с друзьями, поэтому он не видел, как ближе к
утру они, обнявшись, горланили разбитную песню, которую то и
дело прерывали икающе-петушинные всхлипы Матфея: «Ноль-ноль,
Голем!»
В начале решили работать над биографией будущего
Избавителя сообща. Из всех только Иоанн отнесся к проекту со
сдержанным оптимизмом, его сознание чуралось исторически
выверенного хода событий. Прежде, чем приступить к нанизыванию
жемчужин фактов на нить предначертания, долго спорили об Имени.
По всей видимости, давнишний спор на этот раз завершился бы
дружеской потасовкой, ибо было много страсти и вина, и мало
логики и трезвости суждений, если бы в момент наивысшего
кипения трехсторонней аргументации (уклонист Иоанн и здесь
предпочел воздержаться от прямого участия в диспуте) Лука не
выкрикнул вполне трезвую мысль: «Пойдемте и вопросим Имя у
первого встречного! — Когда все замолкли, он продолжил — Любое
из имен сынов Израилевых так или иначе интерпретирует идею

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12