Рубрики: РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

книги про религию

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

мусульманскому преданию и тафсиру речь идет о разводе приемного сына
пророка Зайда с Зайнаб и женитьбе на ней пророка.
О посланнике Аллаха в этой суре сказано: «И вот ты говорил тому,
кого облагодетельствовал Аллах и кого ты облагодетельствовал: «Удержи
при себе свою жену и побойся Аллаха!» И ты скрывал в своей душе то,
что обнаруживал Аллах, и боялся людей, а между тем Аллаха следует
больше бояться. Когда же Зайд удовлетворил свое желание по отношению к
ней (по преданию, к девушке Зайнаб, на которой Зайд ценился, а затем
был с нею разведен. — Л.К.), мы (бог. — Л.К.) женили тебя на ней,
чтобы для верующих не было стеснения с женами их приемышей, когда они
удовлетворят свои желания. Дело Аллаха свершается! Нет на пророке
греха в том, что установил Аллах для него, согласно обычаю Аллаха,
относительно тех, которые были раньше. Дело Аллаха было решением
предрешенным о тех, которые передают послания Аллаха… и не боятся
никого, кроме Аллаха. Довольно счетчика в лице Аллаха!» (К.,
33:37-39).
Несмотря на упоминание о предопределенности подобного «семейного»
эпизода, указание в Коране на то, что в этом случае «на пророке нет
греха», говорило о его необычности. Быть может, названный эпизод
стремились приглушить уже в аяте 36 той же суры, по которому «не
бывает ни для верующего, ни для верующей, когда решил Аллах и его
посланник дело, выбора в их деле». Но последующее упоминание о «грехе»
в значительной мере этот аят нейтрализовало. Не случайно академик
Крачковский в примечании к 37-му аяту написал, что он — «камень
преткновения при [изложении] учения об асма», то есть о непогрешимости
посланника Аллаха (как и следующих за ним шиитских имамов).
При любых обстоятельствах этот эпизод — один из сравнительно
немногих, в которых составители Корана отошли от заданной им задачи
составления по возможности оторванного от земной повседневности «слова
Аллаха». Они допустили передачу в «слове Аллаха» перипетий современной
им аравийской действительности — неурядиц полигамной семьи пророка и
тем самым снизили уровень составленной ими книги.
Только прояснение того, что стоит за сравнительно немногими
именами, прозвищами, географическими названиями, намеками на те или
иные исторические события, содержащимися в Коране, способно приоткрыть
людям эту книгу, почитаемую миллионами, но далеко не всегда отвечающую
тому, что от нее ожидают, не содержащую того, что в ней хотели бы
найти.
По мусульманской традиции искомое в Коране хотят получить с
помощью позднейших преданий — хадисов, ахбаров, Сунны, составленных
гораздо позже, чем Коран. Среди исламоведов нашлись и такие, что
выдвинули требование «объяснить Коран посредством самого
Корана»[Sprenger A. Das Leben und die Lehre des Mohammad. Berlin,
1861, Bd. I, S. XVI.], однако никому из них этого достигнуть пока что
не удалось.

x x x

В исламе, как мы отметили, даже при наличии ряда направлений,
сект и толков нет и не было единой теологической школы и церковной
организации типа Ватикана, также своего рода духовных вселенских
соборов, на которых бы разрабатывался и утверждался ортодоксальный
канон, система вероучения и культа, включая оценку и отношение к его
«книге книг» — Корану, его происхождению, истолкованиям, мифологии,
законоустановлениям. Поскольку во главе Арабского халифата в Медине и
затем в Дамаске (Омейяды) и Багдаде (Аббасиды) стояли династии
халифов, возвеличивавших себя не только как «заместителей посланника
Аллаха», но затем и «тень бога на земле его», то их решения по
вероисповедным вопросам считались истиной в последней инстанции.
Примером может служить религиозно-философское течение мутазилитов,
которое, будучи принято Аббасидским халифом Мамуном (813-833 гг.),
оставалось официальной доктриной Багдадского халифата до прихода к
власти халифа Мутаваккиля (847-861 гг.), который его отверг и
преследовал. Таким образом восторжествовала вера
традиционалистов-суннитов в вопросе о несотворенности Корана и
зависимости человеческой воли от Аллаха. В доказательство правильности
этого взгляда сторонники Мутаваккиля приводили 216 мест Корана, тогда
как мутазилиты, защищавшие тезисы о сотворенности Корана и свободе
воли, опирались всего на 129 аятов!
Обрушив суровые репрессии на мутазилитов, их сторонников и
одновременно на последователей шиизма и его сект, аббасидский халиф
Мутаваккиль и его преемники старались сохранить и укрепить свое
положение как верховных духовных владык мусульманского мира. Эти их
усилия стали особенно заметными после 945 года, когда политическая и
административная власть в Багдаде оказалась в руках шиитской династии
Бундов (Бувайхидов). К тому же духовные прерогативы Аббасидов еще
раньше стали подрываться действиями возникшего в Африке Фатимидского
халифата (909-1171 гг.), во главе которого находилась династия
последователей исмаилизма — старейшей шиитской секты. Их влияние стало
особенно ощутимым после 973 года, когда столицей Фатимидского халифата
стал Каир, прилагавший немало усилий, чтобы распространить свою власть
на Сирию. В сложившихся условиях кровавые репрессии, чинившиеся
Аббасидами по отношению к мутазилитам и шиитам, часто оказывались
бессильными даже в Багдаде, Басре, Кербеле и других центрах Ирака.
Народные массы в Аббасидском халифате испытывали тяжкий
феодальный гнет, и во время вспыхивавших волнений их вожаки не раз
облекали политические требования в религиозную форму, обращались и к
истории Корана. Одно из обвинений власти халифов заключалось в том,
что она виновница сожжения свитка Корана — мусхафа, принадлежавшего
бывшему рабу Абдаллаху ибн Мас’уду. В 1007 году эти обвинения стали
настолько серьезными, что аббасидский халиф аль-Кадир (991- 1031) был
вынужден создать своего рода комиссию для их разрешения. Ее выводы,
впрочем, ничего не изменили. В апреле 1008 года в волнениях,
происшедших в Кербеле, один из шиитов произнес проклятия человеку,
сжегшему эти свитки, записи Ибн Мас’уда. По словам современного
французского исследователя Анри Лауста, «совершенно очевидно», что
проклинавший имел в виду «халифа Османа, которого шииты упрекали в

том, что он оттеснил имама Али, подверг гонениям Абдаллаха б. Мас’уда
и приказал сжечь коранические редакции, отличные от его
собственной»[Лауст А. Религиозные волнения в Багдаде в IV-V вв. х. —
Мусульманский мир. 950-1150. М» 1981, с. 190. До недавнего времени
этот эпизод излагался со значительными неточностями (ср.: Мец А.
Мусульманский Ренессанс, с. 167).].
Проклинавший был схвачен и по решению халифа аль-Кадира казнен.
Но и это не погасило пожара народных волнений. Напротив, в их ходе
«была устроена овация Фатимиду аль-Хакиму», т. е. халифу из династии
Фатимидов (985-1021 гг.), противостоявшему аль-Кадиру, багдадским
Аббасидам. Последнее столь обеспокоило аббасидского халифа, а также
правившего в Багдаде буидского эмира, что вынудило их к совместным
действиям. В результате в 1011 году Аббасиды Багдада выступили с
осуждением Фатимидов «в манифесте, скрепленном подписями наиболее
авторитетных представителей имамизма (шиизма, который исповедовали
Буиды. — Л.К.) и суннизма». Усиливая борьбу против Фатимидов,
аль-Кадир нашел поддержку на Востоке Халифата у Махмуда Газневида,
могущественного правителя Газневидского государства. Тот сообщил, что
он «уже казнил некоторое число исмаилитских миссионеров,
распространявших учение о божественной природе фатимидского халифа
аль-Хакима»[Лауст А. Религиозные волнения в Багдаде в IV-V вв. х. —
Мусульманский мир. 950-1150, с. 190-191. Вера в единого бога,
последним воплощением которого был фатимидский халиф Хаким, до наших
дней сохранилась в шиитской секте друзов.]. Последнее, по-видимому,
могло иметь место в 1017 году. Почти одновременно аль-Кадир потребовал
от видных представителей теологии и науки осуждения мутазилизма и
шиизма, а затем в 1018 году торжественно огласил в Багдаде своего рода
«символ веры», или, как называют его теперь, «Кредо аль-Кадира».
Этот документ в очень краткой, сжатой форме сконденсировал
главные положения суннитского направления ислама, и прежде всего
Корана. Он также был «подписан богословами, «дабы ведать можно было,
кто же неверующий»… Это был первый документ такого рода, имевший
официальное значение… Человек сведущий видит за каждым словом этого
документа рубцы от ран, полученных в ходе вековой борьбы»[Мец А.
Мусульманский Ренессанс, с. 176.]. Эти слова швейцарского востоковеда
верно передают суть документа, чувство эпохи, когда он появился. Адам
Мец добавил здесь же, что появление этого документа «обозначило
завершение эпохи становления теологии».
Что же в этом документе сказано прежде всего применительно к
Корану, его мировоззрению? Читаем: «Человеку необходимо знать: Аллах
един, нет у него товарищей, не породил он никого и никем не порожден,
нет равного ему, он не брал себе ни товарища, ни дитяти, и нет у него
соправителей в царстве его. Он первый, который извечно был, и он
последний, который никогда не избудет. Он властен над всем и ни в чем
не нуждается. Пожелает он что-либо, он говорит: Будь! — и это станет.
Нет божества, кроме него, вечно живого; ни сон его не одолевает, ни
дремота; он дарует пищу, но сам в ней не нуждается… Он создал
престол, хотя он ему и не нужен, и он восседает на нем, как пожелает,
но не для того, чтобы предаться покою, как существа человеческие… Он
содержит людей, делает их больными и исцеляет их, заставляет их
умирать и дарует им жизнь. Но слабы его создания — ангелы, и
посланники, и пророки, и все прочие твари… Вечен он и непостижим. Он
внимающий, который слушает, и он взирающий, который видит; из свойств
его познаваемы лишь эти два, но ни одно из созданий его не может их
достичь. Он говорит словами, но не при помощи сотворенного органа,
подобного органу речи творений его. Ему приписываются лишь те
свойства, которые он сам себе приписал, или те, что приписал ему
пророк его, и всякое свойство, что он сам себе приписал, — есть
свойство его существа, преступать которое нельзя».
Нет нужды приводить весь этот документ. Уже из сказанного видно,
что он передает положения Корана и Сунны, которые нами в той или иной
мере уже излагались. Характерно, между прочим, что и здесь подчеркнуто
деятельное начало творца, — вот-де трудится, работает без устали и
даже не нуждается в пище. Но главное стремление — добиться
единомыслия, покончить с любыми, отклонениями, мутазилизмом,
вольномыслием, характерным для периода феодальной раздробленности
«еретичеством», зиндикизмом. И в этом документ суров и непреклонен,
никакой веротерпимости в нем нет. Читаем: «Следует также знать: слово
Аллаха не сотворено. Он произнес его и открыл его посланнику своему
через Гавриила (ангела Джибриля. — Л.К.), Гавриил, услышав его от
него, повторил Мухаммаду, Мухаммад — сподвижникам своим, а они —
общине. И повторенное существами человеческими не есть сотворенное,
ибо это само слово, произнесенное Аллахом, а оно не было сотворено.
Итак остается во всех случаях: будет ли оно повторено или сохранено в
памяти, будет ли написано или услышано. Тот же, кто утверждает, что
оно было сотворено в каком бы то ни было состоянии, тот неверующий,
кровь которого разрешается пролить, после того как он будет приведен к
покаянию». Даны здесь и примеры того, как уличать в неверии, например,
тех, «кто без причины не совершает молитвы»[Арабский текст этого
«символа веры» издавался несколько раз; перевод сделан по труду
арабского историка и энциклопедиста Ибн-аль-Джаузи (1116-1200): Мец А.
Мусульманский Ренессанс, с. 176-178.], и т. д.
Эти положения близки всем четырем религиозно-юридическим толкам
(мазхабам) суннизма, и, как мы имели случай отметить, они еще в VIII
веке были выражены Абу-Ханифой, признанным главой самого
распространенного из них. Порой такие взгляды защищаются и в наше
время. Именно отсутствие централизации способствует этой возможности.
Тем более что страны, в которых распространен ислам, не одинаковы по
уровню своего социально-экономического развития. Существенную роль
могут играть испытываемые ими внутренние противоречия и внешние
воздействия.

Коран и социальные проблемы

Хотя Коран составлен и канонизирован как главная священная книга
Арабского халифата — государства раннефеодального типа, он отразил
важные социальные проблемы, истолкование которых и до наших дней не
безразлично для многих миллионов людей. Коран, как правило, отражает
время, в которое он был составлен, принимает жизнь в том виде, как она
сложилась, и исходя из нее определяет понятие благочестия в качестве
высшей задачи верующего. Так, в Коране читаем об Аллахе: «Он узаконил
для вас в религии то, что завещал Нуху, что открыли мы тебе
(по-видимому, «печати пророков». — Л.К.) и что завещали Ибрахиму, и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

труп султана провалился прямо в глубину преисподней, к чертям на
вечную муку»[Крымский А. История Турции и ее литературы, т. 1, с.
209.]. Другой могла быть реакция на эту смерть в среде православных
греков, которые имели возможность сравнить «иго латинское и иго
турецкое». Ибо не прошло и трех десятилетий, как эти люди, «…народ в
своем отвращении к насильно навязываемому папизму кричал: «Лучше
туркам достаться, чем франкам!» Причины этого были существенными:
«поборы, налоги и подати, требуемые с греков в турецкой державе, были
меньше, чем у греков, живших рядом под властью
эксплуататоров-венецианцев или иных франков»[Там же, с. 66, 85-86.].
Издание названного выше латинского перевода Корана, напечатанного
Т. Библиандром в 1543 году в Швейцарии, в Базеле, положило начало
переводам «слова Аллаха» в Европе. Однако история этого издания была
весьма длительной. Она началась в XII веке, когда аббат известного
своими реформами Клюнийского монастыря в Бургундии (Франция) Петр
Достопочтенный, приятель проповедника второго крестового похода
Бернара Клервоского, побывав в 1141-1143 годах в Испании, нашел трех
изучивших арабский язык астрологов, которые по его заказу перевели с
арабского на латинский язык Коран и еще две рукописи о пророке
Мухаммеде и споре мусульманина с христианином. Главным среди
переводчиков был обыспанившийся англичанин Роберт Ретинский (R.
Retenensis), вскоре ставший архидиаконом одной из церквей.
Однако в описанных выше условиях, и учитывая весьма большие
вольности, допущенные в этом переводе Корана, он был предан папской
проскрипции — публичному осуждению. Вместе с тем необходимость в
изучении Корана оставалась большой, и поэтому в 1560 году последовало
новое издание этой книги, напечатанной снова в Швейцарии, но на этот
раз в Цюрихе (Tiguri). Не изменили отношения к этой книге, а,
возможно, наоборот, даже осложнили его со стороны папства
предпосланные изданию предисловия идеологов Реформации в Европе
Мартина Лютера (1483-1546) и его сподвижника Филиппа Меланхтона
(1497-1560), а также приписка, сделанная в конце перевода[Перевод этой
приписки вместе с латинским текстом в миссионерских целях позднее
печатался и в царской России. Начало ее гласило: «Конец книги
диавольского закона Сарацин, которая по-арабски называется
Алькоран…» Впрочем, справедливости ради, следует отметить, что в
русской книге был помещен также отзыв на перевод Р. Ретинского,
содержащийся в предисловии английского переводчика Корана 1734 г. Дж.
Сэйла, где об издании 1543 г. сказано: «Перевод не заслуживает имени
перевода: непонятная вольность, какую он брал, бесчисленные ошибки,
пропуски и прибавки не оставляют почти никакого сходства с
подлинником» (Саблуков Г. Сведения о Коране, законоположительной книге
мохаммеданского вероучения. Казань, 1884, с. 54, 55. Саблуков указал
при этом, что отзыв Сэйла он привел «из предисловия перевода его на
русский яз.»).].
Однако, сколь бы сильными ни оставались пережитки феодальной
эпохи, в странах Запада и Востока к этому времени все более
укреплялись ростки нового. «С падением Константинополя неразрывно
связан конец средневековья»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с.
507.], — писал Ф. Энгельс. На Руси примерно в это же время, в 1480
году, было окончательно покончено с монголо-татарским игом. Наперекор
феодальным усобицам, фанатизму, розни и нетерпимости к людям иной
веры, разжигавшейся ретроградами, ширились торговые и культурные связи
между народами. Написанное в одной стране все чаще получало отклик в
других странах, более стойкими становились культурные связи,
проявлявшиеся в схожих стилистических чертах искусства, архитектуры. В
ряде стран Западной и Центральной Европы XV-XVI веков — это эпоха
Возрождения (в Италии начавшаяся еще раньше, в XIV веке); одновременно
это и эпоха великих географических открытий, способствовавших
утверждению идеи шарообразности Земли. В это же время и на Востоке, и
на Западе рушатся многие задерживавшие развитие человечества
ретроградные представления.
Прокладывавшие себе путь требования Нового времени то и дело
сталкивались со стремлением духовной и светской реакции удержать
человечество во власти глухой ночи средневековья.
Истина, однако, всегда конкретна. О том, сколь расширился
кругозор людей, свидетельствуют труды того времени, даже созданные в
весьма сложных условиях. Примером может служить творчество мавра
аль-Хасана ибн Мухаммеда аль-Ваззана аз-Заййати аль-Фаси, получившего
в Европе широкую известность под именем Льва Африканского, автора
обширного «Описания Африки и достопримечательностей, которые в ней
есть». Этот труд, впервые изданный в Венеции в 1550 году, и в наш век
публикуется на разных языках немалыми тиражами. Сравнительно недавно
вышел его первый русский перевод[См.: Лев Африканский. Африка — третья
часть света. Описание Африки и достопримечательностей, которые в ней
есть. Л. 1983.].
Лев Африканский, полагают, родился в 1489 году в Гранаде
(Испания). В раннем детстве, когда объединенные силы католических
Кастилии и Арагона в ходе реконкисты разгромили Гранадский эмират и
изгнали его мусульманское население, он вместе с родителями оказался в
Марокко. Здесь, окончив медресе в Маракеше, он начал многотрудную
жизнь, связанную с дальними, полными опасностей путешествиями, в ходе
одного из которых попал в плен к корсарам из христиан и был ими
подарен римскому папе Льву Х Медичи. Тот, оценив познания пленника,
ведшего в своих поездках обширный дневник на арабском языке, окрестил
его в Риме в 1520 году. При этом папа дал ему свое имя — Лев Джованни.
Вскоре Лев Африканский стал преподавать в Болонье арабский язык и,
изучив итальянский, написал на нем несколько трудов, в том числе
названное «Описание Африки». Завершив задуманное, он около 1528 года
вернулся в Тунис, в Африку, где его след теряется. По мнению
переводчика и исследователя «Описания Африки» В.В. Матвеева, «следует
полагать, что, возвратившись в Африку, он вновь вернулся к исламу, так
как ислам позволяет в исключительных условиях (выполняя требование
«осторожности», «спасения» — такыйя. — Л.К.) отказываться от своей
веры и возвращаться к ней при наступлении возможности»[Лев
Африканский. Африка — третья часть света, с. 407.].
«Описание Африки» Льва Африканского показывает, как высоко этот

талантливый человек поднялся над конфессиональной ограниченностью в
понимании захватнических войн средневековья, сколь чуждо ему было
духовное и физическое рабство, насилие, деление людей на «верных» и
«неверных», «чистых» и «нечистых», опирающаяся на Коран концепция
исторического процесса. Между тем взгляды, отброшенные им как отсталые
еще в XVI веке, подчас и до наших дней пытаются культивировать люди,
действующие под маской служения высшей «истине».
«Арабские историки придерживаются твердого мнения, — писал Лев
Африканский, — что африканцы не обладали иной письменностью, кроме
латинской… Некоторые другие наши историки говорят, что африканцы
имели собственную письменность, но потом, когда Берберией правили
римляне, а затем в течение долгого времени ее синьорами были бежавшие
из Италии христиане и затем готы (имеются в виду вандалы, религией
которых было арианство. — Л.К.), они потеряли ее, ибо подданным
полагается следовать обычаям господ, если они желают быть им угодными.
То же самое произошло с персами, которые были под властью арабов. Они
также потеряли свою письменность, и все их книги были сожжены по
приказанию магометанских первосвященников. Они считали, что персы не
могут быть добрыми и правоверными магометанами, пока они владеют
книгами, посвященными естественным наукам, законам и вере в идолов.
Сжегши книги, они, таким образом, наложили запрет на их науки»[Лев
Африканский. Африка — третья часть света, с. 40.].
Трудно сказать, знал ли и видел Лев Африканский образцы древней
«берберской письменности тифинаг, которая старше латинской и считается
коренной берберской по происхождению и которая развилась из
письменности ливо-финикийской»[Там же, с. 448.]. Но явно, что суждения
его были определены чувством обиды за полюбившийся ему народ, болью за
свою вторую родину. Не случайно он тут же писал: «Мне ясно, что для
меня самого постыдно признавать и раскрывать порочные качества
африканцев, так как Африка была моей землей-кормилицей, где я вырос и
провел большую и лучшую часть моих лет. Но меня оправдывает перед
всеми долг историка, который обязан говорить без стеснения истину о
вещах, а не угождать ничьим желаниям»[Там же, с. 53.]. То, что он
писал о «персах» и их книгах, посвященных «естественным наукам»,
также, быть может, не всегда точно, но, очевидно, вызвано знакомством
с тем, что происходило не только на Востоке, но и на Западе, в родной
ему по происхождению арабской Испании. Если в 1160 году в Багдаде по
приказу аббасидского халифа была публично сожжена знаменитая
семнадцатитомная энциклопедия Абу Али ибн Сины (980-1037), ставшего в
Европе известным под именем Авиценны, его «Книга исцеления» («Китаб
аш-шифа»), то 35 лет спустя уже кордовский халиф повелел по настоянию
духовенства выслать из Кордовы другого великого мыслителя — Ибн Рушда
(Аверроэса, 1126-1198), а его бесценные труды предать сожжению.
В 1483 году в Венеции на латинском языке в числе первопечатных
книг был издан в переводе с арабского капитальный труд Ибн Сины «Канон
врачебной науки» («Аль-Канун фи-т-тибб»), вплоть до XVII века
остававшийся основным медицинским руководством как в странах Востока,
так и Запада и, очевидно, знакомый Льву Африканскому. Мог он знать и о
том, что в Венеции был издан в 1484 году комментарий к другому
медицинскому сочинению Ибн Сины — «Урджуза фи-т-тибб», составленный
Ибн Рушдом.
Особенно ценно, что в своих выводах Лев Африканский исходит из
собственных наблюдений, с которыми соотносит те или иные сообщения
известных ему ученых. Продолжая изыскания о письменности африканцев,
он находит подтверждение тому, что «во всей Берберии, как в приморских
городах, так и расположенных в степи, — я имею в виду города,
построенные в древности, — можно видеть, что все надписи на могилах
или на стенах некоторых зданий написаны по-латински и никак иначе.
Однако я бы не поверил, что африканцы считали ее своей собственной
письменностью и использовали ее в письме. Нельзя сомневаться, что,
когда их враги — римляне овладели этими местами, они, по обычаю
победителей и для большего унижения африканцев, уничтожили все их
документы и надписи, заменив их своими, чтобы вместе с достоинством
африканцев уничтожить всякое воспоминание об их прошлом и сохранить
одно лишь воспоминание о римском народе. То же самое хотели сделать
готы с римскими постройками, арабы — с персидскими, а в настоящее
время обычно делают турки в местах, которые они захватили у христиан,
разрушая не только прекрасные памятники прошлого и свидетельствующие о
величии документы, но даже изображения святых, мужчин и женщин в
церквах, которые они там находили».
Подтверждающие это факты Лев Африканский находит и в действиях
современных ему пап в Риме. Все сказанное приводит его к твердому
выводу: «Не следует удивляться тому, что африканская письменность была
утеряна уже 900 лет назад (то есть во время завоеваний Арабского
халифата. — Л.К.) и что африканцы употребляют арабскую письменность.
Африканский писатель Ибн ар-Ракик (арабский историк из Кайруана
(Тунис) конца Х — начала XI в. — Л.К.) в своей хронике подробно
обсуждает эту тему, т. е. имели ли африканцы собственную письменность
или нет, и приходит к выводу, что они ее имели. Он говорит, что тот,
кто отрицает это, равным образом может отрицать, что африканцы имели
собственный язык»[Лев Африканский. Африка — третья часть света, с. 40,
41.].
Как видно, для Льва Африканского, как и для арабского историка
Ибн ар-Ракика, древняя доисламская Африка была не местом
презрительного «яростного неведения» — джахилийи, как говорит Коран
(48:2; 3:148) о времени «язычества», «варварства», а все той же
многострадальной дорогой ему страной. Под его пытливым взором
памятники прошлого открывают правду истории, позволяя понять политику
завоевателей, какой бы верой они ни прикрывали свою агрессию. Нет
«чистых» и «нечистых», а есть слабые и сильные, те, что побеждали, и
те, что оказались покоренными.
Политика «войны за веру» — джихада, газавата, как следует из
сохранившихся документов, — это всегда состояние постоянного
устрашения, приносившего и приносящего (вспомним иракско-иранский
конфликт — войну, изматывающую два государства вот уже который год!)
народам огромный ущерб, заставляющего обращать энергию, ум людей не на
созидание, а на разрушение. При этом обе воюющие страны, обосновывая
свои домогательства, ссылаются на один и тот же авторитетный источник
— Коран. Так было и во времена Льва Африканского, и значительно
раньше, и позже его. Подобным образом поступали и агрессоры из
Западной Европы, мечтавшие обогатиться за счет той же Африки,
подбиравшие ключи к странам Ближнего и Среднего Востока.
Вспомним Наполеона Бонапарта, его египетскую экспедицию 1798-1801

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Аллаха» Мухаммедом Исмаилом Хвая, рассыпавшим из Лондона на английском
языке панический «сигнал бедствия» о призыве Аллаха, якобы полученном
им в 4 часа 44 минуты 26 августа 1961 года.
Такая точность, конечно, не характерна для времен составления
Корана и отражает темп и требования новейшего времени. Всякая религия
есть явление историческое, что отчетливо прослеживается и по
особенностям религиозных легенд, а также по новому истолкованию старых
сказаний и книг. Подтверждением этому может явиться и ознакомление с
тем, что Коран говорит о происхождении жизни, человека, животных,
растительности.
«Аллах, — говорится в Коране, — сотворил всякое животное из воды.
Из них есть такие, что ходят на животе, и есть из них такие, что ходят
на двух ногах, и есть из них такие, что ходят на четырех. Творит
Аллах, что пожелает» (К., 24:44). Создавши «всяких животных», бог
«рассеял» их по земной поверхности (2:159; 31:9).
При всей фантастичности этого утверждения в нем не случайно (как
и в преданиях, приводившихся нами из «Индии» Бируни) все связано с
водой. Дело в том, что вода всегда имела огромное народнохозяйственное
значение. Особенно хорошо это было известно арабам, да и другим
народам, проживающим в жарком поясе. «Земля без воды — мертва» —
гласит древняя пословица, распространенная в Аравии и других странах
Востока. Познав цену воды, но не зная, чем объяснить ее появление, в
частности, ее выпадение в виде атмосферных осадков, люди слепо верили,
будто это происходит от «воли» неведомой им сверхъестественной силы. И
чтобы умилостивить эту «силу», они обращались к ней с молениями о
ниспослании дождя. Близкие этим взгляды и отражены в Коране, в его
сказании о сотворении животных, а также о том, «как Аллах низводит с
неба воду», тем самым обеспечивая появление «разноцветных плодов» и
даже того, что «в горах есть дороги белые и красные, различные цветом,
и темные до черноты ворона, и в людях, зверях, скотах есть также
разные цветом» (35:25). Эти речи, обращенные к кочевникам,
земледельцам, а также купцам, для торговых дел которых, по Корану,
Аллах «посылает ветер», «движет корабли» и «подчинил море» (17:68;
30:45; 45:11-12), соседствуют в Коране с уже отмеченными нами
представлениями о Земле как плоскости («ковре», «ложе») и т. п. Так, в
стихах 55 и 56 главы 20 читаем: «Он (бог) для вас устроил эту Землю
распростертой, проложил для вас по ней дороги, с небес ниспосылает
воду и ею изводит растения разных видов четами: «ешьте и пасите скот
ваш!»
Этим воззрениям соответствуют и сказания Корана о происхождении
человека. Не считая беглых упоминаний, в семи местах Корана
рассказывается о том, как Аллах сотворил человека.
Человек, по учению Корана, состоит из двух противоположных
природ, «сущностей» — телесной и духовной. Вылепив, сотворив оболочку
(как бы манекен) человека, например, «из глины», его творец «потом
выровнял его и вдул в него от своего духа и устроил вам слух, зрение и
сердца» (К., 32:8; 23:80).
На вопросы возникновения и развития жизни на Земле, биосферы, и
теперь имеются различные точки зрения. Как предполагают современные
ученые, жизнь на Земле существует около 4 миллиардов лет. Академиком
Б.С. Соколовым высказана мысль, согласно которой неясным остается,
«что древнее — Земля или жизнь»[Известия, 1986, 8 января.]. И,
конечно, было бы странным получить научный ответ на вопрос о появлении
жизни и ее развитии на Земле в произведении, составленном почти 14
веков назад. Отметим лишь, что изложенные в нем сказания, даже в
условиях средневековья, не смогли положить предела пытливости человека
и в этой сфере знания, науки. И в данном случае весьма поучительно
обращение к философской, научной и художественной мысли стран
распространения ислама. Так, известный философ и врач Ибн Туфайль
(Абубацер), живший в Марокко и Испании (ум. в 1185 г.), взглядам о
«чудесном» сотворении всего живого, в том числе человека,
противопоставил картину самозарождения жизни или, точнее, рождения
живых существ из неживой природы. При этом с первых же страниц своего
труда он ставит его в связь с произведениями близких ему идейных
предшественников, прежде всего Ибн Сины.
В философском романе Ибн Туфайля «Живой, сын Бодрствующего» («Хай
ибн Якзан») рассказывается, как на неком острове, расположенном под
экватором, во впадине земли много лет бродила глина. «Наибольшей
соразмерностью обладала ее середина, она же наиболее полно походила на
состав человека. И начался в этой глине процесс зарождения. Стали
возникать в ней, в силу ее клейко-жидкого состояния, как бы пузырьки,
появляющиеся при кипении. В середине ее образовался особенно маленький
пузырек, разделенный на две части тонкой перегородкой, наполненный
нежным, воздушным телом, состав которого очень подходил к требуемой
соразмерности в частях». Постепенно из этого пузырька образовался
живой человек — Хай.
Естественно, представления Ибн Туфайля о зарождении жизни на
Земле наивны. Но замечательна его мысль, что жизнь появилась не по
воле божьей, а возникла естественным путем. Хай вырос и стал
размышлять. Ибн Туфайль устами Хайя высказывает вольнодумные взгляды.
Например, он говорит, что «понятие возникновения мира после небытия
мыслимо только в том смысле, что время существовало раньше его. Но
время составляет часть всего мира и неотделимо от него, и,
следовательно, предположение более позднего возникновения мира, чем
времени, немыслимо»[Ибн-Туфейль. Роман о Хайе, сыне Якзана. Пг., 1920,
с. 38, 67.].
По существу это означало признание вечности Вселенной и отрицание
религиозных сказаний о сотворении мира богом.
Весьма любопытно и то, как, маскируя собственные мысли, Ибн
Туфайль излагал взгляды своих учителей, в частности Абу Насра
аль-Фараби, в области философии. Он, например, отмечал, что по вопросу
о загробной жизни его предшественник «заставляет всех людей
отчаиваться в милосердии божьем…». В сочинении «Совершенная община»
Фараби утверждает, что души злых будут вечно пребывать после смерти в
нескончаемых муках, потом он ясно показал в «Политике», что они
освобождаются и переходят в небытие и вечны только души добрые,
совершенные. Затем в «Комментарии к Этике» он дал некоторые описания

человеческого счастья, и вот оказывается — оно только в этой жизни и в
этой обители, далее вслед за этим прибавляет он еще несколько слов,
смысл которых таков: а все другое, что говорят об этом, россказни и
бредни старух.
Ибн Туфайль также признавал, что «прежние верования» не согласны
с разумом, но думал, что религия и ее организации нужны для усмирения
простого народа. В этом сказались классовые предрассудки Ибн Туфайля,
много лет служившего придворным врачом и министром феодальной династии
Альмохадов, при которой ислам был государственной религией.
Если суммировать представления Корана о Вселенной, Земле,
происхождении животных, растений и человека и сравнить их с тем, что
еще до его составления люди знали об окружающем мире, то окажется, что
эта книга, выдающая себя за «мудрость» (36:1), «истину» (2:85 и др.),
за нечто, ведущее «из мрака к свету» (5:18 и др.), не внесла ничего
сколько-нибудь нового в познание природы. Крайне незначительны и
географические сведения, содержащиеся в этой книге, в частности, по
сравнению с древнеарабской поэзией. Как отметил академик И.Ю.
Крачковский, если «сравнить географический материал, сообщаемый
поэзией и Кораном, нетрудно видеть, что первый отличается большей
конкретностью и реальностью. Второй почти не расширяет фактического
кругозора, но зато обременяет его теориями, взятыми в большинстве
случаев извне, — теориями, с грузом которых арабская географическая
наука не всегда могла впоследствии справиться»[Крачковский И.Ю.
Избранные сочинения, т. 4, с. 49.].
Достаточно сказать, например, что географические сведения Корана
ограничиваются упоминанием лишь нескольких городов и населенных
Полученная в результате этого новая редакция теперь уже
аль-Кура», то есть «Мать городов», а на диалекте «Бекка»), связанные с
ней места религиозного культа — Сафа с Мервой и Арафат, также Медина
(иначе — Йасриб), Бедр, Хунейн. В мифах Корана упоминается гора
аль-Джуди, на которой якобы остановился Ноев ковчег (толкователями
Корана эта гора то относилась к Месопотамии, то отождествлялась с
Араратом), Синай (Синин), «святая долина Това» (Туван) — место первого
«откровения» Аллаха Мусе. Упоминаются в Коране также области,
связанные со сказаниями об исчезнувших городах и племенах, вроде
Мадйана, обитатели которого были будто бы уничтожены во время
землетрясения, посланного им милосердным Аллахом за неповиновение
проповеди пророка Шуайба. (7:83-91; 29:35-36; согласно стихам 97-98
главы 11, Мадйан сметен с лица земли бурей). В связи со сказаниями о
каре Аллаха упомянуты мифический Ирем (89:6) и некоторые другие,
по-видимому, вымышленные города. Из внеаравийских местностей один раз
— «святая земля» (этим названием толкователи Корана обозначают
Палестину — 5:24) и четыре раза — при передаче рассказов об Йусуфе и
Мусе — Миср, то есть Египет. Но даже столь скудные данные о других
странах порой содержат значительные неточности. Так, при изложении
сна-загадки царя (в Библии — египетского фараона) о семи тучных
коровах, которых съели семь тощих, в Коране от имени Йусуфа говорится:
«…наступит после этого год, когда людям (Египта. — Л.К.) будет
послан дождь и когда они будут (собранный виноград. — Л.К.) выжимать»
(К., 12:49), хотя уже в древности люди знали, что урожай, в том числе
винограда, в Египте зависел не от дождей, а от разливов Нила.
Подводя итог географическим сведениям Корана, его топонимике,
академик И.Ю. Крачковский правильно писал, что «нельзя не обратить
внимания на скудость этого материала»[Крачковский И.Ю. Избранные
сочинения, т. 4, с. 48.].
Вместе с тем эти скупые сведения Корана об Аравии и других
странах, а также содержащиеся в нем легенды о мироздании в течение
ряда столетий широко популяризировались, будучи составной частью не
только молитв, программ мусульманских школ и религиозной литературы,
но и обрядовых песен. Так, в одной свадебной песне на популярный
размер с рефреном «яр, яр», распространенной среди тюркоязычного
населения, пелось: «Сначала не было этого мира, сотворил его бог, яр,
яр (друзья, друзья)!.. Взял он некоторое количество земли, яр, яр!
Слепил человека и оформил его, яр, яр! Вдунул в него свой дух и дал
ему жизнь, яр, яр!.. Угодно было богу дать Адаму жену… Вот от Адама
и идет обычай устраивать свадьбы, яр, яр!» Как видим, примитивные
представления о мире здесь связаны с извращенным изложением
происхождения народных обычаев.
Коран отрицает всякую закономерность в природе и обществе,
подменяя ее формулами: «бог творит, как хочет», он «совершитель того,
что захочет» (85:16), и т. п. Существование самого человеческого
общества также объясняется произволом Аллаха, образ которого в Коране
наделен и таким «качеством», как тщеславие. В Коране от имени Аллаха
написано: «Я сотворил гениев и людей только для того, чтобы они
поклонялись мне» (51:56). И здесь, как, нам уже доводилось отметить, о
мире, реально существующем, о людях говорится то же, что и о мире
фантазии, о джиннах, то есть духах, демонах, созданных воображением
древнего человека и затем усвоенных исламом.
Распространяя сказания, по которым в мире действует божественный
произвол, случай, «чудо», а не непреложные законы природы,
комментаторы Корана часто теряли всякое чувство меры. Так, толкователь
Корана Ялчигул-оглы Таджуддин писал: «Всевышний бог, если даст
повеление, может все твари, составляющие и этот видимый мир и другой,
небесный, совокупить вместе и поместить их в уголке ореховой скорлупы,
не уменьшая величины миров, не увеличивая объема ореха»[Таджуддин.
Рисаля-и азиза, с. 21.].
Очевидно, толкователям Корана, как и его составителям, было
неизвестно, что явления природы связаны между собой не произволом или
случаем, объясняемыми в исламе волей и прихотью божества, а
закономерностью, необходимостью. Не будь взаимообусловленных
закономерностей явлений природы, не было бы и элементарных условий для
развития жизни, для существования человека, невозможно было бы
познание природы и научное предвидение. Конечно, во времена
составления Корана не только его собирателям и редакторам, но и тем, к
кому они обращались, многое в явлениях природы было непонятно, и, не
находя правильного объяснения, они верили, будто все непонятное им
зависит от божества. Но, как отметил Ф. Энгельс, «для существа самого
дела совершенно безразлично, назову ли я причину необъяснимых явлений
случаем или богом. Оба эти названия являются лишь выражением моего
незнания и поэтому не относятся к ведению науки. Наука прекращается
там, где теряет силу необходимая связь»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т.
20, с. 533.].
Наука и опыт отрицают всякие «чудеса», произвол, случайность в

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

наложница ударила ат-Танухи ножом и отрубила ему голову, а затем сама
бросилась в пропасть. Она расшиблась о камни и погибла.
…Марван от этого рассвирепел и приказал перебить всех воинов
крепости. Им отрубили головы, и ни один из них не уцелел. После этого
Марван разослал свою кавалерию по земле Хамзина и конники разрушили
более 300 их селений».
Так было, к сожалению, не только в Хамзине…
Упорное героическое сопротивление гнет арабских халифов встречал
повсеместно в Грузии, Армении, Азербайджане и в Средней Азии. В
Фергане, Семиречье и на средней Сырдарье против халифов и их
наместников поднимались восстания, перед которыми оказывались
бессильными карательные экспедиции завоевателей. Горные области Грузии
халифам вообще не удалось покорить.
Несмотря на угрозу суровой расправы, население, обращенное в
ислам во время набега войск, возвращалось к старому культу, когда
чужеземцы уходили. Об этом свидетельствует, например, история Бухары
Абу Бекра Мухаммеда ибн Джафара ан-Наршахи (ум. в 959 г.)[Труд
Наршахи, написанный по-арабски, сохранился в дважды сокращенном
переводе (на фарси), сделанном в XII в.],рассказывающего о действиях
военачальника Халифата Кутайбы ибн Муслима, начавшего военные действия
в Мавераннахре[Мавераннахр («Заречье») — название области на
северо-востоке от Иранского плоскогорья, между Амударьей и Сырдарьей;
один из важнейших городов Мавераннахра — Бухара.] около 705 года.
Наршахи писал, что, когда войска Кутайбы занимали Бухару, «каждый
раз жители Бухары принимали ислам и снова, по уходе арабов, отступали
от принятого вероучения. Кутайба трижды обращал их в мусульманство, но
они снова отступали и становились неверными. Наконец в четвертый раз
Кутайба после борьбы взял город; с большим трудом ввел он там открытое
исповедание ислама и водворил мусульманство в сердцах жителей. Кутайба
всячески принуждал их, и все открыто, по наружности придерживались
ислама, а в душе оставались идолопоклонниками. Наконец Кутайба принял
решение и приказал жителям Бухары отдать половину своих жилищ арабам,
чтобы арабы смешались с ними и могли знать о их жизни и чтобы жители
Бухары по необходимости сделались мусульманами. Таким образом Кутайба
водворил ислам и подчинил жителей Бухары постановлениям шариата. Он
построил мечети, уничтожил признаки идолопоклонства и обычаи
гебров[Иначе — огнепоклонников, последователей среднеазиатского
«зороастризма». От слова «гебр» происходит получивший широкое
распространение термин «гяур» (по-турецки «gavur» — неверный,
немусульманин. — Л.К.).]. Он наказывал каждого, кто нарушал
постановления шариата»[Наршахи М. История Бухары. Ташкент, 1897, с.
62-63.].
Но хотя Кутайба и приказал жителям Бухары каждую пятницу
собираться на молитву в соборной мечети, построенной в крепости Бухары
на том месте, где раньше было капище идолов, эта мера также не дала
большого эффекта. Чем иным можно объяснить, что в дополнение к
административному нажиму был пущен в ход подкуп. Призывая население на
молитву, объявляли, что «каждому, кто придет, он (Кутайба ибн Муслим)
заплатит два дирхема»[Дирхем — серебряная монета, одна двадцатая
динара.]. Но положение завоевателей и от этой меры не стало
безопасным. Арабам пришлось ходить в эту мечеть вооруженными.
Однако с помощью подкупа, по-видимому, удалось внести разлад
среди населения, воздействовать на владельцев «замков», которые были
связаны со старым жречеством и искали путей к сохранению своего
привилегированного положения. «Однажды, в пятницу, — сообщает Наршахи,
— мусульмане пришли к воротам замков и стали звать обитателей на намаз
джума (пятничный); мусульмане настойчиво требовали, чтобы те шли.
Тогда обитатели замков стали бросать с крыш камнями в мусульман.
Завязался бой…»[Наршахи М. История Бухары, с. 64.]

x x x

Экономические и политические причины, наряду с угрозой
физического истребления, являлись важнейшими факторами,
способствовавшими вытеснению исламом старых религиозных культов и в
такой стране, как Индия. Была здесь и специфическая причина. Поскольку
завоеватели-мусульмане, устанавливая свое господство, не считались с
кастовой системой, то многие, особенно представители низших каст,
усматривали в принятии ислама средство к освобождению от этого
тяжелого для них древнего установления. Впрочем, даже многие века
правления в Индии монархов, государственной религией которых был
ислам, не привели к уничтожению этой консервативной системы. Только в
1950 году, когда Индия была объявлена республикой, неравноправие каст
и все виды кастовой дискриминации были официально отменены, хотя
пережитки их чувствуются и поныне.
Ислам распространялся и мирным путем, но этот процесс почти
повсеместно шел сравнительно медленно; есть страны, где он незавершен
и в наши дни.
Успеху ислама в Средней Азии и на Кавказе способствовало и то,
что местной религии, которая соответствовала бы требованиям
феодального общества, здесь в то время не существовало. Ни
распространенная в Средней Азии и Азербайджане форма зороастризма, ни
другие религии, например манихейство, буддизм, этому не отвечали. К
тому же ислам, формировавшийся в период установления классового
общества, сравнительно легко приспосабливался к особенностям новых
мест его распространения. Способствовало этому и сохранение в нем
специфической обрядности религий Древнего Востока, в частности
характерного для зороастризма требования ритуальной чистоты верующего.
На формирование и развитие ислама определенное воздействие
оказали культы и религиозно-философские системы, издавна известные в
Иране, Средней Азии, на Кавказе, в Египте, Северной Африке и в других
областях.
Однако распространение ислама как новой религии в Халифате
сопровождалось усилением гнета завоевателей. Это ощущение было тем
сильнее, чем выше по своему развитию были народы, вошедшие в состав
Халифата. Не случайно жесткость установленного режима остро
воспринималась в Закавказье, Средней Азии, Иране, в областях, ранее

подвластных Византийской империи, в Испании. Чтобы не быть
поглощенными завоеванными народами, имевшими более высокую культуру,
не раствориться среди них, арабы в этих странах даже обособлялись в
быту, носили особую одежду и т. п. А борцы против захватчиков
воспевались здесь в сказаниях и песнях как герои, защитники родной
земли. В Армении, например, постепенно сложился большой цикл таких
сказаний, известный по имени его главного героя — легендарного
богатыря Давида Сасунского. В Испании, где борьба против господства
арабских феодалов приняла характер длительной народно-освободительной
войны — реконкисты, она тоже отразилась в устном поэтическом
творчестве, в том числе в героическом эпосе «Песнь о моем Сиде».
Схожие мотивы содержатся во французском эпосе «Песнь о Роланде».
История Халифата богата событиями в любой сфере человеческой
деятельности, в том числе в культуре, науке, технике. Что же касается
колыбели ислама — Хиджаза, Аравии, то здесь больших позитивных перемен
не произошло. Даже центр Халифата не пробыл и трех десятилетий в
Медине. С 661 года столицей стал Дамаск, а с 750 года — Багдад; затем
появились столицы параллельных халифатов: с 756 года — Испанского в
Кордове, с 909 года — Фатимидского в Каире, а позднее, после
уничтожения монголами Багдадского халифата в 1258 году, с 1261 года —
новый Аббасидский халифат с центром в Каире и с 1517 года — Османский
с центром в Стамбуле… «С началом внешних завоеваний тысячи
кочевников, в основном кочевой бедноты, утратившей средства
производства, переселились в соседние страны. Отток значительной массы
кочевого населения с территории Аравийского полуострова в еще большей
степени замедлил процесс разложения общинно-родового строя в кочевом
обществе Аравии. Его дальнейшее развитие в рамках государства зависело
главным образом от контактов кочевников-скотоводов с развитым в
классовом отношении оседлым земледельческим и торговым населением
страны. В результате кочевое общество Аравии было обречено на
воспроизводство традиционных форм производственных отношений и
родо-племенной структуры»[Негря Л.В. Общественный строй Северной и
Центральной Аравии в V-VII вв., с. 117-118.].
Все это не могло не оказать влияния на то, как происходило
собирание и составление Корана.

Глава II. СОСТАВЛЕНИЕ, ИЗУЧЕНИЕ И ПЕРЕВОДЫ КОРАНА

Собирание и составление Корана

Из учений и взглядов, возникших в период пророческих движений,
имевших место в Аравии в первой половине VII века, до нас в наибольшей
мере дошли лишь те, что проповедовались ханифами-мусульманами в Мекке
и Медине. Они получили отражение в Коране, книге, составление которой
стало возможным и даже, не будет преувеличением сказать,
государственно и общественно важным после образования в Медине
Арабского халифата (632) и начатых им широких завоевательных войн.
Уже при первых халифах арабы во время завоеваний столкнулись не
только с военными силами своих противников, но и с развитыми
культурами Ирана, Византии и других стран, которые имели сложившиеся
феодальные формы государственного управления и правовые нормы,
регулировавшие их общественную жизнь. Когда эти области стали
подвластны Халифату, возникла необходимость создать в них подчиненный
арабам административный аппарат и выработать соответствующие
юридические нормы. Нужно было подчинить определенному распорядку и
жизнь самих арабов во всех областях Аравии, в том числе в тех, где,
как показал учиненный в первые годы Халифата разгром последователей
пророков Мусейлимы, Асвада, Тулейхи, существовали сильные
сепаратистские тенденции. Беспокоила халифов, по-видимому, и
необходимость не допустить растворения арабов среди завоевываемого ими
населения за пределами Аравии, где они стали подвергаться все более
сильному влиянию местного населения; не только перенимать их военные
достижения (что, как правило, было выгодно завоевателям), но и знать и
тем более учитывать их языки, обычаи, верования, правовые
установления, культурные навыки, взгляды.
Поскольку официальной идеологией Халифата стал ислам, с ним
должны были быть согласованы как новые, так и старые
правоустановления, вернее, те из них, которые сохранялись и
приспосабливались к нуждам арабского государства. В силу таких
практических требований стали разрабатываться нормы мусульманского
права, создаваться богослужебные руководства, закладываться основы
будущей литературы ислама, его священных книг. Самой ранней из них
явился Коран, в своем содержании еще почти целиком связанный с
Аравией. Корану-книге предшествовали и сопутствовали записи
законодательного и богослужебного значения, существовавшие частью, как
можно судить по преданию, уже при первых халифах. Некоторые из них
восходили к аналогичным записям проповедников раннего ислама или
ханифизма в Мекке и Медине. Таким записям — «чтениями» — придавалось
значение руководства, хотя тексты разных записей не были согласованы
и, как отмечают предания, по одним и тем же вопросам в них имелись
противоречия. С распространением ислама и власти халифов на большой
территории наличие противоречивых записей могло дать повод к
отклонениям в богослужебной и законодательной практике, привести к
нежелательным для центральной власти осложнениям. Поэтому возникла
необходимость устранить разноречивые списки и составить единый свод
записей, придав ему характер восходящего к Аллаху канонического
писания — Корана.
О большом значении, которое придавалось составлению такого свода,
можно судить по тому, что этим делом руководили представители правящих
кругов во главе с халифом. Согласно преданиям мусульман-суннитов,
первым инициатором составления откровений Аллаха, передававшихся
покойным пророком Мухаммедом, был купец, а затем один из энергичных
руководителей мединского объединения мусульман — халиф (с 634 г.) Омар
ибн аль-Хаттаб, посоветовавший своему предшественнику халифу Абу Бекру
дать по этому поводу соответствующее распоряжение. Абу Бекр согласился
и поручил это дело 22-летнему мединцу Зейду ибн Сабиту, в последние
годы жизни пророка Мухаммеда состоявшему при нем в качестве писца.
Выполняя поручение халифа, Зейд, судя по преданию, собрал и
сличил разрозненные записи, делавшиеся им и другими лицами на плоских
костях, камнях, коже, пальмовых листьях, на всем, что использовалось
тогда для письма. Кроме того, он стал записывать рассказы
современников Мухаммеда, тех, кто помнил, сохранил в своей памяти
«откровения Аллаха». Все это, заново просмотренное Зейдом и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Мусе, и Исе: «Держите прямо веру и не разделяйтесь в ней!» (К.,
42:11).
«Не в том благочестие, чтобы вам обращать свои лица в сторону
востока и запада, а благочестие — кто уверовал в Аллаха, и в последний
день, и в ангелов, и в писание, и в пророков, и давал имущество,
несмотря на любовь к нему, близким, и сиротам, и беднякам, и путникам,
и просящим, и на рабов, и выстаивал молитву, и давал очищение, — и
исполняющие свои заветы, когда заключат, и терпеливые в несчастий и
бедствии и во время беды, — это те, которые были правдивы, это они —
богобоязненные» (К.,2:172).
Из этой тяжеловатой тирады видно, что ее автор представлял, сколь
социально пестро положение тех, кого призывали к благочестию. Это и
рабы, и бедные странники, просящие подаяния, а наряду с ними любящие
деньги скопидомы, неохотно расстающиеся с нетрудовой копейкой, и те,
кого призывают к платежу очистительной милостыни — своего рода
филантропическому жесту, часто еще и в наше время возвеличиваемому до
акта высокого гуманизма. Объединяя людей по религиозному признаку,
ислам не устранял социальных противоречий между его сторонниками. Явно
обращаясь к неимущим, Коран говорит: «Верующие! Повинуйтесь Аллаху,
повинуйтесь посланнику сему и тем из вас, которые имеют власть»
(4:62). Отсюда ясно, что ислам, согласно Корану, ставил в неравное
положение того, кто, обладая властью, призывал повиноваться Аллаху и
посланнику его, и того, кто обязывался повиноваться помимо Аллаха и
его посланника еще и тем, кто имеет власть.
Нам уже довелось приводить аяты Корана, из которых следовало, что
в них отстаивается эксплуататорское общество, неравенство, классовый
гнет, рабство, которые выданы за установления Аллаха. «Мы, — говорится
от лица бога в Коране, — раздаем… жизненные потребности в этой
дольней жизни, возвышаем одних над другими в степенях, так что одни…
держат других подвластными себе невольниками» (43:31).
Частная собственность, неравенство решительно защищаются Кораном,
они изображаются в нем как «милость Аллаха». «Аллах дал вам
преимущество одним перед другими в жизненном уделе. Но те, кому дано
преимущество, не вернут своей доли тем, кем овладела их десница (то
есть тем, кто стал их невольниками. — Л.К.), чтобы они оказались в
этом равными» (К., 16:73). И несмотря на это, первые, богатые, боятся
вторых. «Есть ли у вас из тех, кем овладели ваши десницы, сотоварищи в
том, чем мы (Аллах. — Л.К.) вас наделили, и вы в этом равны? Боитесь
ли вы их так, как боитесь самих себя?» (К., 30:27). Коран
предупреждает неимущих, чтобы они не пытались изменить свое тяжелое
положение путем какого бы то ни было посягательства на собственность
богачей. «Не засматривайтесь очами твоими на те блага, какими наделяем
мы [Аллах] некоторые семейства…» (20:131). Бедность, тяжкие
человеческие страдания, социальная несправедливость, рабство и т.п. —
все это, по Корану, благодеяния Аллаха.
Прогрессивные общественные идеалы на Востоке и Западе с давних
времен коренным образом расходились с этими основными положениями
Корана. Так, Низами Гянджеви во второй книге поэмы «Искандер-намэ»
нарисовал социальную утопий — город счастливых, общество, где все
равны, нет богатых и бедных, нет социального гнета, эксплуатации
человека человеком. Жители этого города рассказывают Искандеру
(Александру Македонскому), герою поэмы Низами:

Если кто-то из нас в недостатке большом
Или в малом, и если мы знаем о том,
Всем поделимся с ним. Мы считаем законом,
Чтоб никто и ни в чем не знаком был с уроном.
Мы имуществом нашим друг другу равны.
Равномерно богатства всем нам вручены.
В этой жизни мы все одинаково значим.
И у нас не смеются над чьим-либо плачем,
Мы не знаем воров; нам охрана в горах
Не нужна. Перед чем нам испытывать страх?

(Перевод К. Липскерова)

В этом городе счастливых нет неравенства и угнетения человека
человеком, насилия и рабства, выдаваемых Кораном за божественные
установления. Не зная краж и грабителей, этих неизбежных спутников
эксплуататорского общества, жители города счастливых всегда здоровы,
живут до глубокой старости и, умирая, не жалеют о прожитом.
Преждевременная смерть сражает лишь того, кто совершит воровство,
нарушит их гуманные законы. Счастье людей — результат коллективного
труда. Все жители совместно и равно трудятся на полях, и урожай их
велик: одно зерно рождает 700 полновесных зерен.
Социальная утопия Низами выражала чаяния и возвышенные стремления
народных масс, не раз в своей истории восстававших против
эксплуататоров и угнетателей; она высоко поднималась над
господствовавшей феодальной идеологией, которая считала, что только
ислам через свое духовенство и культ способен разрешить все сомнения
человека, указать ему истинный путь.
Сравнивая жизнерадостные мысли, выраженные Низами в глухую ночь
средневековья, с тем, что проповедуют мусульманские мистики и
богословы, нетрудно понять, кто выражает мечты народа. Если Низами
рисовал будущее общество свободным от насилия и угнетения человека
человеком, то в произведениях, основанных на Коране, Сунне и шариате,
отстаивается мысль о вечности эксплуататорского общества как
общественного установления. Так, в «Кабус-намэ», своеобразном
мусульманском «Домострое» XI века, указывалось: «Господь всевышний
предопределил, чтобы одни были нищими, а другие богатыми. Ведь он мог
всех сотворить богатыми, но все же создал два разряда из них, чтобы
выявился сан и почет рабов (божьих) и высшие отделились от
низших»[Кабус-намэ. М., 1953, с. 21.].
Такие мысли, исходящие из поучений Корана, пронизывали сотни
мусульманских сочинений, а также были отражены в официальных
документах, имевших целью возвышение власти, основанной на угнетении
большинства меньшинством. Например, в ярлыке бухарского эмира

Музаффара, выданном бию Мухаммед-Шарифу в 1884 году, читаем: «Так как
творец ночи и дня и всемогущий, (который) «что пожелает, свободно
избирает» (неточная передача 68-го аята 28-й суры Корана, где сказано:
«Господь твой творит что хочет и что свободно избирает». — Л.К.),
(возвысил) сынов рода человеческого по слову своему: «мы превознесли
сынов Адама» (17:72) величием превосходства и вестью: «мы возвышаем
некоторых (одних) из них над другими» (43:31, полный текст см. выше. —
Л.К.), — то и нашу, отмеченную правосудием, особу из среды людей он
утвердил на престоле царства и завоевания стран и устойчивость фигуры
нашей украсил одеждой полного благородства миродержания». А на оттиске
большой круглой государственной печати бухарского эмира, поставленной
на обороте этого ярлыка, значится: «Эмирское достоинство есть
заместительство (халифат) всевышнего господа…»[См.: Семенов А.А.
Очерк устройства центрального административного управления Бухарского
ханства позднейшего времени.- Материалы по истории таджиков и узбеков
Средней Азии (Труды Академии наук Таджикской ССР. Вып. 11. 1954, т.
25, с. 62-63).] «Его величеством, милостивым халифом» обычно называли
бухарского эмира просители и должностные лица в подаваемых ему
заявлениях и документах.
История народов нашей страны давно опровергла учение, по которому
человечеству предначертано вечно жить в обществе, раздираемом
антагонистическими противоречиями, выявила полную несостоятельность
защиты эксплуатации и угнетения человека человеком, так же как и
неустойчивость «фигур», использовавших, подобно бухарскому эмиру,
Коран для своего возвеличения.
История человечества выявила также антигуманную сущность
проповеди нетерпимости к людям другой веры, появление которой в Коране
объясняется как влиянием религий Древнего Востока с характерным для
них отделением людей различных верований друг от друга, так и
условиями острой политической борьбы периода раннего ислама,
отраженными в этой книге. По той же причине в Коране имеются, как мы
уже отмечали, и места, содержащие положения другого рода («в религии
нет принуждения» и т. п.). Но впоследствии богословие стало изображать
проповедь нетерпимости как истину, преподанную Аллахом раз и навсегда.
Согласно этой «истине», «верующие не должны брать себе в друзья
неверных» (3:27; ср. 5:56). «Верующие! — читаем в Коране. — Воюйте с
теми из неверных, которые близки к вам: знали бы они в вас вашу
жестокость…» (9:124; 48:29).
В наше время борьба за мир, национальную независимость и
демократию во всех странах объединяет силы атеистов и людей разных вер
— христиан, мусульман, буддистов, индусов и др. Все они сотрудничают
друг с другом в силу требований жизни, в силу своих высоких
устремлений и чувств.
Учение ислама, делящее людей на правоверных и неверных, а все
страны мира на дар аль-ислам — страны ислама и дар аль-харб — страны
войны, то есть немусульманские страны[Для обозначения областей,
население которых, исповедующее другие религии, находилось в
зависимости от правителей-мусульман и платило им подати (джизью,
харадж), таких, например, как Неджран, Нубия, в мусульманском праве
возникло особое понятие, подчеркивающее их приниженное положение как
существующих на основе капитуляции — «дар ас-сульх».], мешает людям
объединять свои силы.
К. Маркс в статье «Объявление войны», посвященной русско-турецкой
войне, писал: «Коран и основанное на нем мусульманское
законодательство сводят географию и этнографию различных народов к
простой и удобной формуле деления их на две страны и две нации:
правоверных и неверных. Неверный — это «харби», враг. Ислам ставит
неверных вне закона и создает состояние непрерывной вражды между
мусульманами и неверными»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 10, с. 167.].
Учение о «войне за веру» — джихаде (от арабского «усердие»,
«рвение»), или, иначе, газавате (от «газв» — набег), как уже
отмечалось, возникло в раннем исламе в Аравии и детально разработано в
период завоевательных войн Арабского халифата. Под знаменами «войны за
веру» велись войны омейядскими, аббасидскими, фатимидскими и
кордовскими халифами, монгольскими ханами, султанами-мамлюками Египта,
турецкими султанами-халифами и правителями других мусульманских
государств. Так, идея джихада служила султану Махмуду Газневиду
(968-1030) прикрытием для его захватнических походов из Газны
(Афганистан) в Северную Индию, а также Тимуру (1336-1405),
поработившему и в течение десятилетий разорявшему народы многих стран.
Войны между властителями отдельных государств, где господствовали
разные направления ислама, также выдавались за джихад. Им же не раз
объявлялись и кровавые подавления народных антифеодальных восстаний,
например во главе с Бабеком в IX веке. А в 1947 году призывы к
джихаду, в целях разжигания розни между индусами и мусульманами,
широко использовались английскими империалистами в Индии при ее
разделе по религиозному признаку на Индийский Союз и Пакистан.
Однако известны случаи, когда призывы к джихаду служили
выражением народно-освободительной борьбы. В XIX веке идея джихада
была использована в восстании махдистов в Судане против английских
колонизаторов, а в XX веке — в антиимпериалистической борьбе в Ливии,
Алжире, Марокко, Иране, Ираке, Омане.
В наше время еще не перевелись фанатики, сеющие рознь между
людьми, прибегая для этого к Корану, 78-й аят 56-й суры Корана
содержит текст, который часто пишется на его заглавном листе с целью
напомнить, что браться за него мусульманину следует после ритуального
очищения: «К нему прикасаются только чистые». Но смысл этого
предостережения теперь нарочито расширяют. «Правительство Индонезии
запретило продажу столовой посуды, украшенной цитатами из Корана, и
распорядилось конфисковать такую посуду во всех магазинах, — сообщает
корреспондент Франс Пресс. — Это решение, отмечает он, принято под
давлением мусульманского духовенства, обратившегося в официальные
инстанции с запросом, «допустимо ли, чтобы освященной кораническими
текстами посудой пользовались немусульмане, которые могут положить в
нее пищу, запрещенную Мухаммедом?»[Азия и Африка сегодня, 1985, э 3,
с. 48.].
С какой целью это делается, понятно.

x x x

В Коране от имени Аллаха сказано, что «мы ниспослали его, как
арабский судебник» (К., 13:37). Конечно, в нем нет систематического
изложения всех правовых норм и установлений. Но и содержащиеся в

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

годов, подогревавшуюся стремлением французской буржуазии обеспечить
себе надежный путь в Индию и другие страны Ближнего и Среднего
Востока, а тем самым способствовать установлению военно-политической и
торгово-промышленной гегемонии Франции в Европе.
Еще тайно готовясь к этой экспедиции. Наполеон конфисковал в Риме
и установил на борту корабля «Ориент» типографию с арабским шрифтом, а
затем взял с собой в экспедицию арабистов и переводчиков, готовивших
ему обращения на арабском и других языках Востока. Типография,
принадлежавшая Конгрегации пропаганды католической веры, стала
именоваться «Восточная и французская типография» и выпускать
прокламации, заверявшие египтян в любви и верности Наполеона и
французов к Корану и вообще к исламу. Уже в одной из первых таких
прокламаций было сказано: «Во имя бога милостивого, милосердного. Нет
бога, кроме Аллаха. Хвала Аллаху, который не брал себе детей, и не
было у него сотоварища в царстве…»
Таким образом, прокламация начиналась с отрывка из 111-го аята
17-й суры Корана, направленного против тех, кто, нарушая монотеизм
(таухид), допускает возможность наличия у Аллаха сына, дочери да еще
вроде как «сотоварища», соучастника в его вседержавии. Включение этого
аята в прокламацию, написанную Бонапартом «от имени французского
народа, опирающегося на принципы свободы и равенства», имело целью
изобразить «верховного главнокомандующего и эмира французской армии»
как разделяющего и защищающего позиции Корана, ислама и
покровительствующего ему.
Наполеон заявлял жителям Каира, будто он прибыл в Египет лишь для
того, чтобы освободить его население из-под власти тиранов, и что он
«больше, чем мамлюки (фактически правившие Египтом, номинально
подчинявшимся турецкому паше и входившим в состав Османского
султаната. — Л.К.), поклоняется богу всевышнему и почитает пророка его
и великий Коран». Тут же, однако, выясняется, что «час возмездия
настал» для мамлюков потому, что они с пренебрежением относились к
французам, чинили «по отношению к французским купцам различные обиды и
злоупотребления». Из-за этого Бонапарт, изобразив себя стоящим на
страже обиженных, обращаясь к чиновничеству, военной, светской и
духовной бюрократии Египта, «знатным вельможам государства»,
патетически восклицал: «Скажите своему народу, что французы также
истинные мусульмане»[Ал-Джабарти Абд ар-Рахман. Аджаиб ал-асар
фи-т-тараджим ва-л-ахбар (Удивительная история прошлого в
жизнеописаниях и хронике событий). М., 1962, т. III, ч. 1, с. 54,
55.].
Наполеон не напрасно привез в Египет восточную типографию и
ориенталистов, возглавлявшихся молодым арабистом Ж. Марселем
(1776-1854). Однако вскоре ему потребовалась в Египте еще одна
типография. Восточная типография проявила большую активность в
использовании Корана и учений ислама для оправдания французской
агрессии. Привезенные Бонапартом востоковеды следили и за тем, чтобы в
выпускаемых французами на арабском и других восточных языках изданиях
не было оскорбительной для мусульман отсебятины, которая, как мы
знаем, была характерна для ряда ранних переводов и комментариев к
Корану на европейских языках. Если в прокламациях Бонапарта подобные
«вольности» и допускались, то, как правило, в целях политической
саморекламы главнокомандующего. Его отношение к лишению папы римского
светской власти в связи с объявлением в 1798 году Римской республики и
его действия на острове Мальта, захваченном французами в ходе
египетской экспедиции, толковались как проявление дружбы к мусульманам
и ненависти к их врагам.
Писать письма не только мусульманам Каира и Египта, но и видным
деятелям ислама в других странах администрация Наполеона заставляла и
представителей мусульманского духовенства. Так, по словам современника
аль-Джабарти, «французы заставили шейхов написать и отправить письма
(турецкому. — Л.К.) султану и шарифу Мекки». В письмах действия
оккупантов всячески восхвалялись. Писалось, что французы — мусульмане,
что они почитают Коран и пророка, что они помогли паломникам вернуться
(из Мекки и Медины. — Л.К.) домой и почтили их, дали коня пешему,
накормили голодного и напоили жаждущего. Французы с таких писем делали
копии и расклеивали их «вдоль дорог и на перекрестках». Лишь много
позднее в пухлых томах историков Египта можно было прочитать о том,
как в действительности вели себя эти новоявленные «истинные
мусульмане».
Когда обездоленные оккупантами жители Каира подняли против них
восстание, оно было жестоко подавлено. «Французы открыли огонь из
пушек по жилым кварталам, при этом они особенно стремились попасть в
мечеть ал-Азхар (мечеть и высшая богословская школа, основанная в Х
в. — Л.К.), для чего подтянули к тому месту, где она находилась, пушки
и ядра… После очередной ночной стражи (то есть обхода стражниками
кварталов Каира. — Л.К.) французы ворвались в город и, как поток, не
встречая никакого сопротивления, подобно дьявольскому войску, прошли
по переулкам и улицам, разрушая все преграды на своем пути… Послав
вперед группы пеших и конных, французы проникли в мечеть ал-Азхар,
причем въехали туда верхом, а пехотинцы ворвались, как дикие козы. Они
рассыпались по всему зданию мечети и по двору и привязали лошадей
своих к кибла (к нише, указывающей сторону поклонения молящихся во
время молитвы — к Мекке, Каабе. — Л.К.). Они буйствовали в галереях и
проходах, били лампы и светильники, ломали шкафы студентов и писцов,
грабили все, что находили из вещей, посуды и ценностей, спрятанных в
шкафах и хранилищах. Разорвав книги и свитки Корана, они разбрасывали
обрывки по полу и топтали их ногами. Они всячески оскверняли мечеть:
испражнялись, мочились, сморкались, пили вино, били посуду и бросали
все во двор и в сторону, а если встречали кого-нибудь — то раздевали и
отнимали одежду».
Немало мечетей было разрушено французами. «Так, они полностью
снесли мечеть, расположенную около моста Инбабат ар-Римма, разрушили
мечеть ал-Макасс… Они вырубили множество пальм и деревьев для
сооружения укреплений и траншей, разрушили мечеть ал-Казруни…
вырубили деревья в Гизе… В ал-Хилли и Булаке французы вырубили
пальмы, разрушили много домов…»
Начались массовые казни тех, кто был причастен к восстанию, а

вслед за этим появились новые прокламации, образцы все более широкого
использования Корана, учения ислама в интересах агрессора. Жестокое
усмирение восставших изображено было в обращениях Бонапарта как
исполнение им божественной воли, это-де «бог покарал их за их действия
и дурные намерения».
Быстро перейдя от обороны к новому наступлению, Бонапарт стал
поучать египтян: «Всякий разумный человек знает, что мы не делаем
ничего, что бы не совпадало с волей бога всевышнего и славного, с
желаниями и предписаниями его. Кто сомневается в этом — неразумен и
слеп».
Обращаясь же к мусульманским богословам и законоведам, он тут же
потребовал, чтобы они сообщили «народу, что бог еще до создания мира
предначертал гибель врагам ислама и уничтожение всех крестов
(христианства! — Л.К.) от моих (Бонапарта! — Л.К.) рук. Еще до
создания мира предопределил он, что я приду с запада на египетскую
землю, чтобы, погубив тех, кто установил на ней гнет тирании,
выполнить его волю. Разумный человек не сомневается в том, что все это
делается по воле бога и так, как он хотел и предопределил».
Сейчас, почти через два столетия после того, как все это сочинено
и опубликовано, когда мы знаем, кем и в каких целях это доводилось до
сведения жителей Каира, многое воспринимается как стоящее на грани
издевательства, глумления над религиозными убеждениями оккупированного
населения Египта. А ведь писались такие прокламации с коварным
расчетом: мусульманин, привыкший к аятам Корана, не отличит, где тут
привычные слова священного текста, а где закамуфлированные призывы к
покорности завоевателям. Действительно, тут подобраны слова, мысли,
близкие, например, такому аяту: «Скажи: «Не постигнет нас никогда
ничто, кроме того, что начертал нам Аллах. Он — наш покровитель!» И на
Аллаха пусть полагаются верующие!» (К., 9:51). Выбран же этот аят был
не случайно, ибо в Коране нет единства в вопросе о предопределении и
свободе или зависимости человеческой воли. Порой даже соседние аяты
одной и той же суры противоречат друг другу. Так, если 81-й аят 4-й
суры Корана гласит: «Что постигло тебя из хорошего, то — от Аллаха, а
что постигло из дурного, то — от самого себя», то в предшествующем
80-м аяте утверждается иное, исходящее из положения, что все
происходящее предопределено высшей силой, оно записано от века,
начертано и от него никуда не денешься. Читаем: «Где бы вы ни были,
захватит вас смерть, если бы вы были даже в воздвигнутых башнях. И
если постигнет их хорошее, они говорят: «Это — от Аллаха», а когда
постигнет их дурное, они говорят: «Это — от себя». Скажи: «Все — от
Аллаха».
Вместе с тем в наполеоновских прокламациях мысли, соответствующие
кораническим, изложены так, чтобы нельзя было заподозрить, будто
писавший нарочито подражает Корану, пытается заменить его
«несотворенное» всесовершенство своими человеческими потугами. Ибо в
исламе и в быту мусульман это осуждалось.
Современник этих событий известный летописец Египта Абдаррахман
аль-Джабарти (1754-1826) в названном выше труде[Арабский текст
четырехтомного труда аль-Джабарти «Аджа’иб аль-асар» был опубликован в
Каире в 1297 г. хиджры (1880). В 1888-1894 гг. там же издан его
французский перевод, сделанный четырьмя учеными-египтянами.] тщательно
собрал и опубликовал прокламации Бонапарта и его соратников и
преемников в Египте и таким образом дал возможность убедиться в том,
что, стремясь за счет египетского народа обеспечить капиталистическое
процветание Франции, ее прогресс, Бонапарт в то же время играл на
древних и средневековых пережитках, проявлял явную заинтересованность
в сохранении в оккупированной им стране отсталости, фанатизма. Да еще
завершал свои коварные прокламации успокаивающим приветствием —
священным словом «мир»!
Лев Африканский жил почти на три столетия раньше Бонапарта, но
как отличается от наполеоновского его отношение к Африке и ее народам.
В одном лишь сходство: и тот и другой, хотя и в разной мере и по
различным причинам, придерживались догматических взглядов на Коран как
на книгу, считающуюся несотворенной. Однако Лев Африканский делал это,
будучи воспитан в мусульманском медресе, а Бонапарт — боясь
оступиться, допустить то, что могло бы повредить его агрессивной
миссии главнокомандующего — «эмира французской армии»; это же
диктовало его заверения в особой любви к Корану…
Однако у нас нет возможности углубляться в эту малоосвещенную,
хотя и интересную тему. К тому же, завершая этот раздел, следует
остановиться еще на некоторых немаловажных моментах.
В период Возрождения и в Новое время одновременно с первыми
переводами Корана на европейские языки все чаще стали публиковаться и
образцы арабского текста Корана (особенно первой суры — «Фатихи»), а
также посвященные Корану работы. Последние, как правило, носили
характер полемических трактатов. Судя по изданиям, выходившим в
Италии, сама возможность публикации арабского текста Корана и даже его
перевода ставилась римско-католической церковью в зависимость от
наличия подобного, обычно миссионерско-полемического, комментария.
Близки этому были и установки протестантизма.
Духовенство всех церквей по-прежнему беспокоило наличие в Коране
критики едва ли не главных догматов христианства: учения о троице,
божественной природе Иисуса Христа, Марии как богородицы и т. п.
Причем их особенно беспокоило то, что эта критика содержится в книге,
которая сама учит, что она есть «книга бога, священная книга,
божественное слово» и т.д. Именно этим и объясняется столь позднее
издание арабского текста Корана в Европе. Даже более века спустя после
названного нами латинского перевода Корана, вышедшего в 1543 году, а
вслед за ним и его перевода на итальянский язык — «L’Alcorano di
Macometto» (Венеция, 1547) и на французский язык А. Дю Рие (первое
издание — Париж, 1649), «собор римских цензоров при папе Александре
VII (1655-1667) наложил, для католиков, формальное запрещение на
всякое издание или перевод Корана»[Крымский А. История арабов и
арабской литературы, светской и духовной (Корана, фыкха, сунны и пр.).
— Труды по востоковедению, издаваемые Лазаревским институтом восточных
языков. Вып. XV. М., 1911, ч. 1, с. 197.]. В этих условиях и
напечатанный в Гамбурге. (в Германии) протестантским богословом и
ориенталистом, почетным профессором Гессенской академии наук А.
Гинкельманом (1652-1695) арабский текст Корана («Alcoranus») был
снабжен титульным листом, содержавшим оскорбительное для мусульман
указание, будто издаваемая книга — произведение ложного пророка
(pseudo prophetae).
Интерес к Корану и требования папской пропаганды все же вынудили

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

явлениях природы, а также в общественной жизни. Прогресс реален только
на основе знания закономерностей, при возможно более полном учете
объективных законов природы и общества. Действия людей имеют смысл
лишь тогда, когда они могут ожидать каких-то заранее определенных
результатов, а предвидение будущего возможно лишь потому, что в
природе все взаимосвязано, происходит закономерно, то есть одинаковые
причины при одинаковых условиях вызывают и одинаковые последствия.

История человечества по Корану.
Фантастика и действительность

В Коране отсутствует представление о человеке как «венце
творения», а также о постепенности развития жизни на Земле, ее
биосферы и тем более ноосферы — сферы человеческого разума.
Согласно Корану, созданию Аллахом человека предшествовал акт
сотворения им ангелов и джиннов, его небесной крылатой опоры. В суре
«Ангелы» об этом сказано: «Хвала Аллаху, творцу небес и земли,
сделавшему ангелов посланниками, обладающих крыльями двойными,
тройными и четверными. Он увеличивает в творении, что ему угодно» (К.,
35:1); он «сотворил джиннов из чистого огня» (К., 55:14); «из огня
знойного» (К., 15:27). И все же акту сотворения человека Аллах, судя
по изложенному в Коране древнеарабскому сказанию, придает особое
значение. Даже после того как им был вылеплен своего рода манекен
человека и осталось лишь его оживить, Аллах решил обсудить свой
поступок с ранее им созданными многокрылыми помощниками. Некоторые из
новейших комментаторов пытались углядеть в этом «обсуждении» признак
особой демократичности всевышнего.
Между тем, если исходить из Корана, это «обсуждение» или «совет»,
«беседа», «состязание» с «верховным сонмом» ангелов выглядит весьма
деспотично. Во всяком случае, в этом «обсуждении» не чувствовалось
какой-либо терпимости, внимания к созванному ангельскому сонму, даже
признака толерантности. Создатель заранее предопределил свое решение
и, выслушав единственного возражавшего, тут же сурово наказал его.
Коран в нескольких сурах возвращается к этому эпизоду, но каждый раз
излагает всего лишь сухой конспект, как бы канву рассказа о «совете».
Так, в суре 38 читаем:
«Вот сказал господь твой ангелам: «Я создаю человека из глины. А
когда я его завершу и вдуну в него от моего духа, то падите,
поклоняясь ему!» И пали ниц ангелы все вместе, кроме Иблиса[Из этого
аята (38:74) выходит, что Иблис — из ангелов, а, согласно аяту 48 18-й
суры Корана, «был он из джиннов». Пытаясь найти выход из этого
противоречия, авторы тафсиров приводят сложные «доводы», по одним из
которых Иблис — из ангелов, но судя по его поступкам — из джиннов, а
по другим — он по природе своей джинн, но жил среди ангелов и даже
командовал тысячами из них.], — он возгордился и оказался неверным. Он
(Аллах. — Л.К.) сказал: «О Иблис, что удержало тебя от поклонения
тому, что я создал своими руками? Возгордился ли ты или (проявил
высокомерие. — Л.К.) оказался из высших?» Он (Иблис. — Л.К.) сказал:
«Я лучше него: ты создал меня из огня, а его создал из глины». Он
(Аллах. — Л.К.) сказал: «Выходи же отсюда; ведь ты — побиваемый
камнями. И над тобой мое проклятие до дня (страшного. — Л.К.) суда».
Он сказал: «Господи, отсрочь мне до дня, когда они (люди. — Л.К.)
будут воскрешены!» Он (Аллах. — Л.К.) сказал: «Поистине, ты из тех,
кому отсрочено до дня определенного срока!» Он (Иблис. — Л.К.) сказал:
«Клянусь же твоим величием, я соблазню их всех, кроме рабов твоих
среди них чистых!» Он (Аллах. — Л.К.) сказал: «Поистине, я говорю
правду, наполню я геенну тобой и теми, кто последовал за тобой, —
всеми!» (К., 38:71-85).
Итак, сотворение первого человека, согласно Корану, одновременно
явилось актом падения джинна или ангела «из числа высших», ставшего
дьяволом, сатаною, шайтаном, царем преисподней. Впрочем, во 2-й суре
Корана падение Иблиса, а также введение человека в рай изображено уже
с другими подробностями. Прежде всего, здесь сказано не только о
первом человеке, но и о его супруге. Адам уже одушевлен и представлен
ангелам в качестве «наместника» Аллаха «на земле». А ангелы дают
понять Аллаху, что они уже знают, на что способны люди, и явно их не
одобряют. Ангелы говорят Аллаху: «Разве ты установишь на ней (на
Земле. — Л.К.) того, кто будет там производить нечестие и проливать
кровь, а мы возносим хвалу тебе и святим тебя?»
Этот текст дал повод одному из египетских теологов и реформаторов
ислама Мухаммеду Абдо (1849-1905) предположить, что речь здесь идет о
сотворении предков одних лишь арабов, а не всего человечества, иначе
откуда бы ангелы знали, каковы люди?
Вслед за этим в Коране вновь продолжена довольно сухая
конспективная речь: «И научил он Адама всем именам (ангелов; а по
истолкованию шиитских богословов — еще не родившихся на земле их
верховных имамов. — Л.К.), а потом предложил их ангелам и сказал:
«Сообщите мне имена этих, если вы правдивы». Они сказали: «Хвала тебе!
Мы знаем только то, чему ты нас научил. Поистине, ты — знающий,
мудрый!» Он сказал: «О Адам, сообщи им имена их!» И когда он сообщил
им имена их, то он (Аллах. — Л.К.) сказал: «Разве я вам не говорил,
что знаю скрытое на небесах и на земле и знаю то, что вы
обнаруживаете, и то, что скрываете?» И вот, сказали мы ангелам:
«Поклонитесь Адаму!» И поклонились они, кроме Иблиса. Он отказался и
превознесся и оказался неверующим. И мы сказали: «О Адам! Поселись ты
и твоя жена в раю и питайтесь оттуда на удовольствие, где пожелаете,
но не приближайтесь к этому дереву, чтобы не оказаться из
неправедных». И заставил их сатана споткнуться о него и вывел их
оттуда, где они были. И мы сказали: «Низвергнитесь, [будучи] врагами
друг другу! Для вас на земле место пребывания и пользование до
времени» (К., 2:28-34).
С незначительными изменениями этот текст приведен в сурах 15,
аяты 26-43 и 20, аяты 114-126. Изменения относятся, в частности, к
уточнению того, из чего сотворен человек. Следует отметить, что в
Коране нет по этому вопросу единого взгляда. Так, в суре 15 трижды
повторено: «из звучащей, из глины, облеченной в форму». Помимо этого
говорится, что бог сотворил человека из праха (3:52; 22:5), из

сущности «глины» (7:11), из глины сухой, звучащей, как сосуд, глиняное
блюдо (55:13), еще из глины липкой, пристающей, следовательно сырой
(37:11), из глины гончарной, «скудели» (15:26); наконец — «из воды».
Из влаги — «из капли» — человек и размножается (25:56; 80:17-18). По
последнему вопросу в Коране изложен, впрочем, и другой, взгляд,
восходящий, как выясняется[См.: Винников И.Н. Коранические заметки. —
Исследования по истории культуры народов Востока (В честь академика
И.А. Орбели). М-Л., 1960, с. 309-311.], к концепции, широко
распространенной в древнем мире: бог «сотворил человека из сгустка»
крови (алак — К., 96:1-2); из него же он формируется (23:14). Различие
этих версий лишний раз подтверждает сложность и неодновременность
составления Корана.
Содержание Корана, естественно, в значительной мере отражало
общественное сознание арабов середины VII века н. э., но в то же время
оно в пережиточной форме сохранило немало того, что относится к их
общесемитическим древним религиозным сказаниям, усложненным порой
значительными внешними воздействиями. Так, утверждение, что жена Адама
была сотворена одновременно с доставлением ему в пищу «восьми скотов в
четырех парах» (39:8), закрепляло в сознании людей подчиненное
положение женщины по отношению к мужчине. В Коране же содержится
текст, не раз служивший подтверждением древнего сказания о том, что
Хава сделана Аллахом для Адама. Аллах, читаем в Коране, «тот, кто
сотворил вас из единой души и сделал из нее супругу, чтобы
успокаиваться у нее» (К., 7:189).
Причудливым напоминанием о нелегкой аравийской действительности в
20-й суре являются обращенные к Адаму и его жене слова Аллаха,
сказанные после того, как Иблис отказался поклониться. «О Адам! —
предупредил Аллах. — Ведь это — враг твой и твоей жены. Пусть же он не
изведет вас из рая, да не окажешься ты несчастным! Ведь тебе можно не
голодать там (в раю. — Л.К.), и не быть нагим, и не жаждать там, и не
страдать от зноя» (К., 20:115-117).
Однако в следующей же строчке оказывается» что эти предупреждения
все предопределяющего Аллаха оказались напрасными. «И нашептал ему
(Адаму. — Л.К.) сатана, он сказал: «О Адам, не указать ли тебе на
дерево вечности и власть непреходящую?» И они оба (Адам и его жена. —
Л.К.) поели от него, и обнаружилась пред ними их скверна, и стали они
сшивать для себя райские листья, и ослушался Адам господа своего и
сбился с пути» (К., 20:118-119).
В суре 7, соблазняя Адама и его жену, Иблис уточнил: «Запретил
вам ваш господь это дерево только потому, чтобы вы не оказались
ангелами или не стали вечными» (К., 7:20).
Лишь после «грехопадения» своих созданий Аллах проявил упорство.
В 20-й суре, вслед за нейтральным аятом 120 («Потом избрал его господь
и простил его и повел прямым путем») читаем: «Он (Аллах. — Л.К.)
сказал: «Низвергнитесь из него (из рая. — Л.К.) вместе, врагами друг
другу! А если придет к вам от меня руководство — то, кто последует за
моим руководством, тот не собьется и не будет несчастным! А кто
отвратится от воспоминания обо мне, у того, поистине, будет тесная
жизнь! И в день воскресения соберем мы его слепым»… Конечно,
наказание будущей жизни сильнее и длительнее!» (К., 20: 121-123, 127).
В этих сказаниях Корана содержится и «объяснение» того, почему же
сотворенные Аллахом Адам и его жена впали в многобожие. Оказывается,
когда жена Адама «отяжелела, оба они воззвали к Аллаху, господу их:
«Если ты даруешь нам праведного, мы будем тебе благодарны!» И когда он
даровал им праведного, они устроили для него (Аллаха. — Л.К.)
сотоварищей… Превыше Аллах того, что они придают ему в сотоварищи!»
(К., 7:189-190).
Выходит, что Аллах, сотворивший человека, создал «людей только
для того, чтобы они поклонялись мне» (51:56), в начале их жизни
лишается этого поклонения.
Многочисленность подобных нарушений элементарной логики,
непоследовательностей и противоречий в Коране, как мы уже отметили,
вызвала к жизни опирающуюся на тот же Коран богословскую теорию
«отменения», делящую его аяты на «отменяющие» и «отмененные» (насых и
мансух). Однако появление этой «теории» не изменило состава Корана.
Впрочем, критика его учений возникла еще до этой теории и вольно или
невольно отразилась в книгах теологов ислама.
Едва ли не наиболее ярко это сказалось на комментариях богословов
к сказанию о сотворении человека и падении Иблиса. Упоминавшийся
богослов Мухаммед аш-Шахрастани уже в предисловии к своей «Книге о
религиях и сектах» («Китаб аль-милаль ва-н-нихаль») счел нужным
разъяснить, что «первое сомнение, возникшее среди людей, — сомнение
Иблиса…». И вот, мол, из «противопоставления им собственного мнения
божественному» — «ответвилось семь сомнений. Они распространились
среди людей и проникли в умы людей…».
Каковы же эти сомнения? Первое: Иблис сказал: «До того как
сотворить меня, он (Аллах. — Л.К.) уже знал, что из меня выйдет и что
из меня получится. Так почему же он сотворил меня первым? Какова же
мудрость в том, что он сотворил меня?
Второй (вопрос). Раз он сотворил меня по своей воле и желанию, то
зачем же он обязал меня признать его и повиноваться ему? Какова же
мудрость в этой обязанности, коль скоро он не воспользуется
повиновением и не пострадает от непослушания?
Третий (вопрос). Раз он сотворил меня и обязал меня и я следовал
вмененной им обязанности признавать (его) и повиноваться (ему)… то
зачем он обязал меня повиноваться Адаму и поклоняться ему? Какова же
мудрость в этой обязанности?..
Четвертый (вопрос)… Почему же он проклял меня и изгнал из рая,
когда я не поклонился Адаму? Какова же мудрость в том?..» А если это
мудро, то зачем же вслед за этим (пятый вопрос) Аллах «открыл мне путь
к Адаму, так что я вторично вошел в рай, совратил его своим
искушением, и он вкусил после этого от запретного дерева, и (он)
изгнал его из рая вместе со мной? Какова же мудрость в том, учитывая,
что если бы он запретил мне входить в рай, то Адам отдохнул бы от меня
и пребывал бы в нем вечно?». И еще, продолжал Иблис в шестом вопросе,
зачем Аллах, после всего сказанного «предоставил мне власть над его
(Адама. — Л.К.) потомками, так что я вижу их там, где они не видят
меня, мое искушение действует на них, а на меня не действует их сила и
их могущество?.. Какова же мудрость в том, учитывая, что если бы он
сотворил их сообразно природе… с тем чтобы они жили непорочными,
послушными, покорными, то было бы лучше для них и более достойно
мудрости?»
Наконец, седьмой вопрос, подводящий итог всем высказанным

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

переписанное на отдельных листах — ас-сухуф, составило первую редакцию
Корана, которая поступила в распоряжение руководства Халифата при
халифах Абу Бекре и Омаре, но не переписывалась, не размножалась.
В условиях происходившей в Халифате политической борьбы слух о
составлении Зейдом по поручению халифа Абу Бекра некоего «чтения»,
Корана, в основу которого кладутся записи «откровений Аллаха», вызвал,
очевидно, появление и других подобных записей и списков. Однако тексты
этих записей, как оказалось, не всегда совпадали. Они расходились
между собой и с собранными Зейдом как по составу, числу и
последовательности глав, так и по существу, по смыслу и полноте
входящих в них сообщений. Поскольку распространение среди мусульман,
живших на обширной территории, разноречивых списков — «чтений»,
которым придавалось религиозное и законодательное значение, могло быть
чревато немалыми неприятностями, в политических интересах Халифата
решено было заменить их одним списком, устраивавшим господствующие
круги.
Подготовка такого списка оказалась непростым делом, вызывавшим
осложнения и в без того напряженной общественно-политической
обстановке раннего Халифата. Тогда, через несколько лет после убийства
иранским рабом халифа Омара (644), новый халиф Осман ибн аль-Аффан
решил заглушить разгоревшиеся споры вокруг разноречивых текстов
«откровений Аллаха», приняв вместо них единый официальный текст
«священной книги». С этим предложением Осман, происходивший из
богатого и влиятельного курейшитского рода омейя, обратился к тому же
Зеиду ибн Сабиту. Ему и работавшим под его началом помощникам из числа
бывших сахабов — соратников пророка Мухаммеда — было поручено
подготовить требовавшийся единый текст. Для этого прежде всего были
отобраны все записи «откровений Аллаха», имевшиеся у отдельных лиц.
Сличив конфискованные тексты с первой редакцией Корана, подготовленной
Зейдом, и приняв или отвергнув ту или другую вновь полученную запись,
составители Корана по приказу халифа уничтожили все оригиналы насильно
или добровольно собранных текстов.

зейдовско-османского текста Корана, переписанная в четырех
экземплярах, была разослана в важнейшие центры Халифата — Мекку,
Дамаск, Куфу и Басру. Этот текст стал считаться каноническим.
По-видимому, разосланная редакция вполне устраивала халифа Османа и
поддерживавшие его круги высокопоставленных омейядов, к этому времени
занимавших едва ли не большинство командных должностей в Халифате.
Зейд ибн Сабит был отмечен ими весьма щедрым подарком: получил из
казны Халифата 100 тысяч дирхемов.
Вскоре, однако, обнаружилось, что и утвержденный халифом Османом
текст Корана принимался верующими за подлинный далеко не везде, не
сразу и отнюдь не всеми. Сожжение отобранных по приказу халифа записей
также не нашло общей поддержки. Напротив, немалую огласку получили
тексты, которые, как оказалось, удалось сохранить нескольким бывшим
соратникам пророка. Теперь, после сожжения отобранных, многие стали
проявлять повышенный интерес к этим текстам. Характерно при этом, что
критика разосланной зейдовско-османской версии шла, если прибегнуть к
современной терминологии, снизу, из демократических слоев.
Заметной фигурой среди подготовивших свой текст Корана и
критиковавших зейдовско-османский список был Абдаллах ибн Мас’уд (ум.
ок. 653), человек незаурядной судьбы и несгибаемой воли. В юные годы
он был рабом, пасшим стадо у курейшитов, затем стал мухаджиром и в
битве при Бедре снес саблей голову одному из наиболее ярых врагов
пророка Мухаммеда — курейшиту Абу Джахлю. Он же ценился как тонкий
знаток «откровений Аллаха» и умелый передатчик хадисов, от которого
пошло 848 преданий. И не случайно, что этот человек оказался неугодным
в Медине, впрочем так же как и его современник, тоже сподвижник
пророка, Абу Зарр аль-Гифари, высланный из Сирии, а затем и из Медины
за открытое возмущение произволом халифа Османа и его наместника,
присвоением ими податей и военной добычи, обиранием бедняков,
ростовщичеством, приобретением богатых домов и доходных садов и стад,
раздариванием казны Халифата своим родственникам и прислужникам.
Обвиняя приспешников халифа, Абу Зарр, ссылаясь на «откровения
Аллаха», обещал им, как и их господам, вечное пребывание в адском
пламени.
Характерно, что не только тексты, расходившиеся с официальной
зейдовско-османской редакцией Корана, сохранялись века, но и потомки
тех, кто сделал эти записи, даже спустя столетия приоткрывали
социальные язвы, разъедавшие Халифат в первые десятилетия его
существования. Так, потомок Ибн Мас’уда, арабский историк Абу-ль-Хасан
Али аль-Мас’уди (конец IX в. — 956 или 957), которого называют
«Геродотом арабов», писал, что в день убийства халифа Османа (656)
только в его личной казне насчитали 150 тысяч динаров и миллион
дирхемов. И это, как мы уже отмечали, при нищете большинства населения
столицы, города пророка!
Да, трудно поверить, чтобы в версии Корана, принадлежавшей
бывшему рабу Ибн Мас’уду, были аяты, оправдывающие неравенство,
невольничество, рабство, вроде того, что читаем в суре «Пчелы» —
«ан-Нахль» (16:73): «Аллах одних из вас наделяет жизненными
потребностями в большем избытке, чем других; но те, которые избыточнее
наделены, не передают избытков своим невольникам, так чтобы они с ними
равнялись в этом. Так ужели они станут отрицать благотворительность
бога?» Этот текст отражал, конечно, беспокойство тех, кто был
«избыточно наделен». Волнение было понятно: во время одной из ярких
вспышек социальной борьбы тех лет в Медине был убит халиф Осман, якобы
в это мгновение склонившийся над утвержденным им списком Корана.
Его преемник халиф Али ибн Абу Талиб — двоюродный брат и зять
пророка Мухаммеда — принял власть из рук убийц своего предшественника.
Жизнь Али расцвечена позднее многими легендами, но пробыл он на посту
халифа сравнительно недолго. В 661 году в Куфе при выходе из мечети
халиф Али был смертельно ранен и через два дня умер. С ним покончил
мусульманин-хариджит[Хариджиты (по-арабски хаваридж, буквально
«вышедшие, возмутившиеся, восставшие») — сторонники одной из наиболее
ранних сект ислама, считавшие себя истинными мусульманами; они —
участники ряда крупных мятежей и восстаний, потрясавших Халифат. Их

современные потомки, именующиеся ибадитами, живут в основном в Алжире,
Тунисе, Ливии, Обмане.] Ибн Мульджам во время широкого народного
восстания, участники которого требовали равенства мусульман,
независимо от их происхождения и цвета кожи.
У хариджитов, отряды которых при Нахраване, в Западном Иране,
безжалостно громил халиф Али, был свой взгляд на Коран. Отстаивая
равенство мусульман, хариджиты считали, что и верховный пост халифа
вправе занять каждый мусульманин, хотя бы он был не курейшитом и не
арабом, а негром или рабом-эфиопом. Естественно, что и в их среде едва
ли мог найтись правоверный, который поддержал бы такой аят из суры
«Румы»: «Есть ли у вас из тех, кем овладели ваши десницы (то есть из
принадлежащих вам рабов, невольников. — Л.К.), сотоварищи в том, чем
мы вас наделили, и вы в этом равны? Боитесь ли вы их так, как боитесь
самих себя?» (К., 30: 27).
Этот аят — одно из сравнительно немногих мест Корана, где весьма
прозрачно отражено классовое расслоение в арабском обществе, наличие в
нем антагонистических противоречий, возникновение среди имущих боязни
перед неимущими, перед теми, за счет которых они жили. Тут и осознание
разницы между конкурентной борьбой внутри своего сословия и
взаимоотношением с людьми другой социальной группы, другого класса.
Это помогает понять сложность социальных отношений эпохи возникновения
Корана, а одновременно и выявить полную несостоятельность современной
пропагандистской литературы, издающейся в некоторых зарубежных
исламских странах, в которой мусульманская община времен пророка
Мухаммеда и первых халифов изображается как некое «бесклассовое
общество».
Хариджиты, как и последователи шиизма, ставшего вторым по
численности направлением ислама, считают, что зейдовско-османский
список Корана имеет ряд нарочитых искажений. Из четырех «праведных»
халифов хариджиты признают только первых двух — Абу Бекра и Омара, а
шииты считают узурпаторами всех, кроме Али, которого возвеличивают.
Согласно богословам шиизма, халиф Осман по политическим соображениям
не дал включить в Коран суру «Два светила» («ан-Нурайн»), в которой
наряду с пророком Мухаммедом прославляется Али, бывший халифом в
656-661 годах. Предание об этом — отголосок политической борьбы,
имевшей место в раннем Халифате. Впрочем, это не обеляет составителей
«Двух светил»: анализ этой суры, неоднократно издававшейся шиитами,
показывает, что она представляет собой составленную в более позднее
время стилизацию под Коран, включающую ряд выражений, встречающихся в
разных местах Корана.
Текст зейдовско-османского списка Корана, ставшего в суннитском
направлении ислама каноническим, подвергался изменениям и при делении
входящих в него материалов на главы (суры) и стихи (аяты), а особенно
тогда, когда в нем были проставлены диактрические, то есть
различительные, значки, необходимые для того, чтобы отличать одну
арабскую букву от других, графически изображаемых одинаково с ней.
Последнее имело место не ранее 702 года, когда был основан город
Васит, где, согласно преданию, по предложению известного своей
жестокостью наместника Ирака Ибн Йусуфа аль-Хаджжаджа (660-714) была
проделана эта работа[Об аль-Хаджжадже мусульманские авторы и в близкое
нам время писали как о «Нероне магометанской истории» (Husain R.
Sayani. Saints of Islam. L., 1908, p. 9), Впрочем, как отмечалось в
печати, следует учитывать возможность искажения образа аль-Хаджжаджа в
произведениях периода правления халифов Аббасидов, когда по
политическим причинам были очернены многие из тех, кто служил династии
Омейядов. При выяснении степени участия аль-Хаджжаджа в установлении
текста Корана важно учесть и то, что он происходил из хиджазского
племени сакиф, известного своими педагогами и грамотеями-писарями еще
в период возникновения ислама. «На заре VIII века н. э. появилась
идея, утверждающая, что только писари-сакифиты способны точно
записывать тексты Корана» (Blachere R. Introduction au Coran. P.,
1947, p. 75-76).]. До этого времени существенные разночтения могли
возникать также из-за того, что в древнем арабском письме не
указывались удвоения букв и, как правило, не ставились краткие и
долгие гласные, отчего не было ясно, в прошедшем или в настоящем
времени употреблен тот или иной глагол, и т. п. Более поздними
являются и заголовки глав Корана.
Составлен Коран на том арабском языке, который, как отметил
академик Крачковский, «мы называем «песенным», но (он) значительно
затемнен при письменной фиксации»[Коран. Перевод и комментарии И.Ю.
Крачковского, с. 663.]. Язык Корана во многом определил затем и
особенности арабского литературного языка, на котором в странах
Ближнего и Среднего Востока в течение веков были созданы многие
выдающиеся произведения науки и литературы. Впрочем, внедрение этой
«латыни» Востока порой сопровождалось принижением и подавлением
местных литературных языков и даже физическим истреблением их знатоков
и носителей. Это оставило тяжелый след в истории ряда народов[Примером
может служить судьба письменности, литературы и науки, созданных в
древнем Хорезме. Гениальный ученый и литератор Абу Рейхан Бируни писал
о действиях халифского военачальника Кутейбы ибн Муслима аль-Бахили
после захвата им Хорезма в 712 г.: «И уничтожил Кутейба людей, которые
хорошо знали хорезмийскую письменность, ведали их предания и обучали
[наукам], существовавшим у хорезмийцев, и подверг их всяким терзаниям,
и стали [эти предания] столь сокрытыми, что нельзя уже узнать в
точности, что [было с хорезмийцами даже] после возникновения ислама».
И еще отметил: «…после того, как Кутейба ибн Муслим аль-Бахили
погубил хорезмийских писцов, убил священнослужителей и сжег их книги и
свитки, хорезмийцы остались неграмотными и полагались в том, что им
было нужно, на память» (Бируни Абу Рейхан. Избранные произведения, т.
1, с. 48, 63).].
Для выяснения того, как вырабатывались канонический текст Корана
и его толкование, немалый интерес представляет также история практики
чтецов Корана. При малом развитии грамотности эта практика имела
огромное значение. Из-за несовершенства раннего хиджазского, или
куфического, письма чтец мог придавать различный оттенок и даже разный
смысл не только передаваемому на слух, но и прочитанному или
усвоенному на слух и передаваемому затем наизусть. К этому чтеца могли
побуждать личный вкус, пристрастие и антипатия, политическая или
религиозная ориентация близких ему людей. Принятое же чтение затем
оказывало влияние на последующее закрепление текста при проставлении в
нем диактрических значков и т. п. Безусловно заслуживает внимания
указание французского переводчика и интерпретатора Корана Режи Блашэра
(1900-1973) на то, что наука чтения «влияла на фиксацию текста

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

разных его сурах критерии «чистоты» и «греховности» в той или иной
мере способствовали разработке в целом оригинальной шариатской
законодательной системы, призванной регулировать отношения в семье и
обществе, имущественное и уголовное право, фискально-налоговую и
финансовую систему и т. д. Эти критерии определялись условиями
раннефеодального общества с сильными пережитками родо-племенных
отношений и рабовладельческого уклада. Но там, где до этого не
существовало более прогрессивного кодекса, введение и такого права
было делом позитивным. Следует отметить, что в ряде стран Азии и
Африки его нормы, с теми или иными изменениями и дополнениями, дожили
до наших дней.
Естественно, что использование Корана как идейной опоры Арабского
халифата и как «арабского судебника» служило поводом, побуждавшим в
первые века ислама к выдвижению положения о недопустимости перевода
«слова Аллаха» с арабского на другие языки. Однако борьба с влиянием
других религиозных культов и задача быстрейшего распространения ислама
неоднократно вынуждали его проповедников отступать от этого принципа.
Свидетельство этого содержится, например, у упоминавшегося нами
историка Бухары Х века Мухаммеда Наршахи. «Первое время после
обращения в мусульманство, — писал он, — жители Бухары читали Коран на
персидском языке и не могли научиться арабскому языку. Когда наставало
время рукуга в намазе (поясной поклон), особо назначенный для этого
сзади их стоящий человек произносил «бакнита накнит», а когда
приходило время делать саджа (земной поклон), тот же человек
произносил «нугуния нугуни»[Наршахи М. История Бухары. Ташкент, 1897,
с. 63-64.].
Первый таджикско-персидский перевод Корана был осуществлен
ат-Табари в Бухаре в 961-976 годах[Jnan Abdulkadir. Eski turkce uc
Kuran tercumesi. — Turk Dili, 1952, э 6, s. 14.].
Картина, нарисованная Наршахи, повторялась в Средней Азии,
частично на Ближнем Востоке и в период монгольского нашествия, когда
оживилась деятельность буддистских миссионеров и служителей старых
шаманских родовых и племенных культов. В то время ислам был принят
монгольскими феодалами, военной и административной верхушкой ряда
племен, причем вместе с обращением в мусульманство по приказам ханов
разрушались храмы других религий. — Многочисленные примеры этому
содержатся в документах того времени, отраженных в знаменитом
«Сборнике летописей» («Джами ат-таварих») Рашидаддина (1247-1318).
Имея в виду памятники XI-XIV веков, исследователь древнетюркской
письменности С.Е. Малов отмечал, что «на первых порах принятия и
закрепления среди народа ислама проповедникам этой новой религии
приходилось вести борьбу и с монгольским шаманством, и с уйгурским
буддизмом. Желая скорого и быстрого распространения ислама среди своих
соотечественников, бухарские муллы, в виде исключения, издали даже
постановление — фетву, которой разрешалось переводить Коран с
«божественного» арабского языка на тюркский. Этим сильным исламским
прозелитизмом можно объяснить, что до нас дошло несколько Коранов с
толкованием (тафсир) на старом тюркском языке («кашгарском») арабскими
буквами»[Малов С.Е. Памятники древнетюркской письменности. Тексты и
исследования. М.-Л., 1951, с. 221.]. Их язык привлек внимание
советских востоковедов-лингвистов[См.: Боровков А.К. Лексика
среднеазиатского тефсира XII-XIII вв. М., 1963.].
Другие причины, связанные с формированием общенародного
берберского языка, находили выражение в «еретических» течениях
Северной Африки, сторонники которых в средние века хотели перевести
Коран на берберский язык[См.: Чураков М.В. Берберы и арабы в
этнической истории Алжира. — Советская этнография, 1955, э 1, с. 87.].
Появились переводы Корана и на такие языки, как малайский,
яванский, урду, причем обычно эти переводы были буквальными,
написанными под строками подлинника. В XIX веке переводы Корана стали
печататься и латинским шрифтом типографским способом. Таков, например,
уже называвшийся нами Коран, изданный в Аллахабаде в 1844 году в
переводе и с многочисленными примечаниями и другими шиитскими
материалами маулави Абдул Кадира. Но среди суннитов переводы Корана
продолжали маскироваться комментариями и в XX веке. Примером может
служить изданное в Казани в 1914 году толкование Корана Мухаммеда
Кямиля Мутыги Тухватуллина «Татарча Куръани тафсир», где рядом с
арабским текстом дан перевод его на татарский язык.
Попытки передачи Корана неарабским шрифтом в суннитском
направлении ислама не раз рассматривались как нарушение основ ислама,
по которым арабский алфавит — священный. Печатать Коран считалось
кощунством, так как листы с его текстом, по мнению богословов, могли
оказаться на полу, под ногами людей или животных, попасть в мусорный
ящик, а с этим-де мириться нельзя (как будто листы рукописного Корана
не могла постичь та же участь!). Поэтому надолго задержалось введение
книгопечатания в Турции и некоторых других странах распространения
ислама.
Переводы Корана на европейские языки, как мы уже отметили, имеют
многовековую историю. Первые их опыты относятся к XII веку, то есть к
тому времени, когда в Испании шла освободительная борьба против
арабско-мусульманских (мавританских) династий, а феодалы Западной
Европы, организуемые и направляемые католической церковью, вели
захватнические крестовые походы. Борясь с исламом за влияние на массы,
католическая церковь нелегко шла на перевод и издание Корана и
решилась на это, лишь назвав его автором последнего пророка, что
противоречило учению ислама, согласно которому Коран есть
несотворенное «слово Аллаха».
В этих же целях издания Корана и его переводов сопровождались
наклеиванием на него разного рода миссионерских и тому подобных
«ярлыков», искажавших и принижавших не только изложенное в нем
вероучение, но и народ, на языке которого он написан.
В России издания переводов Корана начались с XVIII века. Наиболее
ранний из них был сделан П. Постниковым с французского перевода А. дю
Рие и напечатан по распоряжению Петра I в Петербурге в 1716 году.
Позднее, в 1787 году, на средства, отпущенные Екатериной II, в
Петербурге был издан и арабский текст Корана, подготовленный и
снабженный комментариями муллы Осман-Исмаила.

После «екатерининского» издания Коран типографски выпускался в
нескольких городах России, в том числе в Казани и Бахчисарае; частично
эти издания распространялись в странах Ближнего и Среднего Востока. Но
и после этого работа над переводами Корана продолжала встречать
сопротивление со стороны мусульманских духовных кругов.
Особенно много споров и возражений вызвал первый русский перевод
Корана, сделанный непосредственно с арабского языка. Его переводчиком
был уже упоминавшийся нами видный востоковед Г.С. Саблуков,
преподававший в Саратове, а затем ставший профессором Духовной
академии в Казани. Это обстоятельство, а также
православно-полемические моменты, содержавшиеся в выпущенном вслед за
Кораном (1878) первом выпуске «Примечаний к переводу Корана» (1879;
второе издание — Казань, 1898; следующие выпуски этого труда остались
неоконченными и не были напечатаны), как и некоторые другие работы
Саблукова, естественно, привлекли внимание к этому изданию.
Полемическим выступлениям проповедников ислама не помешало и то, что
саблуковский перевод исходил во многом из мусульманских толкований
Корана. Именно это с научной точки зрения остается наиболее слабой
стороной перевода[Нельзя не отметить, что, работая над переводом
Корана в течение многих лет, Г.С. Саблуков добился в целом
значительных положительных результатов. В то же время он сам не считал
свой перевод во всем безупречным. Наиболее удобным из изданий перевода
Саблукова является третье (Казань, 1907), где параллельно дан арабский
текст Корана. Одновременно с Саблуковым и тоже непосредственно с
арабского перевел Коран на русский язык Д.Н. Богуславский (1826-1893),
но этот перевод остался неизданным. По отзыву академика В.Р. Розена,
перевод Богуславского «отличается крупными достоинствами и в общем не
уступает переводу Саблукова» (Крачковский И.Ю. Перевод Корана Д.Н.
Богуславского. — Советское востоковедение, 1945, э 3, с. 300).
Впрочем, большинство мест перевода Богуславского, приведенных
академиком Крачковским как ошибочные, на поверку оказалось правильно
переведенными Саблуковым. Сходный вывод напрашивается и при сравнении
перевода Саблукова с «погрешностями» в неоконченном переводе Корана
Крачковского, названными в статье М.-Н. О. Османова «Достоинства
русского перевода Корана, выполненного академиком И.Ю. Крачковским».-
Памятники истории и литературы Востока. Период феодализма. Статьи и
сообщения. М., 1986, с. 193-194. Известны, однако, и другие мнения об
этом незавершенном переводе, в частности Шумовского Т.А. в его книге
«У моря арабистики. По страницам памяти неизданных документов» (М.,
1975, с. 143-144).].
«За семьдесят лет, — писал академик И.Ю. Крачковский в «Очерках
по истории русской арабистики», впервые изданных в 1950 году, —
перевод Саблукова, конечно, значительно устарел, его основная
установка на понимание текста согласно поздней мусульманской традиции
едва ли правильна, но он не заменен другим, и это одно говорит, какой
большой труд не только для своей эпохи Саблуков выполнил»[Крачковский
И.Ю. Избранные сочинения. М., 1958, т. 5, с. 128.]. К этому переводу,
с учетом его недостатков, до последнего времени обращаются и авторы
востоковедческих и многих советских исламоведческих работ, в том числе
и настоящей. В их числе исследователь и переводчик-арабист, защищаемый
которым идеал мастерства перевода очень высок: «Переводом вы вправе
назвать лишь такое воспроизведение оригинала на другом языке, которое
пробуждает в читателе те же и такого же накала эмоции, что и
подлинник»[Шумовский Т.А. Воспоминания арабиста. Л., 1977, с. 12. См.
также его введение к переведенной им Арабской морской энциклопедии XV
века: Ахмад ибн Маджид. Книга польз об основах и правилах морской
науки. М., 1985, т. 1, с. 63, 623 и др.].
В Советском Союзе, где свобода совести является неотъемлемой
частью советской социалистической демократии, арабский текст Корана
издается для удовлетворения религиозных потребностей верующих. Таково,
например, издание Корана, выпущенное в Ташкенте в 1375 году хиджры
(1955-1956).
Изданный в 1963 году перевод Корана академика И.Ю. Крачковского,
сделанный непосредственно с арабского языка, как мы уже отмечали,
имеет значительные достоинства. Но этот перевод остался незавершенным.
В дореволюционной России протесты ортодоксальных мусульманских
богословов вызывали не только переводы Саблукова. С раздражением
встретили они перевод Корана на татарский язык, сделанный
представителями мусульманского богословия реформистского
«новометодного» (джадидского) направления Мусой Бигеевым и Зияуддином
Кемали. В издававшемся в Оренбурге богословском еженедельнике «Дин ва
магишат» («Вера и жизнь») в 1912 г. была напечатана статья
«Религиозная философия», в которой говорилось: «Мы просим не
переводить священного Корана, содержащего в себе столько тайного и
премудрого, а если он переведен, то не распространять его». Когда же
стало известно, что в Казани в типографии «Уммид» начали печатать
Коран в переводе Бигеева на татарский язык, то под давлением
поступивших от мулл петиций Оренбургское магометанское духовное
собрание вынесло распоряжение, по которому печатание этой книги было
приостановлено. И в дальнейшем, несмотря на ожесточенную газетную
полемику джадидов и кадимистов — реформистских и консервативных кругов
духовенства, если переводы на татарский язык и печатались, то в
замаскированном виде, под видом его «толкований», как упомянутое
«Татарча Куръани тафсир» Тухватуллина.
Подобным образом обстояло дело и с изданием перевода Корана на
некоторые другие языки. Так, 12 апреля 1912 года в газете «Каспий»,
принадлежащей бакинскому миллионеру-нефтепромышленнику Г.3.-А.
Тагиеву, в «Заметках мусульманина. К переводу Корана» указывалось, что
«было бы желательно, чтобы мусульманская интеллигенция взялась за это
важное дело (перевод Корана на языки русский и «тюркский», то есть
азербайджанский. — Л.К.), несмотря на все отчаянные крики
невежественных мулл, считающих этого рода деяния кощунством».
Вопрос о переводах Корана приобрел особую остроту в России в
1911-1912 годах в связи с важнейшими политическими событиями,
переживаемыми страной. Начавшийся после периода реакции 1908-1910
годов новый революционный подъем напугал помещиков и буржуазию всех
национальностей. Пытаясь остановить нараставшее революционное
движение, они искали действенные идеологические средства воздействия
на массы. Поисками таких средств занимались и мусульманский идеологи,
как консервативные (кадимисты), так и либеральные, реформистские
(джадиды), политическая платформа которых была, кстати сказать, не
левее кадетской.
«Рабочий-мусульманин быстро и решительно порывает с устаревшими и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

римскую курию приступить к изданию арабского текста и перевода этой
книги, по возможности близкого к оригиналу. Дело это было поручено
монаху из ордена правильных клириков, духовнику папы Иннокентия XI
Людовику Мараччи (1612-1700). Он подготовил арабский текст Корана и
его латинский перевод с многочисленными комментариями, определившими
общее название труда «Refutatio Alcorani» — «Опровержение аль-Корана».
Название, по-видимому, было выбрано в полемических целях, как
перекликающееся с названием одного из главных трудов мусульманского
богослова и философа аль-Газали (1058 или 1059-1111) «Опровержение
философов» («Тахафут альфаласифа»), вызвавшим известный отклик Ибн
Рушда (Аверроэса) «Тахафут ат-тахафут» — «Опровержение опровержения».
Обширный труд Л. Мараччи был издан в Падуе в 1698 году и, будучи
снабжен тщательно подобранными выписками из тафсиров (Замахшари,
Бейдави, Суюта и др.), которые также приведены в арабском оригинале и
латинском переводе, способствовал появлению как новых издании
арабского текста Кооана, так и его переводов на живые европейские
языки, в том число на русский. Вместе с тем все больше стало
появляться книг, авторы которых критически относились к ортодоксальным
христианским взглядам на ислам и роль арабов в истории Халифата.
Особенно участилось издание таких работ после публичных лекций
известного французского философа и семитолога Эрнеста Ренана
(1823-1892). Они встретили отпор в печати со стороны исламских
идеологов и мусульманского духовенства в России и на Ближнем Востоке —
факт, ранее почти не встречавшийся. В России критика Ренана
прозвучала, например, в работах петербургского ахунда, имама и
мударриса Атауллы Баязитова[См.: Баязитов А. Отношение ислама к науке
и иноверцам. Спб., 1887. Ахунд (букв. — «учитель», «наставник») —
духовное звание, присваивавшееся богословам и муллам, выполнявшим
также духовно-административные обязанности; имам (букв. — «стоящий
впереди») — предстоятель на совместной молитве; мударрис — старший
преподаватель в духовной школе, медресе.], на Западе — в выступлениях
мусульманского религиозно-политического деятеля, пропагандиста
панисламизма Джемальаддина аль-Афгани (1838-1897), в 1884 году
издававшего в Париже еженедельную газету на арабском языке «Аль-Урва
альвуска» («Неразрывная связь»).
Речь шла не только об историческом пути арабов, но и конкретно об
оценке «слова Аллаха» — Корана, на что откликнулась и церковная печать
разных христианских направлений. Назовем хотя бы одно из таких
сочинений, охватывающих значительный историографический материал как
по Западной Европе, так и по России, — книгу итальянца Аурелио
Пальмиери «Полемика ислама»[Palmieri P. Aurelio. Die Polemik des
Islam. Salzburg, 1902, S. 7, 94-137.].
Полемика обострялась в связи с антифеодальной, антиколониальной и
антиимпериалистической борьбой народов Азии и Африки, необходимостью
разрешения назревавших в этих регионах внутренних и внешних
противоречий. В одних из этих стран колонизаторами стали широко
пропагандироваться произведения, авторы которых, исходя из взглядов,
близких расизму и национализму, продолжали искажать и принижать
творческие возможности тех, кто стоял у истоков ислама и его «книги
книг». В других — продолжалась идеализация крестовых походов,
противопоставлялись народы Востока и Запада. В третьих — появились
реформистско-модернистские «теории», изображавшие первобытнообщинные
установления как демократизм, рабовладельческую, феодальную и
капиталистическую филантропию — как социализм.
Только теперь, после краха колониальной системы империализма и
успехов, которых за сравнительно короткое время достигли многие
государства Азии и Африки, в странах Запада порой стали приоткрывать
действительную картину их многовековых отношений с Востоком. Это
проявилось, в частности, в исламоведении Англии, консервативные круги
которой еще совсем недавно предпринимали яростные попытки задержать
необратимый процесс деколонизации.
Видный английский специалист по истории ислама У. Монтгомери Уотт
теперь пишет, что хотя в период с 1100 г. почти до 1350 г. европейцы в
культурном и интеллектуальном отношении уступали арабам, но они «в
целом не желали признавать зависимости своей культуры от арабов,
оккупировавших в течение нескольких веков Испанию и Сицилию».
«Исламоведа поражают в средневековой Европе два момента: во-первых,
тот путь, которым формировался в Европе XII-XIV вв. искаженный образ
ислама, до сих пор продолжающий витать над европейской общественной
мыслью… И, во-вторых, то, как идея крестовых походов завладела умами
и приобрела столь горячих поборников в Европе… Это тем более
удивительно, если разобраться, каким безрассудным донкихотством были
все эти попытки». Существенно также признание в том, что «сегодняшним
жителям Западной Европы, которая близится к эпохе «единого мира»,
важно исправить это искажение и признать полностью наш долг арабскому
мусульманскому миру»[Монтгомери Уотт У. Влияние ислама на
средневековую Европу, с. 17, 77, 110.].
Странно, однако, что все эти «прозрения» сопровождаются весьма
наивными «пояснениями», будто «соприкосновение Западной Европы с
мусульманской цивилизацией вызвало у европейцев многостороннее чувство
неполноценности». Оказывается, «искажение образа ислама было
необходимо европейцам, чтобы компенсировать это чувство
неполноценности». Для «объяснения» предубеждения против ислама у
европейцев Монтгомери Уотт, ссылаясь на Зигмунда Фрейда, пишет, что
«тьма, приписываемая врагам, — это лишь проекция собственной тьмы,
которую не желают признать. Так, искаженный образ ислама следует
рассматривать как проекцию теневых сторон европейца»[Монтгомери Уотт
У. Влияние ислама на средневековую Европу, с. 108-109.].
Этот густой британский туман, по-видимому, призван затушевать
сохранение в Западной Европе до настоящего времени многого из той
«собственной тьмы, которую не желают признать».
Что касается Корана, то именно в Западной Европе, а не на Востоке
создали искусственную проблему его истоков и авторства, всячески
затемняли вопрос о действительном происхождении этой большой и сложной
арабской книги.
Особые усилия к этому были приложены после разгрома
наполеоновской Франции и Венского конгресса 1814-1815 годов, когда в

условиях свободной конкуренции западноевропейские, и прежде всего
немецкие, промышленники стали искать рынки для своих товаров в далеких
уголках Османской империи, Ближнего Востока. Прусский генерал, затем
фельдмаршал Хельмут Мольтке (1800-1891), с 1834 по 1839 г. бывший
военным советником в турецкой армии, прилагал немалые усилия для ее
реорганизации, участвовал в операциях против курдов и Египта. К тому,
чтобы обеспечить себе подходящее «место под солнцем», стремились и
представители национальных меньшинств стран Западной Европы и, в
немалой степени, представители еврейского капитала.
Еще до образования Германской империи в начале 30-х годов XIX
века философский факультет Боннского университета объявил о назначении
премии за сочинение на тему о том, что Мухаммед взял из иудаизма.
Вскоре молодой ученый раввин Авраам Гейгер (1810- 1874) издал труд
«Was hat Mohammed aus dem Judenthume aufgenommen?» (Bonn, 1833) и был
удостоен за него премии.
Построенная на сопоставлении текстов Корана (по названному выше
изданию А. Гинкельмана 1694 г.), Сунны, тафсира Байдави и некоторых
арабских авторов с Ветхим заветом, Мишной и другими частями Талмуда,
книга А. Гейгера стала своего рода «маяком» для последующего суждения
о раннем исламе. Все сводилось в ней к заимствованиям из Библии и
других внешних источников, возможность же наличия соответствующих
подлинно арабских материалов совершенно игнорировалась. Арабы
изображались народом, способным лишь перенимать чужое, прежде всего от
иудеев, принадлежащих-де к единственной «богоизбранной», творчески
одаренной нации. Успех подобных установок Гейгера определил его
признание не только в иудейских, но вскоре и в
христианско-миссионерских кругах, которые в подобных же целях
подготовили соответствующие произведения с добавлением материалов из
Нового завета. Это подтверждает факт перевода книги Гейгера на
английский язык и ее опубликования в 1898 году Британским
миссионерским обществом (Кембриджской миссией с центром в Дели) в
Индии, в Мадрасе.
Недавно в связи с новым, нью-йоркским изданием английского
перевода книги Гейгера в серии «Библиотека еврейских классиков
издательского дома KTAV», обо всем этом со странной наивностью
рассказано в появившемся отклике: «Так работа немецкого раввина
служила целям обращения в христианство!»[Orientalistische
Literaturzeitung (Berlin), 1976, Bd. 71, Heft 1, S. 52]. А написавший
обширное предисловие к американскому изданию М. Перлман из
Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе прославляет Гейгера еще и
как отца реформированного иудаизма, иначе говоря, иудаизма как
универсального религиозно-этического учения, приспособленного к
требованиям буржуазного общества.
Между тем взгляд, изложенный в книге Гейгера, не только сыграл,
но и по-прежнему играет отрицательную роль в изучении истории арабов и
ислама, исследовании Корана и его источников.
Вызвав немало подражаний, книга Гейгера направила изыскания в
этой области в сторону одностороннего выпячивания истории еврейского
народа, изображаемого творческим, «богоизбранным» народом в ущерб
арабам, якобы лишь пассивно воспринимающим, а порой даже искажающим то
ценное, что им перепадет. Вот название лишь нескольких немецких работ,
уже из заголовков которых можно судить, о чем в них идет речь: Г.Ф.
Герок. «Versuch einer Darstellung der Christologie des Koran» («Опыт
восстановления христологии Корана». Гамбург и Гота, 1839); Г.
Гиpшфeльд.»Judische Elemente im Koran» («Иудейские элементы в Коране».
Лейпциг, 1886); Й. Яспис. «Koran und Bibel. Ein comporativer Versuch»
(«Коран и Библия. Компаративистский опыт». Лейпциг, 1905); В. Эйкманн.
«Die Angelologie und Damonologie des Korans im Vergleich zu der Engel
und Geisterlehre der Heiligen Schrift» («Ангелология и демонология
Корана в сравнении с учением об ангелах и духах священного писания».
Нью-Йорк — Лейпциг, 1908); В. Рудольф. «Die Abhangigkeit des Qorans
vom Judenthum und Christenthum» («Зависимость Корана от иудаизма и
христианства». Штутгарт, 1922). Добавим лишь, что даже столь известный
ориенталист и семитолог, как Ю. Вельхаузен (1844-1918), шесть выпусков
своего труда, посвященного истории Аравии в период до, во время и
после возникновения ислама, объединил под названием «Skizzen und
Vorarbeiten» («Наброски и подготовительные работы». Берлин,
1884-1889), поскольку для него, как правильно заметил академик
Бартольд, «изучение арабов было только средством для лучшего понимания
истории ветхозаветных евреев»[Бартольд В.В. Сочинения, т. 6, с. 282.].
Справедливость требует отметить, что весьма долгому господству
таких взглядов и методов изучения в известной мере способствовало
негативное отношение духовных кругов стран, где распространен ислам, к
доисламскому периоду их истории, который рассматривался ими как время
джахилийи, варварства, язычества, невежества. На этой почве даже
разыгрывались любопытные истории.
Вот свидетельство выдающегося датского исследователя Дитлефа
Нильсена, относящееся ко второй половине 30-х годов нашего столетия:
«Однажды, будучи в Иерусалиме, я решил измерить и сфотографировать
священную скалу, высящуюся на месте древнего храма и составляющую
теперь святая святых в мечети Омара. «Гяурам» запрещен доступ сюда, и
я сделал попытку добиться разрешения духовного начальства. Я был
допущен к аудиенции у великого муфтия и отправился на нее с альбомом
иллюстраций к древнеарабской культуре. Великий муфтий был настроен
весьма националистически, и я указывал ему, какие великолепные здания
и монументы создали его праотцы в древности. Изучение этих остатков
старины — добавил я — является моей специальностью.
Великий муфтий очень заинтересовался моим рассказом. Я получил
особое рекомендательное письмо и разрешение посетить Хеврон. Высокий
духовный сановник без устали расспрашивал меня о всех тех диковинных
вещах, которые я показывал ему в альбоме. В конце концов, пришлось
затронуть в разговоре вопрос о датировке древнеарабской культуры, и я
не мог скрыть от своего собеседника, что это была эпоха древнего
язычества.
— «Джахилийя», «язычество»! — в испуге вскричал великий муфтий и
с отвращением оттолкнул от себя альбом»[Нильсен Д. О древнеарабской
культуре и религии. — Вестник древней истории. 1938, э 3, с. 42.].
Нельзя не признать справедливым вывода, который тогда же сделал
датский ученый из столь неожиданно закончившейся встречи с великим
муфтием Иерусалима. «Вот в этой установке кроется причина того, что
позднейшую культуру ислама не связывают с древней языческой культурой
никакие традиционные узы и что у арабских авторов, в отличие от
авторов-классиков, отсутствует традиция. Арабы желали забыть свое

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45