Рубрики: РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

книги про религию

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

трудно. «И разве они не видели, что Аллах, который сотворил небеса и
землю и не ослаб в их творении, в состоянии оживить мертвых? Да,
поистине, он — мощен над всякой вещью!» (К., 46:32). Аллах осуждает
тех, кто не доверяет его возможностям: «Ужели человек думает, что нам
не собрать костей его? Напротив, мы можем правильно сложить даже концы
пальцев его. А человек хочет своевольствовать… Он спрашивает: «Когда
день воскресения?» Тогда, когда зрение помрачится, и луна затмится, и
солнце с луной соединится. В тот день человек скажет: «Где мне
убежище?» Нет, не будет никакого верного прибежища. В тот день у
господа твоего твердое пристанище. В тот день обнаружится, что человек
сделал прежде, и что сделал после. Истинно, человек будет верным
обличителем самого себя, хотя бы желал принести извинения за себя»
(75:3-15).
Таким образом, и в этом вопросе все подведено ко дню страшного
суда, посмертной жизни, раю и аду.
Роль, отведенная во всех учениях и догматах Корана Аллаху,
подтверждает мысль Ф. Энгельса о том, что «единый бог никогда не мог
бы появиться без единого царя… единство бога, контролирующего
многочисленные явления природы… есть лишь отражение единого
восточного деспота…»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 27, с, 56.]. Не
случайно, что среди «прекрасных имен» Аллаха есть слово «малик», то
есть царствующий, царь. И Коран провозглашает: «Благословен тот, у
кого в руке царство, потому что всемогущ…» (67:1).
Впрочем, в сказаниях о рае и аде, изложенных в Коране, немало
непоследовательности и противоречий. В частности, в Коране, как мы уже
отметили, нет единого взгляда на то, когда наступит загробная жизнь:
сразу после смерти или лишь после воскресения мертвых и всеобщего
божьего суда. Различные толкования этого вопроса были, по-видимому,
связаны с древнеарабскими представлениями, закрепленными в
мусульманском предании, по которым душа человека в течение года после
смерти держится вблизи тела и наблюдает за тем, как его наследник и
родственники исполняют свои обязанности по отношению к умершему и его
имуществу. Но та форма, в которой в Коране даны ответы на эти вопросы,
говорит о том, что они были вызваны практическими требованиями
момента. «Направления», которые получат умершие сразу или после дня
воскресения, будут разные. Одни из них явятся «путевками» в прекрасный
рай, другие — в ужасный ад, а третьи — между раем и адом, на
«преградах» (7:41-48; здесь «преграды», по-арабски «араф», — своего
рода мусульманское «чистилище»).
Интересно и то, как его авторам — жителям знойного юга —
представляется загробный мир. В раю будто бы не будет солнца и сильной
жары, но вместо этого — много влаги и тени; в аду, наоборот, — жара,
бушует огненное пламя. Там грешники «будут среди знойного самума и
кипящей воды, в тени от черного дыма: не будет им ни прохлады, ни
отрады!» (56:41-43).
Впрочем, страдая от жары, зноя и песчаных бурь — самумов, нередко
сопровождающихся разрушительными смерчами, арабы издавна испытывали
также страх перед холодными ветрами, дующими в зимнее время с
северо-запада, претерпевали много неудобств и от резкого падения
температуры ночью. Не случайно в арабских стихотворениях, дошедших до
нас в сборнике «Хамаса» («Доблесть»), дурной человек сравнивается с
«холодным, сырым северным ветром, сирийским», от которого
отворачивается лицо. А в мусульманском предании об аде рассказывается,
что среди его отделений есть одно — аз-Замхарира, отличающееся
страшным холодом. Это представление, по-видимому, получило широкое
распространение с того времени, когда мусульмане стали жить в странах
умеренного климата. В сочинении Ахмеда ибн Фадлана, ездившего в
921-922 годах вместе с посольством аббасидского халифа к царю волжских
булгар, рассказывается, что когда они были в Хорезме и достигли
области, где снег «падает не иначе как с порывистым сильным ветром»,
то «подумали: не иначе как врата Замхарира открылись из нее на
нас»[Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу. М.-Л., 1939, с. 58; Ковалевский
А.П. Книга Ахмеда ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921-922 гг.
Харьков, 1956, с. 123.]. В позднейшем сочинении турецкого богослова
Фурати «Кырк сюаль» говорится при описании мусульманского ада
(джаханнам), что в нем есть отделение, где «господствует холод — и
настолько сильный, что если бы хоть незначительную часть его
неосторожно как-нибудь выпустить, то от него погибли бы все земные
твари»[Кырк сюаль. Казань, 1889, вопрос 11, с. 20.].
Характерно также, что, по представлениям последователей
мусульманской секты исмаилитов, живших в суровых условиях долины Хуф
на Памире, на высоте около трех тысяч метров над уровнем моря (верхнее
течение Амударьи, или, иначе, Пянджа), ад — «очень холодная страна,
где никогда не бывает тепла, страна, наполненная змеями и различными
насекомыми, среди которых живут грешники, мучаясь раскаянием в
содеянных грехах»[Андреев М.С. Таджики долины Хуф (Верховья Амударьи).
Вып. 1. — Труды Академии наук Таджикской ССР, 1953, т. 7, с. 205.].
Из этих примеров видно, как в религиозных представлениях людей
своеобразно отражаются особенности их жизни.
Коранический рай крайне чувствен, «экзотичен». Составители Корана
не пожалели на него красок. «…Вступившие в рай за свою деятельность
возвеселятся; они и супруги их, в тени, возлягут на седалищах; там для
них плоды и все, чего только потребуют» (36:55-57). Рай божий,
согласно Корану, обещается праведникам как «блеск и радость» (76:11),
он обширен, «как обширность небес и земли» (3:127); «в нем реки из
воды, не имеющей смрада; реки из молока, которого вкус не изменяется;
реки из вина, приятного для пьющих; реки из меда очищенного» (47:
16-17). Вошедшие в эти «сады эдемские… нарядятся там в запястья
золотые, жемчужные; там одежда на них шелковая» (35:30).
Ислам — религия классового общества, в его учении о рае это нашло
отражение. Коран сулит верующим райскую прохладу, приятные напитки и
черноглазых дев — гурий в воздаяние за их покорность. «Истинно, —
заключает Коран свое сказание о рае, — это есть великое блаженство!
Ради подобного сему — да трудятся трудящиеся» (37:58-59).
Как и всякое религиозное учение о загробной жизни, сказание
Корана о прелестях мусульманского рая всегда являлось в
эксплуататорском обществе классовым орудием власть имущих, средством

превращения трудящихся в безвольных рабов. Чем тяжелее, безвыходнее
было положение эксплуатируемых в реальном мире, тем более красочно и
заманчиво рисовался фантастический рай.
Подобное социальное значение имеют и рассказы Корана о мучениях
грешников в аду, где всемилостивый Аллах для них «приготовил цепи,
ошейники, геенское пламя» (76:4).
Неправильно вместе с тем модернизовать коранические представления
о рае, аде и преградах между ними. Хотя и сказано, что, например, рай
просторен, «как обширность небес и земли», но одновременно
оказывается, что попавшие в рай смогут даже «перекликаться» с теми,
что томятся в аду. И при этом, как и в земной жизни, они будут
преисполнены фанатической ненависти к тем, кто страдает в геенне
огненной. Ибо, по Корану, главное в том, какую веру исповедуют люди.
«У всякого народа — свой предел; и когда придет их предел, то они
не замедлят ни на час и не ускорят… Кто же несправедливее того, кто
измыслил на Аллаха ложь или считал ложью его знамения? Этих постигнет
их удел из книги (то есть предопределенное, предначертанное наказание.
— Л.К.). А когда придут к ним наши посланцы, чтобы завершить их жизнь,
они скажут: «Где же те, кого вы призывали помимо Аллаха?» Они скажут:
«Потерялись от нас!» И засвидетельствуют против самих себя, что они
были неверными. Он (Аллах тогда. — Л.К.) скажет: «Войдите среди
народов, которые прошли до вас из джиннов и людей, в огонь!» Каждый
раз, как входил один народ, он проклинал ему подобный. А когда они
собрались все там, то другой сказал о первом: «Господи! Эти сбили нас,
пошли же им наказание двойное из огня». Он (Аллах. — Л.К.) сказал:
«Каждому — двойное, только вы не знаете!» И сказал первый другому: «У
вас не было преимущества перед нами; вкусите же наказание за то, что
вы приобрели!» (К., 7:32,35-37).
Таковы «гуманные» отношения между людьми, даже целыми народами,
воспитываемые Кораном. Для достижения большего эффекта писавший один
из аятов 7-й суры прибег даже к известному евангельскому изречению,
впрочем, близкому образам аравийской действительности: «Поистине, те,
которые считали ложью наши (Аллаха. — Л.К.) знамения и превозносились
над ними, не откроются им врата неба, и не войдут они в рай, пока не
войдет верблюд в игольное ухо (ср. евангелия от Матфея, гл. 19, с. 24;
Луки, гл. 18, ст. 25; Марка, гл. 10, ст. 25. — Л.К.). Так воздаем мы
грешникам!» (К., 7:38).
В рай же, где «текут реки», «пришли посланцы господа… с
истиной, и было возглашено: «Вот вам — рай, который дан вам в
наследство за то, что вы делали!» И воззвали обитатели рая к
обитателям огня: «Мы нашли то, что обещал нам наш господь, истиной,
нашли ли вы истиной то, что обещал ваш господь?» Они сказали: «Да». И
возгласил глашатай среди них: «Проклятие Аллаха на неправедных,
которые отвращают от пути Аллаха и стремятся обратить его в кривизну и
не веруют они в жизнь будущую!» И между ними — завеса, а на преграде —
люди, которые знают всех по их признакам. И воззовут к обитателям рая:
«Мир вам!» — и те, которые не вошли в него, хотя и желали… И
возгласят обитатели огня к обитателям рая: «Пролейте на нас воду или
то, чем наделил вас Аллах!» Они скажут: «Аллах запретил и то и другое
для неверных…» (К., 7:41-44,48).
Итак, когда в попавших в рай проснутся чувства сострадания,
человеколюбия, то их тут же заглушат запретом всемилостивого Аллаха.
Более того, «когда они (попавшие в ад. — Л.К.) будут умолять о помощи,
им помогут водою, подобной растопленному металлу, которая будет жечь
лица. Мучительное питье! Томительное место отдохновения!» (18:28).
«Каждый раз, как захотят они выйти из него (ада. — Л.К.), из мучений в
нем, они будут возвращаемы в него: «наслаждайтесь мукою в пламени!»
(22:22). Когда же страдальцы валу предпочтут смерть испытываемым
мучениям, их лишат и смерти. «Они воскликнут: о Малик[В данном случае
слово «Малик» — собственное имя ангела, владычествующего над джаханнам
— геенной, адом. Помимо него в кораническом аду 19 стражей (74:
30-31).], господь твой послал бы нам кончину! Он скажет: вы останетесь
здесь навсегда» (43:77). Но грешники не успокоятся. «И когда они,
связанные одни с другими, им (Маликом. — Л.К.) будут повергнуты в
тесное поместилище, тогда они там будут просить себе уничтожения.
Вдень этот, — учит Коран, — не просите себе однократного уничтожения,
но просите себе многократных уничтожений» (25:14-15). Но в геенне «ему
(виновному пред Аллахом. — Л.К.) ни смерть, ни жизнь» (20:76), «он в
нем (в великом огне) не умрет, но и не будет жить» (87:12-13). «Там, —
возвещает Коран, — они пробудут, пока существуют небеса и
земля[Утверждение, имеющее противоречивые истолкования.], если только
господь не захочет чего-либо особенного: ибо господь твой есть
полновластный совершитель того, что хочет» (11:109).
Таково человеколюбие рассматриваемой нами книги, которую порой и
теперь люди, как следует в ней не разобравшиеся или доверяющие ее
превратным истолкованиям, сознательным искажениям, характеризуют как
произведение последовательного высокого гуманизма.

x x x

Итак, специфические задачи создания книги, якобы передающей
несотворенное «слово Аллаха», было трудно совместить с изложением
истории человечества. И это, естественно, привело к весьма
облегченному, хотя в целом вполне продуманному подбору материала.
Речь в Коране идет прежде всего об арабах и Аравийском
полуострове, а также о том, чем они обязаны Аллаху, его посланникам и
пророкам. В связи с этим изложены и сказания о сотворении Аллахом
мира, небесного свода и Земли, а также об ее благоустройстве, флоре и
фауне. Рассказано также о сотворении ангелов, джиннов и человека,
подчеркнуто при этом, что их главная цель — хвалить Аллаха. А далее с
падением Иблиса и грехопадением первых людей излагаются новые заботы:
посылка посланников и пророков Аллаха к людям, дабы те не сбивались с
«прямого пути», не совращались в многобожие, ширк.
Посланников и особенно пророков, по подсчетам мусульманских
богословов, были тысячи. В Коране их названо 28, начиная с Адама —
первого человека — и кончая последним — Мухаммедом, «печатью
пророков». Но Аллах тут же замечает, по-видимому, своему последнему
посланнику, что «мы посылали посланников до тебя; о некоторых мы
рассказали тебе, о других не рассказывали» (К., 40:78). «К каждому
народу был свой посланник» (10:48). Некоторые из них были
потомственными как «род Имрана»(3:31-32; 66-12).
В вопросе о том, одни ли люди в числе, посланников Аллаха, есть
несогласованность. Так, в суре 22 сказано: «Аллах избирает посланников

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

где родился и умер Абу-ль-Аля. — Л.К.) посетило несколько тысяч
человек. «Только за одну неделю на могильной плите поставили свою
печать более двухсот его учеников из Маарры, Кафр Таб, Халеба,
Тебриза, Исфахана, Саруджа, Рамлы, Багдада, Массисы, Нишапура, Анбара
и разных городов Андалусии»[Шидфар Б.Я. Абу-ль-Аля аль-Маарри. М.,
1985, с. 79-80.].
Значение творчества Абу-ль-Аля не только для Востока, но и для
Запада отмечалось не раз. Так, исходя из его вольнодумных высказываний
в «Аль-Лузумийят» и в некоторых других произведениях, немецкий арабист
Аугуст Фишер (1865-1949) в посмертно опубликованной работе говорил о
том, что средневековое движение европейского свободомыслия, позднее
нашедшее выражение, в частности, в известном трактате «О трех
обманщиках» («De tribus impostoribus»), идейно связано с влиянием
Абу-ль-Аля. Указывая на живое общение и энергичную переписку, которые
имел Абу-ль-Аля «с выдающимися умами» разных стран, А. Фишер пишет:
«Его мысли должны были достигнуть в Сирии ушей и глаз многих и оттуда
найти дорогу в Южную Италию и Андалусию, потому что связи между
Востоком и Западом были оживленными». Если «по предложению и обвинению
папы Григория IX острое слово о трех обманщиках было высказано
Фридрихом II» (1194-1250), то в этом нет ничего удивительного:
император Фридрих II, как пишет А. Фишер, с детства владел арабским
языком, «при его дворе в Палермо играли большую роль сарацины» и,
«питая большой интерес к мавританскому мусульманскому просвещению», он
мог знать и смелые мысли, высказанные Абу-ль-Аля. К тому же, по мнению
А. Фишера, Фридрих II «был свободомыслящим и страстным борцом с
религиозными предрассудками»[Таким образом, хотя прежний исследователь
Шерер «ищет начало этого движения (свободомыслящих в Европе. — Л.К.) в
средневековой Испании, а я, пишет А. Фишер, осмеливаюсь через
Андалусию проникнуть на Ближний Восток, в Сирию, и найти по меньшей
мере сильные побуждения к названному движению, в диване Абу-ль-Аля
«Аль-Лузумийят» (Fischer A. Abu l-Ala al-Ma’arri und das Buch «De
tribus impostoribus». — Die Welt des Orients, Bd. I. Heft. 5.
Stuttgart, 1950, S. 416-420).
О влиянии на Фридриха II идейных течений Арабского Востока было
известно давно. К. Маркс в «Хронологических выписках» охарактеризовал
его как «подобие, магометанского вольнодумца» (Архив Маркса и
Энгельса, т. V, с. 250).].
С критикой догмата о несотворенности Корана Абуль-Аля выступил,
по-видимому, еще в молодые годы[См.: Крачковский И.Ю. Избранные
сочинения, т. 2, с. 113.] в комментарии на сборник стихотворений
видного арабского поэта аль-Мутанабби (915-965), которого высоко
ценил. В сборнике аль-Мутанабби содержалось немало вольнодумных
мотивов. Явно поддерживая предшественника, Абу-ль-Аля назвал свой
отклик на его стихи «Му’джиз Ахмед» — «Чудо Ахмеда». Рукописи
комментария сохранились, одна из них находится в собрании Института
востоковедения Академии наук СССР в Ленинграде. Описавший ее арабист,
отметив необычность («кощунственность») его названия для мусульманина,
пояснил, что оно «заключается в двусмысленной игре именем Ахмед и
возникающем из этой игры намеке: это, с одной стороны, имя поэта, с
другой же — частая замена имени пророка Мухаммеда (так он по
мусульманской традиции один раз назван в Коране: 61:6. — Л.К.), как
Коран является чудом, открытым Аллахом Мухаммеду, так стихи
ал-Мутанабби являются чудом, созданным им самим»[Беляев В.И. Арабские
рукописи в собрании Института востоковедения Академии Наук СССР. —
Ученые записки Института востоковедения, 1953, т. 6, с. 87.]. Так в
замаскированной форме, воздав должное аль-Мутанабби, Абу-ль-Аля сумел
сказать о несостоятельности учения о превосходстве и неподражаемости
Корана.
Проницательность и смелость молодого Абу-ль-Аля в той среде, для
которой он создавал свой комментарий, должна была усиливаться еще
оттого, что по исламской догме ничто созданное людьми не может
сравниться с ниспосланным Аллахом своему пророку — наби — предвечным
Кораном, а в «Чуде Ахмеда» восхвалялись стихи поэта по прозвищу
аль-Мутанабби или, иначе, Лжепророка! Таковы были острота и тонкость
таланта Абу-ль-Аля уже в начале его творческого пути.
Несостоятельность догмата о несотворенности Корана мутазилиты и
их предшественники доказывали и не лишенными интереса сопоставлениями
с отвергаемым исламом христианским учением о Иисусе Христе. Если эта
книга, говорили они, — слово божье, вечное, как бог, тогда нет
различия между мусульманской верой и христианским учением о
единосущности Христа богу: на место сына божьего у мусульман лишь
ставится Коран.
Как мы уже отмечали, проповедь ислама с самого начала, еще в
Мекке, встречала противников среди носителей устного поэтического
творчества арабов, поэтов. Сломить настроения, связанные с трудно
изживавшимся духовным наследием первобытнообщинного строя и
культурными влияниями рушившихся под ударами войск Халифата государств
древнего рабовладельческого мира, было непросто. Свидетельства этому
сохранились в старейших памятниках арабского и арабоязычного песенного
творчества, в том числе в знаменитой многотомной «Китаб аль-агани»
(«Книге песен») Абу-ль-Фараджа аль-Исфахани (897-967).
Нельзя сказать, что в то время в Халифате Омейядов (661-750)
царила веротерпимость. Дошедшие до нас данные свидетельствуют о том,
что отгородившиеся от народа халифы и близкая им феодальная знать, не
считаясь с устанавливавшимися на основе Корана (2:216; 5:92-93)
запретами, предавались азартным развлечениям и вину, устраивали пиры,
приглашая на них певцов и актеров, «жеманников». Именно к этой
феодализирующейся знати и служившим ей кругам можно отнести выводы,
сделанные уроженцем Ливана, известным историком арабов Филиппом Хури
Хитти (род. в 1886 г.) о том, что «Мекка, а в еще большей степени
Медина стали за время Омейядов колыбелью песни и консерваторией
музыки. Они доставляли двору (халифов. — Л.К.) в Дамаске все больше
талантов. Напрасно консерваторы и улемы (богословы и законоведы
ислама. — Л.К.) выдвигали обвинения, объединяя музыку и пение с
пьянством и азартными играми; подчеркивали, что это запрещенные
удовольствия (malahi), и приводили хадисы пророка, относящие такого
рода развлечения к наиболее сильным дьявольским соблазнам»[Hitti

Philip К. Dzieje arabow. Warszawa, 1969, s. 229.].
Халифат Омейядов являлся классовым государством, и то, что
позволяла себе господствующая в нем знать, было запретным для народа,
в том числе и для тех певцов и музыкантов, которые развлекали халифа и
его приближенных. Они были вынуждены постоянно опасаться гнева властей
и духовенства, а также тех, кто был фанатично настроен.
Вот иллюстрация — конец карьеры известного певца Са’иба Хасира,
попавшего в Халифат в качестве подати, выплачивавшейся правителем
Ирана. Племянник халифа Али купил право покровительствовать ему.
Однажды Са’иб Хасир оказался у воинов халифа. Чтобы обезопасить себя,
он сказал им: «Я певец… служил эмиру верующих Йазиду, а еще до него
— его отцу». Они сказали: «Так спой и нам!» Он начал петь. Затем один
из них подошел к нему и сказал: «Ты хорошо спел, клянусь Аллахом!» — и
отрубил ему мечом голову. Халиф же, когда ему доложили об этом
убийстве, промолвил: «Поистине, мы принадлежим Аллаху»[См.: Фотиева
В.С. Певцы омейядского периода. — Письменные памятники Востока.
Историко-филологичсские исследования. Ежегодник. 1976-1977, М., 1984,
с. 187, 188.].
Жизнь человеческая в те годы ценилась невысоко. И произвол,
подобный описанному, чинился далеко не одними рядовыми
фанатиками-воинами. Вот еще пример из той же «Китаб аль-агани». Речь
идет о знатном Йахйа ибн аль-Хакаме, эмире Медины. Однажды, выйдя из
дому, он заметил «какого-то человека у солончака, что примыкает к
мечети ал-Ахзаб. Увидев Йахйу, незнакомец сел. Это вызвало в Йахйе
сомнения, и он направил своих помощников, чтобы те привели к нему
незнакомца. Они его привели, и оказалось, что он одет по-женски, в
цветное блестящее платье, по-женски причесан и его руки окрашены хной.
Помощники Йахйи сказали ему, что это Ибн Нугаш, жеманник… Обращаясь
к Ибн Нугашу, Йахйа сказал: «Я не думаю, чтобы ты читал хоть
что-нибудь из Книги Аллаха (из Корана. — Л.К.) — велик он и славен!
Прочти-ка Мать стихов Корана («Фатиху» — первую суру Корана. — Л.К.).
Ибн Нугаш ответил: «О отец наш, если бы я знал их мать, я бы знал и
дочерей». Иахйа воскликнул в гневе: «Так ты издеваешься над Кораном,
нет матери у тебя!» — и велел отрубить ему голову. Затем он кликнул
клич: «Кто приведет жеманника, тому триста дирхемов!»[Письменные
памятники Востока. Историко-филологические исследования. Ежегодник.
1976-1977, с. 193.].
Это злобное, фанатичное поведение облеченного властью высокого
халифского начальника, как видно из «Китаб аль-агани», после убийства
Ибн Нугаша для многих талантливых людей сыграло зловещую роль.
Преследуемые стали прибегать к маскировке, но людям, привыкшим к
актерской позе, рассчитывавшим, что их остроумие и необычное одеяние
оценят, это далеко не всегда удавалось. Так случилось с популярным
певцом Исой ибн Абдаллахом, которого чаще звали Тувайсом — Маленьким
павлином. Назначенный эмиром Хиджаза некий Абан, услышав пение и игру
на бубне Тувайса, пришел в восторг, даже ласково назвал его «Тавис».
Выслушал Абан и его вынужденное «свидетельство» о том, что он-де
мусульманин, исполняющий все требования и обряды ислама. А затем
сказал Тувайсу: «Говорят, что ты злосчастен». Тувайс ответил: «И еще
как!» — «А в чем проявилось твое злосчастье?» — «Я родился в ночь,
когда был взят (умер. — Л.К.) пророк — да благословит его Аллах и да
приветствует! Я был отнят от груди в ночь, когда умер Абу Бакр — да
будет Аллах доволен им! Я достиг зрелости (иначе — был обрезан. —
Л.К.) в ту ночь, когда был убит Умар — да будет благоволение над ним!
Моя невеста была приведена ко мне в ночь, когда был убит Усман — да
будет Аллах доволен им!» Тогда Абан сказал: «Уходи, чтоб ты пропал!»
Рассказ этот в «Китаб аль-агани» есть и в других вариантах. В
одном из них Абан начинает расспрашивать Тувайса: «Люди утверждают,
что ты неверный», — после чего Тувайс произносит свое «свидетельство» —
шахада. Во всяком случае, современная исследовательница, на наш
взгляд, имела немалые основания охарактеризовать эти рассказы «Китаб
аль-агани» как не оставляющие «сомнения в том, что Тувайс был одним из
тех вольнодумцев, которым и Коран и вообще ислам со всеми его
установлениями был глубоко чужд. Внешне… Тувайс выполнял все или
почти все предписания, выполнение которых требовалось от мусульманина,
внутренне же он, по-видимому, не считал их правомерными… Трудно
сказать, имело ли все это уже тогда политическую подкладку, но мы
видим, с каким презрением и чувством собственного превосходства
относится певец ко всем этим правителям — и большим и
малым»[Письменные памятники Востока. Историко-филологические
исследования. Ежегодник. 1976-1977, с. 194-195.]. Весьма интересны в
связи с этим и рассказы «Китаб аль-агани» о певицах, пользовавшихся
большой признательностью слушателей, даже если они были невольницами
или вольноотпущенницами и на них возводилась клевета и преследование
именитых ретроградов.
Вот небольшой рассказ о певице Аззе аль-Майла, вольноотпущеннице.
Однажды ее решили навестить Абдаллах ибн Джафар, племянник халифа Али,
и Ибн Абу Атик, знатный курейшит, любитель пения. Придя к Аззе, они
увидели, что перед ее дверью стоял посланец эмира, грозно
предупреждавший певицу: «Брось пение, так как жители Медины шумят
из-за тебя. Они сказали, что ты околдовала мужчин и женщин». Тогда Ибн
Джафар сказал ему: «Вернись к своему господину и передай ему следующие
мои слова: «Заклинаю тебя, чтобы ты прокричал в Медине, спрашивая,
какой мужчина стал порочным или какая женщина была соблазнена из-за
Аззы, и требуя, чтобы он открылся в этом, чтобы мы знали и чтобы он
показал нам и тебе свои обстоятельства». И посланец прокричал об этом,
но никто не обнаружился. А Ибн Джафар вошел к Аззе вместе с Ибн Абу
Атиком и сказал ей: «Да не устрашит тебя то, что ты слышала, и давай
спой нам!»[Там же, с. 198.]
Так непросто прокладывало себе дорогу песенное искусство в
Халифате, в котором, как показывает современный анализ, «слились
четыре традиции… древнее (арабское. — Л.К.) пение, характерное для
кочевого народа… культурная песня древних народов Йемена…
персидская и греческая песенные традиции…»[Там же, с. 201-202.].
Этот сложный процесс приоткрывает немаловажные стороны рождения и
развития свободолюбивой мысли в арабском Халифате в то столетие, когда
шла работа по собиранию и редактированию Корана. Процессы,
происходившие в общественной мысли стран Ближнего и Среднего Востока,
получили отражение и в позднейшем устном народном творчестве, и в
произведениях выдающихся вольнодумцев Востока, а также в названном
выше западноевропейском трактате «О трех обманщиках».
Изображение «основателей» иудаизма, христианства и ислама как
обманщиков, а их «священных книг» — Библии (Пятикнижия-Торы),

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

дни. Согласно вере, сокрытый имам жив, без него немыслимо
существование не только общины имамитов, но и всего человечества,
земли, мира. Как писал ан-Наубахти, теолог IX века, современник
Мохаммеда аль-Махди, «если бы земля осталась», без исчезнувшего имама
даже лишь «на час, то она погрузилась бы (во мрак) вместе с теми, кто
(обитает) на ней»[Ал-Хасан ибн Муса ан-Наубахти. Шиитские секты (Фирак
аш-ши’а). М.,1973, с. 190-191.]. «И ни нам, ни одному из верующих не
дозволено избирать имама по (своему) суждению и выбору… И имам лучше
знает себя и свое время, чем мы»[Там же, с. 191.].
Поэтому же он — «господин времени» — находил и находит, согласно
вере имамитов, того или тех, через которых он считает возможным и
нужным, оставаясь сокрытым, подобно мечу, «вложенному в ножны»,
выразить свою волю, передать свое решение.
Все это показывает, сколь проницательно основоположники марксизма
писали об «уступках политеизму», которые характерны для
монотеистических религий.
Можно было бы привести множество примеров, показывающих, сколь
широки «прерогативы» в исламе и лиц, имеющих своих исторических
прототипов, которых верующие оценивают как святых. Остановимся лишь на
нескольких. Впрочем, как увидит читатель, «успеху» действий этих лиц в
немалой степени способствовала доверчивость почитавших их людей, не
знавших действительных причин такого грозного явления природы, как,
например, землетрясение.
В первом случае речь пойдет об известном шейхе мусульманского
мистического (суфийского) ордена накшбанди шейхе Абу Язиде Бистами
(ум. ок. 878 г.). В прославляющем его произведении «Свет наук» («Hyp
аль-улум»), приписываемом крупному шейху Х-XI веков Абу-ль-Хасану
Харакани, читаем, как однажды этот шейх сказал: «О боже, уведоми землю
о любви моей!» Земля затряслась. Некто сказал: «О шейх, земля начала
трястись!» — Он ответил: «Да, ее уведомили!»[Hyp аль-улум. — Иран.
1929, т. 3, с. 212 (перевод).].
Второй случай относится к первой половине XIX века, к первому
имаму Дагестана и Чечни Гази Мухаммеду, призвавшему горцев к борьбе
против царизма под лозунгом газавата (джихада). В «Хронике Мухаммеда
Тахира аль-Карахи» рассказано, как после неудачной для Гази Мухаммеда
битвы под Хунзахом «некоторые люди из гимримцев в их мечети после
полуденной молитвы говорили в присутствии Гази Мухаммеда: «Этот привел
в движение великие междоусобицы и сделал мир тесным для народа». Они
как бы упрекали Гази Мухаммеда. Тогда Гази Мухаммед, рассерженный и
обиженный их словами, закричал: «Аллах, Аллах»[Глосса: «А в другом
рассказе — и сказал Гази Мухаммед: «Меня не заботит, как бы не
перевернулся мир, так или этак», и он повернул рукой направо и налево,
и мечеть задвигалась, как его рука, направо и налево, и испугались
те…» и т. д.]. И затряслась мечеть. Те устрашились и сказали:
«Давайте же покаемся». Гази Мухаммед быстро встал и сказал: «Я уже
покаялся раньше» — и ушел к себе домой. Это было то сильное
землетрясение, которое произошло в Дагестане в то время, в ту
эпоху»[Хроника Мухаммеда Тахира ал-Карахи. М.-Л., 1941, с. 52.].
Итак, ислам — религия, изобилующая многими противоречивыми и не
всегда достаточно изученными представлениями. Не составляет в этом
отношении исключения и его главная книга — Коран. Так, в одних его
аятах существование Аллаха доказывается тем «знамением», что птицы
держатся в воздухе, летают, их, утверждает Коран, «поддерживает только
Аллах» (К., 16:81). В других — содержатся представления гораздо более
сложные, заставляющие вспомнить религиозно-философские постулаты
гностиков или близких им течений, вроде: «Аллах есть свет небес и
земли» (24:35). Не случайно именно это положение Корана стало особенно
часто разъясняться богословами XX века.
С этой сложностью Корана, как и с его противоречиями и
разностильностью, нельзя не считаться. Их правильному пониманию
помогает обращение к истории ислама.
О том же, чем подкупали мусульман, чтобы те, обращаясь к Корану,
выучили первый «столп» вероучения, может сказать такой хадис,
возводимый к пророку Мухаммеду: «Посланник Аллаха… сказал: «Кто
десять раз прочтет до конца: «Скажи: «Он — Аллах — един…» (то есть
1-й аят 112-й суры Корана «аль-Ихлас» — «Очищение». — Л.К.), тому
Аллах выстроит дом в раю». Умар б. ал-Хаттаб (Омар, впоследствии
второй халиф. — Л.К.) спросил: «А если мы это сделаем многократно?»
Посланник Аллаха ответил: «(Тогда) Аллах сделает еще больше и
лучше»[Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам. Завоевание Египта, ал-Магриба и
ал-Андалуса. М., 1985, с. 323. Впрочем, этот хадис из обширного
раздела «Асхабы посланника Аллаха… которые приехали в Египет и в
передаче хадисов от которых люди сотрудничают, но которых они считают
не вполне достойными доверия в отношении хадисов» (там же, с.
281-347).].
Сколь бы ни был достоин или недостоин доверия этот хадис,
возведенный к пророку Мухаммеду и Омару ибн аль-Хаттабу, он мог быть
рассчитан только на тех, кто слепо верил в возможность весьма
облегченного получения райских благ. Таких людей, даже судя по Корану,
в то время едва ли было чрезмерно много. К тому же факты убеждают, что
вера в рай и ад у большинства арабов еще только выделялась из довольно
смутных представлений о посмертных блужданиях души человеческой.
Впрочем, мы еще вернемся к этому. Сейчас же продолжим
ознакомление с тем, что сказано в Коране об атрибутах (сифат),
свойствах Аллаха.
Не раз в Коране утверждается, что Аллах знает все, что есть на
небе и на земле, все тайное и явное. «Поистине, от Аллаха не скрыто
ничто на земле и на небе» (К., 3:4). «Аллах лучше знает
несправедливых! У него — ключи тайного; знает их только он. Знает он,
что на суше и на море; лист падает только с его ведома, и нет зерна во
мраке земли, нет свежего и сухого, чего не было бы в книге ясной (в
Коране. — Л.К.). И он — тот, который успокаивает вас ночью и знает,
что вы добываете днем… Потом (после того, как завершился
«назначенный срок» вашей земной жизни. — Л.К.) — к нему ваше
возвращение, потом он (на страшном суде. — Л.К.) сообщит вам, что вы
делали. Он — властвующий над своими рабами, и посылает он над вами
хранителей («благородных писцов», записывающих добрые и злые дела и

помыслы каждого: «Знают они, что вы делаете». 86:10-12. — Л.К.). А
когда приходит к кому-нибудь из вас смерть, наши посланцы (наблюдая и
ничего не упустив, завершив миссию невидимых лазутчик-овосведомителей.
— Л.К.)… возвращены будут к Аллаху… О да, у него власть, и он —
самый быстрый из производящих расчет!» (К., 6:58-62).
Таким образом, «всезнание», «всеведение» Аллаха не нейтрально:
следя за каждым, он предпринимает и соответствующие меры
воздействия-наказания или награды, обещает ничего не оставить без
последствий. С помощью организованного им сыска, требующего огромного
числа тайных ангелов-осведомителей, получив от них надлежащий отчет,
Аллах намерен рассчитаться с каждым. «От него не утаится вес пылинки в
небесах и на земле, и меньшее этого, и большее этого…» (К., 34:3).
«Он совершенно знал вас и тогда, когда созидал вас из земли, и тогда,
когда вы были зародышами в чревах матерей ваших» (53:33). «Мы, —
говорит Аллах, — самый верный из счетоводцев» (21:48).
Зная жизнь каждого человека, каждой твари, Аллах, по Корану,
знает и то, когда наступит «час» — последний, смертный час. «Поистине,
у Аллаха ведение о часе: он низводит дождь и знает, что в утробах, но
не знает душа, что она приобретет завтра, и не знает душа, в какой
земле умрет. Поистине, Аллах — ведущий, знающий!» (К., 31:34). «Аллах
знает, что несет всякая самка, насколько сжимаются и насколько
увеличиваются утробы. Ведь всякая вещь у него по мере» (К., 13:9).
Людей, животных — всех знает Аллах, ничто не скроет их чувств и
намерений от него. «Ужели, — когда укрывают они сердца свои, чтобы
утаиться от него, — ужели — в то время, когда закутываются они своими
одеждами — не знает он того, что скрывают они, как и того, что
показывают? Он знает внутренность сердец» (11:5-7). Еще Адаму, первому
человеку, сотворенному Аллахом, «он сказал: «Разве я вам не говорил,
что знаю скрытое на небесах и на земле и знаю то, что вы
обнаруживаете, и то, что скрываете?» (К., 2:31). «Поистине, Аллах
знает скрытое на небесах и на земле! Аллах видит то, что вы делаете!»
(К., 49:18). Аллах «знает, что входит в землю и что выходит из нее;
что нисходит с неба и поднимается на него» (К., 34:2). «Разве ты не
видишь, что Аллах знает то, что на небесах и что на земле? Не бывает
тайной беседы трех, чтобы он не был четвертым, или пяти, чтобы он не
был шестым; и меньше, чем это, и больше, без того, чтобы он не был с
ними, где бы ни были они. Потом сообщит он им, что они делали, в день
воскресения: ведь Аллах о всякой вещи знающ!» (К., 58:8). По словам
Аллаха: «Мы создали человека и знаем, что внушает ему душа его: мы к
нему ближе его шейной жилы» (50:15). Объемля всех и все «своим
знанием» (65:12), Аллах определяет «решение» судьбы каждого (40:12).
Он заранее знает их поступки, за которые в дальнейшем с них же
спрашивает и наказывает. Эта божественная «логика» давно вызывала
немало недоумений, что нашло отражение во многих произведениях
деятелей науки и литературы стран распространения ислама. Еще в первой
половине IX века именно эти недоумения получили выражение в
упоминавшемся нами рационалистическом течении мутализитов, сторонники
которого учили о свободе человеческой воли и отрицали догматы о
предопределении и несотворенности Корана. И хотя это течение вскоре
было разгромлено, но критика догм и учений ислама не утихала, что
отразилось, в частности, в народном творчестве на разных языках,
например, на тех, на которых говорили и писали в Аббасидском халифате.
Великий поэт и ученый Омар Хайям (ок. 1048 — между 1123-1131) родом из
Нишапура (Иран), в одном из приобретших большую популярность
четверостиший (рубай), обращаясь к Аллаху, писал:

Ты расставляешь западни на всех путях моих,
Грозишь убить, коль попадусь я вдруг в одну из них,
Ты сам ведь ставишь западни! А тех, кто в них попал,
Бунтовщиками ты зовешь и убиваешь их?

(Перевод В. Державина)

Как математику и астроному, труды которого составили эпоху в
точных науках, Омару Хайяму особенно претила непоследовательность
всевышнего. Да и кто такие люди, если все их действия и помыслы
заранее известны ему, предопределены?

Кто мы? Куклы на нитках, а кукольщик наш — небосвод.
Он в большом балагане своем представленье ведет.
Нас теперь на ковре бытия поиграть он заставит,
А потом в свой сундук одного за другим уберет.

(Перевод В. Державина)

Мутазилиты и те, что следовали за ними и высказывали вольнодумные
взгляды, выступали и против антропоморфизма, проявлений которого
немало в Коране. Действительно, у каждого, кто обращается к образу
всевышнего в Коране, объемлющего «своим знанием все вещи» (6:80),
невольно встает вопрос: а чем же он познает, при помощи чего он
«всеведущ»? И вот оказывается, что он антропоморфен, у него те же
органы чувств, что и у тех, кто трудился над собиранием и составлением
Корана.
Аллах прежде всего обладает зрением и слухом, он «слышащий,
видящий» (22:60; 31:27; 42:8; 58:1), «слушающий, видящий» (К., 40:21),
«всеслышащий, всевидящий» (К., 17:1). Что же Аллах видит? «Аллах видит
рабов!» (К., 40:47), он «видит своих рабов» (К., 3:19). Аллах не схож
с богами родо-племенного общества, считавшимися с родственными
отношениями, и в этом помогают ему органы чувств. Коран говорит тем,
кто не уверовал в Аллаха: «Не помогут вам ни ваши родственники, ни
ваши дети в день воскресения (страшного суда. — Л.К.). Он разделит вас
(отделит одних от других. — Л.К.): Аллах видит то, что вы делаете!»
(К., 60:3).
Видя то, что делают люди, Аллах, по словам Корана, может помочь
им или, напротив, помешать, наказать их. Так, к своему пророку Дауду
Аллах благоволил: «Мы смягчили ему железо: «Делай спускающиеся вниз
(укрывающие бойца брони, кольчуги. — Л.К.) и размеряй панцирь. Делайте
благое, я ведь вижу то, что вы делаете!» (К., 34:10). Но, оказывая
Дауду покровительство, Аллах подчеркивает, что ценит выражаемую ему
благодарность, вспоминая и одобряя за это не только самого Дауда, но и
его «род»: «Немногие из моих рабов благодарны!» (К., 34:12). И в
познании этого обстоятельства Аллаху, по Корану, помогает зрение. Тому
свидетель история пророков, суть которой сжато изложена в 5-й суре.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

путем, с торговыми караванами, так и в числе воинов других государств.
Например, их было немало в походе, предпринятом в середине VI века
правителем Химьяритского государства, расположенного на юге
Аравийского полуострова; история этого похода, в котором, по преданию,
вели слона или 13 слонов, отражена в 105-й суре Корана «Слон» —
«аль-Филь».
После кончины жены пророка Хадиджи и смерти вскоре главы рода
хашимитов Абу Талиба, дружественно относившегося к своему племяннику
Мухаммеду, во главе их рода по праву старшинства оказался Абд аль-Узза
ибн Абд аль-Мутталиб. По преданию, являясь родным дядей Мухаммеда, он
был непримиримым недругом его «пророческой миссии», ярым защитником
традиционного культа Каабы.
Мухаммед пытался нейтрализовать фанатичные наскоки дяди и его
близких, но удача в то время была явно не на его стороне.
Оказавшись в положении, когда ни сам он, ни разделявшие его
взгляды курейшиты не могли рассчитывать на помощь своего рода и
племени, Мухаммед, судя по преданию и упоминавшемуся выше старейшему
жизнеописанию пророка — сире Ибн Исхака — Ибн Хишама, стал искать
выход на стороне, вне Мекки. Первая попытка найти поддержку в соседнем
небольшом городе Таифе у арабского племени сакифитов окончилась
безуспешно: пророку с трудом удалось спастись от их гнева. Дальнейшие
поиски свели Мухаммеда с мединцами, которым он был близок по матери,
происходившей из Медины. Обстановка в этом городе была неспокойной.
Населявшие Медину арабские племена аус, хазрадж и другие, а также
издавна жившие в нем значительные группы исповедовавших иудаизм племен
кайнука, надир и курайза страдали от все чаще вспыхивавших
междоусобиц, в основе которых лежала борьба за плодородные земли.
Согласившись на роль своеобразного «третейского судьи», а отнюдь
не вероучителя, Мухаммед стал переселять своих сторонников из Мекки в
Медину. Вслед за ними он и сам совершил хиджру — переселение в этот
город. С момента этого переселения ведется мусульманский лунный
календарь хиджры. Летосчисление по нему начинается с 16 (точнее, вечер
15) июля 622 года н. э. Это был первый день нового года — месяца
мухаррема — по лунному календарю древних арабов. Надо сказать, что
днем, когда произошло переселение сторонников Мухаммеда из Мекки в
Медину, в разных преданиях называются разные дни: 14, 20 или 21
сентября 622 года. На это обстоятельство еще в XI веке обратил
внимание знаменитый хорезмский ученый Абу Рейхан Бируни — (973 — ок.
1050), писавший, что «существует разногласие относительно того, в
какой из понедельников была хиджра»[Бируни Абу Рейхан. Избранные
произведения. Ташкент, 1957, 1, с. 374.].
Далеко не просто, не сразу и не только мирным путем Мухаммеду и
его соратникам, переселившимся в Медину и называвшимся мухаджирами
(«переселенцами» — по-арабски мухаджирун) удалось примирить племена
аус и хазрадж и вместе с примкнувшими к ним мединцами (ансарами —
помощниками) встать в середине двадцатых годов VII века во главе
нового большого объединения родов и племен Хиджаза с центром в Медине.
Это объединение было создано не по родовому или племенному признаку, а
по взаимному признанию равных прав мухаджиров, ансаров, местных
иудейских племен, а также других иноверцев. При соблюдении взаимного
мира и поддержки, в том числе в случае военных действий, которые
предпримут мухаджиры, ансары и племена, исповедующие иудаизм, они
обязывались самостоятельно улаживать дело освобождения или выкупа
попавших в плен единомышленников. Убийца не мог найти оправдания и
защиты ни у кого из договаривающихся сторон; вражда и кровная месть
между ними исключались. Мухаджир Мухаммед признавался судьею и своего
рода политическим главой этого нового объединения. В подтверждение
этой договоренности было обнародовано вошедшее в Коран «откровение» о
равенстве исповеданий: «В религии нет принуждения» — «Ля икраха
фи-д-дини» (2:257).
У этого нового объединения, по-видимому, было немало энтузиастов,
давно искавших выхода из нелегкого материального и правового
положения. Но перед ними вскоре возникли новые трудности, решение
которых нельзя было откладывать.
Вопреки модернизированным истолкованиям, какой-либо
демократической социальной программы новое объединение не содержало,
так же как не содержали ее и более ранние и поздние «откровения». Вот
пример. Как в Мекке, так и в Медине было немало ростовщиков, к которым
порой приходилось обращаться не только купцам, но и малоимущим,
беднякам. И в Коране находим аяты, осуждающие ростовщиков, лихву
(риба). Но в целом позиция Корана в этом вопросе половинчата. Коран
выступает против чрезмерно высоких процентов, когда за одалживаемую
монету брали две, а то и четыре. С этим он обращается и к тем
ростовщикам, которые приняли ислам: «О вы, которые уверовали! — читаем
в 3-й суре. — Не пожирайте роста, удвоенного вдвойне, и бойтесь
Аллаха, — может быть, вы окажетесь счастливыми!» (К., 3: 125). И еще:
«…бог позволил прибыль в торговле, а лихву запретил… Верующие,
бойтесь бога и оставьте то, что достается вам лихвой, если вы
верующие. Если не сделаете того, то знайте, что у бога и посланника
его война с вами. Но если вы покаетесь, то в ваших руках останется
капитал» (2:276, 278-279). Итак, эта «война», по существу, не шла
дальше некоторого ограничения ростовщичества. И неудивительно, что
ростовщичество в Аравии и других мусульманских странах при арабских
халифах и позднее продолжало существовать, хотя порой и в скрытых
формах. А в XX веке в Саудовской Аравии, на территории которой
находятся Мекка и Медина, получило развитие и банковское дело. Как
отмечается в справочнике «Саудовская Аравия», «под влиянием запрета,
наложенного Кораном на ростовщичество… саудовские банки не
выплачивают и не взимают процентов. Однако они получают «комиссионные»
за обслуживание, которые составляют от 7 до 8,5 % в зависимости от
типа займа и его целевого назначения. На срочные вклады и
сберегательные счета начисляются «комиссионные» в пределах 3,5 —
5%»[Саудовская Аравия (справочник). М., 1980, с. 188.]. Есть в этом
государстве «Исламский банк развития». А правящий клан Саудовского
королевства является вкладчиком многомиллиардных сумм в банках
Соединенных Штатов Америки и других капиталистических стран. Банки
существуют теперь и в таких мусульманских государствах, как Пакистан и

Иран.
Имущественное и социальное неравенство сохранялось как среди
мухаджиров, так и среди ансаров и других членов мединского
объединения. И трудности, которые они испытывали, оказывались разными
для семей с неодинаковым достатком, различными материальными
возможностями и положением в новом объединении. Конечно, всех
мухаджиров в той или иной мере связывал факт их переселения, а также
то, что все они признавали Мухаммеда не только юридическим главой
своего объединения, но и выразителем близких им духовных интересов. В
известной мере последнее относилось и к ансарам. Однако много ли
общего, помимо отмеченного, было у малоимущих мухаджиров и ансаров,
например, с богатым купцом Абу Бекром (Абу Бакр), выдавшим свою
десятилетнюю дочь Аишу за пятидесятилетнего Мухаммеда и занимавшим в
новом объединении видное положение?
Все это осложняло жизнь мединского объединения, так или иначе
отражаясь и на его культе. Примером может служить построенная в Медине
бедной, неимущей частью верующих покрытая крышей мечеть (масджид), в
которой они укрывались от дождя и зимней стужи. Мечети в Аравии тогда
строились без крыш: они представляли собой место, с четырех сторон
обнесенное стеной. Не было в то время и определенной стороны
поклонения молящегося — кыблы (киблы). В Коране говорится, что
молящийся пророк обращал свое лицо в разные стороны неба (2:139).
Храм, построенный, согласно преданию, «для больных и нуждающихся, для
дождливой ночи и зимней ночи»[По арабскому историку и богослову IX-Х
вв. ат-Табари (Annales, ed. М. J. De Goeje, I. Lugduni Batavorum,
1879, p. 1704); Бартольд В.В. Сочинения, т. 6, с. 542.], Коран объявил
мечетью «вреда» и назвал его строителей соперниками и лжецами,
стремящимися вносить «разрыв между верующими». «В ней никогда не
становись на молитву… Бог — не вождь людям нечестивым. Здание их,
которое построили они, до тех пор не перестанет быть недоумением в
сердцах их, пока сердца их не будут истерзаны» (9:108-111). Лишь
позднее, когда ислам распространился и на севере, стали строиться
мечети, как правило, крытые и даже отапливаемые.
Этот пример может служить наглядной иллюстрацией того, что в
раннем исламе многое было иным, чем сейчас. Вообще, как известно,
религиозные верования, хотя и в фантастической форме, отражают
действительность и подвержены изменениям в соответствии с новой
исторической обстановкой.
Однако было бы неправильно упускать из вида и то, что объединяло
мухаджиров, да и в той или иной мере разделявших их участь ансаров.
Ведь тот же названный выше Абу Бекр, как и его зять, да и большинство
мухаджиров не могли не понимать, что, израсходовав средства,
привезенные из Мекки, они попадут в весьма незавидное положение, если
не сумеют найти себе другого занятия, иного выхода. В числе ансаров
были люди, помогавшие мухаджирам, безвозмездно предоставлявшие им свои
дома, подсобные помещения, продукты. Но сколько же можно было
рассчитывать на подобную благотворительность? Да и разве борьба с
Меккой окончилась — не она ли стала одной из главнейших задач
мухаджиров? Не их ли цель — ослабление жречества Каабы, опирающегося
на курейшитскую знать? Не это ли вынудило их уйти из родного дома,
совершить хиджру? Все это не могло не побудить Мухаммеда и его
соратников, стоявших во главе мединской общины, при помощи примкнувших
к ним ансаров встать на путь активных действий против мекканцев.
По преданиям и согласно «Книге жития посланника Аллаха» Ибн
Исхака — Ибн Хишама, мухаджиры начали нападать на торговые караваны
мекканцев, в том числе на отправлявшиеся в запретные (харам) месяцы,
считавшиеся у арабов наиболее безопасными. Это вызывало среди арабов
нарекания, сомнения и ропот. Но мухаджирам надо было во что бы то ни
стало добиться успеха, и поэтому они шли на риск. Расчет оказался
верным: их действия принесли мединской общине немалую добычу и
окрылили ее.
Так, в начале 623 года мухаджирам удалось ограбить караван
курейшитов, вышедший в запретном месяце раджабе из Мекки в Сирию.
Особенно удачным для мухаджиров во главе с Мухаммедом стало нападение,
совершенное в марте 624 года, приходившемся также на запретный месяц,
на этот раз — рамадан (рамазан). Абу Суфйан, возглавлявший караван,
шедший из Сирии в Мекку, узнав о приготовлениях мединцев, сумел
провести его в Мекку через Тихаму, область у побережья Красного моря.
Затребованные им из Мекки наскоро собранные отряды курейшитов
встретились с воинами мухаджиров при Бедре (Бадре), где у источника
пресной воды дорога из Медины соединялась с главным караванным путем.
Мединцам снова повезло. У них было воинов едва ли не вдвое
меньше, чем прибывших из Мекки, но, заняв выгодную позицию, они сумели
одержать решительную победу и захватить ценную добычу и пленных,
которых отпускали в случае, если те принимали Мухаммеда за пророка,
изрекавшего истину; в противном случае с них требовали выкуп.
В «Книге жития посланника Аллаха» Ибн Исхака — Ибн Хишама
сказано, что, когда между мединцами, участвовавшими в сражении при
Бедре, начались споры из-за дележа захваченного, Мухаммеда осенило
«откровение», по которому раздел добычи был предоставлен пророку.
Этому посвящена 8-я сура Корана — «Добыча»: «Они спрашивают тебя о
добыче; скажи: «Добыча в распоряжении Аллаха и его посланника. Бойтесь
Аллаха; будьте мирны между собою: повинуйтесь Аллаху и его посланнику,
если вы стали верующими», А 42-й аят этой же суры уточняет, что «из
всего что ни берете вы в добычу, пятая часть богу, посланнику и
родственникам его, и сиротам, и бедным, и путнику…».
Как можно судить по Корану, земледельческое население Медины не
было склонно к участию в такого рода набегах и военных операциях
мухаджиров. Очевидным откликом на их сопротивление этому являются
некоторые аяты 2-й суры Корана — «Корова» («аль-Бакара»), в которых на
них произведен определенный нажим: «Предписано вам сражение, а оно
ненавистно для вас. И может быть, вы ненавидите что-нибудь, а оно для
вас благо, и может быть, вы любите что-нибудь, а оно для вас зло, —
поистине, Аллах знает, а вы не знаете!» (К., 2:212-213).
Смущало многих и то, что военные акции, как мы уже знаем,
проводились в запретные месяцы, то есть в месяцы, которые почитались
арабами-многобожниками, а затем и в исламе как священные. Из них
рамадан считается месяцем поста, в который Аллах впервые ниспослал
«откровение», то есть часть Корана Мухаммеду, а раджаб — месяцем, в
27-ю ночь которого пророк совершил мгновенное путешествие из Мекки в
Иерусалим (аль-Кудс) и оттуда на седьмое небо, к престолу Аллаха: по
этому поводу в исламе позднее был установлен ежегодный праздник
«вознесения» или «восхождения» (мирадж, раджаб-байрам).

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

из ангелов и из людей» (К., 22:74). А в суре 21 читаем другое. Аллах
говорит своему посланнику: «И до тебя мы посылали только людей,
которым внушали… Мы не наделяли их телом, при котором они не ели бы
пищи, и не были они вечными» (21:7-8).
Для периода возникновения ислама, связанного с необходимостью
постоянного сопротивления арабов агрессивным вторжениям чужеземцев на
их земли, вторжениям не только военным, но и мирным, в том числе и
проповедническим, миссионерским, характерно содержащееся в Коране
напоминание, что «каждый посланник, какого ни посылали мы (Аллах. —
Л.К.), говорил на языке своего народа, для того, чтобы говорить
понятно им» (14:4), то есть тем, к которым он обращался.
Место, отведенное в сурах Корана разным пророкам, неодинаково.
Есть такие, как Йусуф, рассказ о котором занимает целую суру (12), о
других же пророках упоминается лишь вскользь, например об аль-Иасе
(6:86; 38:48)[Г.С. Саблуков под этим именем, которое он
транскрибировал как Альясаг (аль-Ясаг), усматривал праведника и
пророка, соответствующего библейскому Елисею (евр. Елиша).] и
Зу-ль-Кифле — «Обладателе доли» (21:81; 38:48). Название целой суры
тем или другим именем также не всегда показатель того, что она
посвящена именно этому лицу, его жизни, образу. Так, в суре 31 —
«Лукман» это имя названо всего два раза, в 11-ми 12-м аятах, а далее,
до аята 18, с перебоями в аятах 13 и 14, изложено его обращение к
сыну, проникнутое подлинным лиризмом. В суре всего 34 аята, но из них
именно это краткое обращение остается в памяти, неся на себе печать
откровенной исповеди человека, чувства и помыслы которого хотя и
связаны с религией, с необходимостью исполнения предписаний ислама, но
не заглушили искренней любви к сыну, теплых отцовских чувств. Лукмад
хочет воспитать сына человеком мужественным, твердым при выполнении
своего долга, не кичливым, честным и скромным. «О сынок мой! — так
нежно начинает свое обращение Лукман. — Не придавай Аллаху
сотоварищей… Выстаивай молитву, побуждай к благому, удерживай от
запретного и терпи то, что тебя постигло, — ведь это из твердости в
делах. Не криви свою щеку пред людьми и не ходи по земле горделиво.
Поистине, Аллах не любит всяких гордецов, хвастливых! И соразмеряй
свою походку и понижай свой голос: ведь самый неприятный из голосов —
конечно, голос ослов» (К., 31:12, 16-18).
Имя Лукмана известно арабам с доисламских времен, о его таланте,
долголетии и мудрости сложены многочисленные сказания, о нем говорится
в многочисленных произведениях письменной литературы и фольклора, с
его именем связывают многие изречения, пословицы, басни. Он же на
Среднем Востоке и у народов Средней Азии прославлен как искусный
лекарь, целитель, врач — Лукман-хаким. В Коране сказано, что Аллах
«даровал Лукману мудрость» (31:11).
Академик Крачковский в своих примечаниях к переводу Корана
написал, что аяты с именем Лукмана в 31-й суре, «по всей вероятности,
[это-] цитаты с монотеистической обработкой», а аяты «13-14 — вставка
— переход речи к Аллаху. Может быть, раньше [они шли] за 18
стихом…»[Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского, с. 579.].
Главное здесь — в наличии в числе почитаемых в Коране лиц древнего
арабского образа, наделенного мудростью. Это еще одно доказательство
того, что в идейной борьбе, происходившей в период составления этой
книги, в нее были включены рассказы как о сторонниках и защитниках
ислама (безотносительно к тому, имели они исторических прототипов или
нет), так и те персонажи, образы которых являлись признанными и
любимыми в арабских племенах Древней Аравии.
В большинстве других аятов суры «Лукман» — обычные для Корана
мотивы, нет и той непосредственности, искренности, что в обращении
мудреца к своему сыну. Напротив, тут встречаем угрозы и мстительность.
Вот-де не все еще уверовали, «и среди людей есть такой, который
препирается относительно Аллаха… Пусть не печалит тебя его неверие.
К нам (к Аллаху. — Л.К.) их возвращение, и мы сообщим им о том, что
они совершили… Мы дадим им немного попользоваться (свободой,
вольномыслием. — Л.К.), а потом вынудим их к мучительному наказанию»
(К., 31:19, 22-23).
Арабы, жители полуострова, с трех сторон омываемого морями и
океаном, — одни из самых древних моряков, кораблестроителей и
ирригаторов, а также строителей плотин и каналов. Еще в доисламское
время арабские мореплаватели предпринимали далекие плавания, были
известны по всему восточному побережью Африки и на прилегающих
островах, а также по побережьям Персидского залива, Ирана, Индии,
Цейлона, вплоть до Китая, где около 300 года н. э. арабские купцы
образовали торговую колонию в Кантоне. Тогда же арабы вели морскую
торговлю через Цейлон с Суматрой, Индонезией. Торговали рабами,
шелком-сырцом и шелковыми изделиями, золотом, серебром, ценными
породами дерева, пряностями; всемирную славу приобрели вывозившиеся в
больших количествах из Южной Аравии ладан и мирра.
Осложняли и мешали развитию регулярной торговли войны, особенно
те, что велись между крупнейшими державами Ближнего Востока —
Византией и Ираном, каждая из которых стремилась обеспечить себе
господство во всех смежных регионах, в том числе на севере и юге
Аравийского полуострова. Прав современный исследователь Т.А.
Шумовский, заявляя, что «длительные ожесточенные войны на
многострадальной земле Йемена и Хадрамаута создали состояние
постоянной опасности для иноземных судов, заходивших в южноарабские
порты, и для караванов, переправлявших ценные товары из Адена в страны
Средиземноморья. Жизнь купцов и сохранность товаров на территории
беспокойной страны оказывались под угрозой безнаказанного применения
насилия. Портовое хозяйство страдало от перехода власти из рук в руки,
нормальная деятельность всемирно известных портов была парализована.
Коренной принцип здоровых экономических связей между народами,
провозглашенный еще в древней Вавилонии, — безопасность торговых
путей, — оказался нарушенным»[Ахмад ибн Маджид. Книга польз об основах
и правилах морской науки. Арабская морская энциклопедия XV в.
(Введение). М., 1985, т. 1, с. 57.].
Этот процесс еще в середине прошлого века привлек внимание
основоположников марксизма. Ф. Энгельс в письме К. Марксу около 26 мая
1853 года писал: «По поводу великого арабского нашествия, о котором мы

говорили раньше, выясняется, что бедуины, подобно монголам,
периодически совершали нашествия, что Ассирийское и Вавилонское
царства были основаны бедуинскими племенами на том же самом месте, где
впоследствии возник Багдадский халифат… Таким образом, мусульманское
нашествие в значительной степени утрачивает характер чего-то
особенного». И дальше, характеризуя положение у арабов юго-западной
части Аравийского полуострова, Энгельс продолжал: «Там, где арабы жили
оседло, на юго-западе, — они были, видимо, таким же цивилизованным
народом, как египтяне, ассирийцы и т. д.; это доказывают их
архитектурные сооружения. Это также многое объясняет в мусульманском
нашествии»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 28, с. 209-210.].
Отвечая Ф. Энгельсу на это письмо, К. Маркс 2 июня 1853 года в
свою очередь указал на важные моменты происходившего процесса и
некоторые общие закономерности. «Между прочим: 1) У всех восточных
племен можно проследить с самого начала истории общее соотношение
между оседлостью одной части их и продолжающимся кочевничеством другой
части. 2) Во времена Мухаммеда торговый путь из Европы в Азию сильно
изменился, и города Аравии, принимавшие ранее большое участие в
торговле с Индией и т. д., находились в торговом отношении в упадке;
это, конечно, также дало толчок»[Там же, с. 214.].
Письмо К. Маркса вскоре же вызвало ответ Ф. Энгельса, детальная
аргументация которого полностью подтверждена современными данными. В
частности, Ф. Энгельс отметил: «Плодородие земли достигалось
искусственным способом, и оно немедленно исчезало, когда оросительная
система приходила в упадок; этим объясняется тот непонятный иначе
факт, что целые области, прежде прекрасно возделанные, теперь
заброшены и пустынны (Пальмира, Петра, развалины в Йемене и ряд
местностей в Египте, Персии и Индостане). Этим объясняется и тот факт,
что достаточно бывало одной опустошительной войны, чтобы обезлюдить
страну и уничтожить ее цивилизацию на сотни лет. К этому же разряду
явлений относится, по моему мнению, и уничтожение южноарабской
торговли в период, предшествующий Мухаммеду, которое ты совершенно
справедливо считаешь одним из важнейших моментов мусульманской
революции. Я недостаточно хорошо знаком с историей торговли шести
первых столетий христианской эры, чтобы быть в состоянии судить,
насколько именно общие, мировые материальные условия заставили
предпочесть торговый путь через Персию к Черному морю и через
Персидский залив в Сирию и Малую Азию торговому пути через Красное
море. Но во всяком случае немалую роль играло то, что в упорядоченном
персидском царстве Сасанидов караваны ходили сравнительно безопасно, в
то время как Йемен с 200 до 600 г. почти постоянно находился в
порабощении у абиссинцев, которые завоевывали и грабили страну. Города
Южной Аравии, находившиеся еще в римские времена в цветущем состоянии,
в VII в. представляли собой пустынные груды развалин»[Маркс К.,
Энгельс Ф. Соч., т. 28, с. 221-222.].
Здесь же, сославшись на Коран и «арабского историка Новаири», то
есть имея в виду, очевидно, пятую часть 30-томной (или, точнее,
31-томной) энциклопедии «Нихайат аль-араб фи фунун аль-адаб» («Предел
желаний в отношении отраслей образованности») знаменитого историка и
юриста эпохи владычества мамлюков в Египте Шихабаддина Ахмеда
ан-Новаири (ан-Нувайри; 1279-1332)[Переводы отрывков из энциклопедии
Новаири в XIX в. публиковались в европейских востоковедческих
изданиях: Wustenfeld F. Geschichtschreiber der Araber und ihre Werke.
Gottingen, 1882, S. 166-167. Арабский текст произведения Новаири издан
в Каире в 18 частях в 1925-1955 гг. Исторический материал, охваченный
Новаири, доведен им до 1331 г., то есть обрывается всего за год до его
смерти.], Ф. Энгельс отметил, что жившие по соседству с Южной Аравией
«бедуины за эти 500 лет (то есть с VII по XI в. включительно, о
которых писал Новаири. — Л.К.) создали чисто мифические, сказочные
легенды об их происхождении…»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 28, с.
222.].
Но, конечно, мифология не вытеснила историческую память народа,
его наблюдения и опыт. И в новых условиях первой половины VII века все
это пригодилось ему. Так, когда в 639-640 годах из-за жестокой засухи
в Сирии и Аравии, в Хиджазе, в том числе в Мекке и Медине, начался
голод, то для быстрейшей переброски египетской пшеницы был не только
использован водный путь, но в этих же целях восстановлен древний
затянутый песками канал, соединявший Нил с Красным морем.
Сохранившаяся переписка между халифом Омаром ибн аль-Хаттабом и его
египетским наместником хотя и передана в пересказах предания, в
хадисах, но тем не менее свидетельствует об осведомленности обеих
сторон, как следовало наладить это неотложное дело. Завоевателями для
этих целей были привлечены египтяне, в том числе копты. Был вырыт
«канал, который на окраине ал-Фустата и который называют Каналом эмира
верующих». Он прошел «от Нила до ал-Кулзума и… поплыли по каналу
суда», на которых переправляли «что хотели из съестных припасов в
Медину и Мекку»[Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам. Завоевание Египта,
ал-Магриба и ал-Андалуса, с. 182.]. Переслано было столько продуктов,
что завоеватель Египта Амр ибн аль-Ас даже счел уместным предупредить
халифа Омара, что обеспеченность хлебом может снизить приток из
Хиджаза воинов на войны, которые Халифат разворачивал вне Аравии под
знаменами войны за веру — джихада. «О эмир верующих! — сказал Амр, —
когда жители Хиджаза получат съестные припасы Египта и его плоды в
сочетании со здоровым (климатом) Хиджаза, они не будут спешить на
джихад». Умар ответил: «Я сделаю следующее: по этому морю будут
перевозить только долю жителей Медины и Мекки»[Там же, с. 183.].
Словом, даже помощь голодающим сообразовывалась с политическими и
военными задачами, на страже которых стояли халиф Омар и его
исполнительные соратники. Целями военной экспансии определялись и
другие их решения, вроде запрета воинам из арабов приобретать и
обрабатывать землю в Египте и других странах, которые они
завоевали[См. там же, с. 180-181.].
В Коран, книгу небесную, «несотворенную», естественно, столь
«земные» признания, как правило, не включались. Поэтому хотя в нем
есть заявления о том, что Аллах «дает на службу вам корабли, чтобы
они, по его велению, плавали в море; дает на службу вам реки» (14:37),
но нигде нет речи о развитии человеческих знаний, трудовой сноровки. И
даже сказанное об Аллахе в 97-м аяте 6-й суры: «Он поставил звезды для
вас для того, чтобы по ним вы во время темноты на суше и на море
узнавали прямой путь», — есть констатация данных, которыми
руководствовался в своей повседневной практике не только моряк, ведший
корабль ночью, в темноте, но и любой каравановожатый или пастух,
перегонявший стадо. Могло им помогать в этом и наблюдение за «горными

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

евангелий и Корана — как лжи, по-видимому, к концу Х и особенно в
XI-XII веках становится широко известным на Ближнем и Среднем Востоке.
В Иране в это время защитники мусульманской ортодоксии приписывают
такие представления сектантам-карматам Бахрейна с целью обличения и
преследования сторонников этого широкого, в основе своей
антифеодального движения.
В «Сиасет-намэ» — книге о правлении, приписываемой везиру Низам
аль-мульку, рассказывается, что предводители карматов, оказавшись в
Ираке, в Лахсе, «бросили в поле и осквернили все имевшиеся списки
Торы, Евангелия и Корана. Бу-Тахир (предводитель карматов Абу Тахир
Сулейман. — Л.К.) говорил: «Три лица принесли порчу людям: пастух,
лекарь и погонщик верблюдов»[Сиасет-намэ. Книга о правлении вазира XI
столетия Низам аль-мулька. М.-Л., 1949, с. 222. Ср.: Sadek V.
Ateisticky proud «De tribus impostoribus» a arabska filosofie. — Novy
Orient (Praha), 1962, э 9, с. 198-199; Сагадеев А.В. Ибн-Рушд
(Аверроэс). М., 1973, с. 154-167.]. Здесь, как и в позднейшем
западноевропейском трактате «О трех обманщиках», под обманщиками
подразумевались Моисей («пастух»), Иисус («лекарь») и Мухаммед
(«погонщик верблюдов»). Естественно, что в произведении, созданном в
средневековом Иране, особое значение было придано посланнику Аллаха.
Развившееся в борьбе против свободомыслия, а также против
мутазилитов и иных «ересей» схоластическое мусульманское богословие —
калам (приверженцы его ставили целью словесное обсуждение и логическое
подкрепление положений ислама) жестоко расправлялось с каждым, кто был
не согласен с официальной догматикой, в частности, высказывался против
догмата о несотворенности Корана. По толкованию Абу Ханифы (ум. в 767
г.) — главы наиболее распространенного религиозно-юридического толка
(мазхаб) суннитского ислама, Коран «пред творцом не есть
сотворенное»[Так якобы ответил Абу Ханифа на вопросы, заданные ему
христианином в присутствии халифа Харун ар-Рашида. Эти «ответы» в
целях прославления Абу Ханифы и халифа до Октябрьской революции не раз
издавались ив нашей стране. См.: Фауз ан-наджат («Спасительный путь»).
Казань, 1840, с. 47; есть также казанское издание 1888 г.]. Согласно
учению ханифитов, «тот, кто говорит, что Коран сотворен, — кафир», то
есть неверный. А получить название кафира там, где ислам являлся
государственной религией, было равносильно объявлению вне закона.
В Коране говорится, будто «нет зерна во мраке земли, нет былинки,
ни свежей, ни сухой, которые не были бы означены» в нем (6:59). На его
же страницах читаем, что Коран ниспослан в «объяснение всех вещей, в
руководство, милость, благовестие покорным», мусульманам (16:91); в
нем «не выдуманный рассказ, а подтверждение открытого до него,
истолкование всем вещам…» (12: 111). На этом основании в исламе было
развито положение, что вообще вся мудрость и совершенство — в Коране,
а поэтому якобы никакие произведения, кроме него, не могут быть
ценимы. Эта мысль, с помощью которой богословие пыталось обесценить
мысли и дела человеческие, одержать верх над наукой и прогрессом,
обобщена, например, Бади аз-Заманом аль-Хамадани (ум. в 1007/1008 г.)
в следующем поучении:
«Начни изучение Корана; затем перейди к тафсиру: бог будет при
этом тебе помогать. Не позволяй себя отвлекать от того, что я тебе
здесь предписываю, этими книгами-мучениями, потому что это было бы
пустым расточительством времени, так как не страшна никакая мука,
которая не указана в Коране».
Это положение отстаивается и в работах мусульманских богословов
реформистского направления. «Коран, если бы он был даже и сомнительным
свидетелем, — писал один из них, — ни один мусульманин… не имеет
права обвинять в ошибках»[Abdelkader Hadj Hamou. L’lslam est-il
immuable? — Mercure de Fiance, 1930. t. CCXIX, N 765, p. 606.]. В
связи с этим нельзя не признать справедливым возражение австрийского
исследователя X. Готшалка, сделанное им по поводу работы о
средневековом исламе, изданной в Чикаго в 1946 и 1947 годах. X.
Готшалк пишет, что в «рамках ислама критика Корана невозможна»[Wiener
Zeitschrift fur die Kunde des Morgenlandes. Bd. 51 Heft 4. Wien, 1952
S. 324.]. Когда в 1926 году видный египетский ученый и писатель Таха
Хусейн (1889-1973) выступил с книгой о древнеарабской поэзии
(«Фи-ш-шир аль-джахили»), из которой следовало, что он смотрит на
Коран не как на «ниспосланное с неба откровение», а как на сочинение
араба Мухаммеда и, считаясь с данными науки, высказывает сомнение в
историческом существовании Ибрахима (Авраама) и Исмаила, то на него
тотчас ополчились защитники мусульманской традиции, всячески понося
его труды в печати[Нападки на Таха Хусейна рассмотрены в работе И.Ю.
Крачковского «Таха Хусейн о доисламской поэзии арабов и его критики».
— См.: Избранные сочинения. М.-Л., 1956, т. 3, с. 189-222.]. Книга
Таха Хусейна, написанная с позиции сравнительно робкой
рационалистической критики, изображалась как одна из «опор неверия»,
предназначенная «для сокрушения религии».
Прошло немало лет, прежде чем лучшее, что содержит обширное
научное и литературное наследство Таха Хусейна, стало получать
заслуженное широкое признание. Еще в 1914 году он защитил диссертацию
о любимом поэте — Абу-ль-Аля аль-Маарри, и «это была первая докторская
диссертация во всем арабском мире»[Лука А. Таха Хусейн и европейская
культура. — Культуры — диалог народов мира. Культура народов Востока.
— Unesco, 1985, э 3, с. 27.]. Незадолго до кончины Таха Хусейн в
октябре 1973 года был удостоен премии Организации Объединенных Наций
«За защиту прав человека». Как пишет его современный египетский
биограф, «наблюдая в течение всей жизни великий спор XX в. между
современностью и традицией, Т. Хусейн способствовал развенчанию мифа о
извечном конфликте культур Востока и Запада, убедившись на собственном
опыте в том, что они являются составными элементами всей культуры
человечества»[Там же, с. 37.].
Конечно, под влиянием изменений в общественной жизни в наше время
выдвигаются новые истолкования религиозных догматов и обрядов. При
этом обнаруживается как сила секуляризационных процессов, так и
противостоящих им стремлений дальнейшего использования ислама в
политической жизни. Естественно, что эта картина приобретает немало
оттенков, каждый раз завися от конкретных исторических условий страны,
государства, для которого она стала характерной.

Изучение, издания и переводы Корана

Итак, Коран по представлению мусульман — книга предвечная,
боговдохновенная, «слово Аллаха». Об этом можно прочитать на страницах
самого Корана, в котором данная особенность связывает его с древней
традицией «безавторской» литературы, восходящей к таким произведениям,
как Библия и Авеста.
При составлении и редактировании Корана сохранение этой традиции,
очевидно, произошло под влиянием необходимости поддержания высшей
категории авторитета Аллаха, культ которого вышел за пределы древнего
пантеона арабов и занял место первого и единственного бога, как
провозглашено в шахада — «символе веры» ислама: «Нет божества, кроме
Аллаха» — «Ля илях илла ллах».
Эта особенность неоднократно разъяснялась в работах исламоведов,
писавших о Коране, а также в комментариях и статьях его переводчиков,
особенно тех, кто подолгу жил в странах распространения ислама. Так,
арабист и иранист, автор арабско-французского словаря, издатель,
исследователь и переводчик персидских классиков Манучихри и Саади,
драгоман[Драгоман (франц., от арабск, тарджуман — переводчик) —
переводчик при дипломатических представительствах и консульствах,
главным образом в странах Востока.] при французском посольстве в Иране
Альбин де Биберштейн-Казимирский (1808-1887) во вступительной статье к
переводу Корана, сделанному им с арабского языка на французский,
писал: «…Коран не представляет нам почти никаких указаний на жизнь и
особу арабского пророка. Это отстранение вообще видно во всем Коране;
это слово божие, сказанное Магомету и переданное его устами народу
арабскому. Приводя текст Корана, магометанин никогда не скажет:
«Магомет говорит», но «бог, всевышний говорит»; поэтому нельзя и
ждать, чтоб бог изъяснял согражданам Магомета подробности о его семье,
происхождении и приключениях в его жизни»[Коран Магомета. Переведенный
с арабского на франц. Казимирским с примеч. и жизнеописанием Магомета.
М., 1864, с. III.].
Однако признание этого факта не помешало Казимирскому свой
перевод назвать в нарушение догмата несотворенности Корана так, будто
это произведение авторское, принадлежащее одному лицу: «Mahomet. Le
Koran…» Соответственно озаглавлены и его русские переводы К.
Николаева, которые выдержали в России пять изданий — 1864, 1865, 1876,
1880 и 1901 годов: «Коран Магомета. Переведенный с арабского на
французский переводчиком французского посольства в Персии Казимирским,
с примечаниями и жизнеописанием Магомета. С французского перевел К.
Николаев»[Дополнен и несколько изменен титул лишь в издании 1901 г., в
котором читаем: «Новый перевод, сделанный с арабского текста М.
Казимирским, переводчиком при французском посольстве в Персии. Новое
издание, пересмотренное, исправленное и дополненное новыми
примечаниями. Перевод с французского А. Николаева». На поверку это
издание в основном лишь слегка отредактировано, но часто далеко не
лучшим образом. Это видно уже из титульного листа, где Альбин
Казимирский написан с инициалом «М.», а К. Николаев превратился в А.
Николаева. Впрочем, путаница с инициалом «М.» произошла и в новейшем
французском переиздании перевода А. Казимирского, озаглавленном более
строго: «Le Coran. Traduction et notes par М. (!) Kazimirski…» (P.,
1980). В рецензии на это издание, в котором принял участие востоковед
М. Родинсон, немецкий арабист К. Рудольф привел биографические данные
А. Биберштейна-Казимирского, родившегося близ Люблина и, еще будучи
школьником, эмигрировавшего из Польши. Выясняется также, что путаница
с его инициалом имела место и в других зарубежных изданиях, в том
числе вышедших до русского 1901 г.: по-видимому, не зная имени,
издатели ставили нейтральное «М.», которое на титуле французской книги
можно прочитать и как «Monsieur» — сударь, господин. (OLZ, Berlin, 80
(1985), 1, S. 48-49).].
Перевод Казимирского в этом смысле не уникален. Вот заголовки
книг трех его предшественников на том же поприще. Прежде всего,
перевод на английский язык арабиста Джорджа Сэйла (1680-1736): «The
Koran commonly called the Alcoran of Mohammed: translated into English
immediately from the original Arabic… by G. Sale, London, 1734»
(«Коран, обычно называемый Алкоран Мохаммедов: переведен на английский
непосредственно с арабского оригинала… Дж. Сэйлом. Лондон, 1734»). В
русском переводе, однако, оговорка «обычно называемый» снята и книга
названа утвердительно: «Ал Коран Магомедов, переведенный с арабского
языка на английский… Георгием Сейлем. С английского на российский
перевел Алексей Колмаков, ч. I-II. Спб., 1792».
А вот заглавие немецкого перевода Фр. Бойзена: «Der Koran oder
das Gesetz fur die Muselmanner durch Muhammed, den Sohn Abdallah…
unmittelbar aus dem Arabischen ubersetzt… v. Fr. Eb. Boysen. Halle,
1773» («Коран или Закон, данный мусульманам Мухаммедом, сыном
Абдаллаха… непосредственно переведенный с арабского… Фр. Е.
Бойзеном. Галле, 1775»).
А.С. Пушкин, создавая свои незабываемые «Подражания Корану»,
пользовался переводом, называвшимся «Книга Аль-Коран аравлянина
Магомета, который в шестом (!) столетии выдал оную за ниспосланную к
нему с небес, себя же последним и величайшим из пророков божьих». В
книге две части, в каждой из которых сказано, что она «перевод с
аравского на французский язык Андрея дю-Рюэра-де-ла-Гард-Малезера».
Сообщено также, что она «печатана в Амстердаме и Лейпциге в 1770 году,
по российски же переложена, Московского наместничества, Клинской
округи, в сельце Михалеве 1790. В Санктпетербурге, в типографии
Горного Училища 1790 года». Перевел ее с французского видный русский
драматург и переводчик, член Российской академии М.И. Веревкин
(1732-1796).
Следует отметить, что Пушкин не поддался влиянию ни заголовка
перевода А. Дю Рие (Andre Du Ryer), ни приложенной к нему статьи
«Житие лжепророка Магомета вкратце», написанной библиотекарем Сорбонны
аббатом Ладвокатом, и заметил важнейшую особенность Корана как книги,
где «в подлиннике Алла везде говорит от своего имени, а о Магомете
упоминается только во втором или третьем лице»[Пушкин А.С. Собрание
сочинений. М., 1974, т. 1, с. 252.].
Анализ источников подтверждает, что традиция истолкования Корана
как авторского произведения последнего мусульманского пророка
утверждалась прежде всего не на Востоке, а в Западной Европе, едва ли
не ранее всего в католической среде, в миссионерских обличительных
целях. Так повелось с периода распада Кордовского халифата и успехов
реконкисты — отвоевания народами Пиренейского полуострова земель,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

В этой суре Аллах говорит: «Мы взяли договор с сынов Исраила и
послали к ним пророков. Всякий раз, как приходил к ним посол с тем,
что не любили их души, — одних они сочли лжецами, а других избивают. И
они думали, что не будет напасти, и были слепы и глухи. Потом
обратился к ним Аллах, потом (вновь. — Л.К.) были слепы и глухи многие
из них; а Аллах видит то, что они делают!» (К., 5:74-75).
Знание, видение Аллахом того, что делается людьми на земле,
важно, как оказывается, и для подведения своего рода социального
баланса, сохранения, если прибегнуть к современной терминологии,
классового мира. Ибо, согласно Корану, «если бы уширил Аллах удел
своим рабам, они возмутились бы на земле, но он низводит (свои блага
не щедро. — Л.К.) по мере, как пожелает: ведь он о своих рабах
сведущий, видящий!» (К., 42:26).
О зрении и слухе Аллаха Коран напоминает и в чисто
конфессиональных целях, с точки зрения ревностного соблюдения молитв —
салата, намаза. Так, читаем: «И полагайся на славного, милосердного,
который видит тебя, когда ты встаешь (на молитву. — Л.К.), и как
обращаешься среди поклоняющихся. Ведь он -слышащий, знающий!» (К.,
26:217-220). В 12-й суре Корана, где изложен арабский вариант
известного сказания об Йусуфе, Аллах, услышав обращенные к нему слова
юноши, что «темница мне милее того, к чему меня призывают», дал ему
силы противостоять соблазну прелюбодеяния. Он «отвратил от него их
козни (попытки влюбившейся в Йусуфа жены его египетского хозяина,
которому он был продан братьями, совратить его. — Л.К.). Поистине, он
— слышащий, знающий!» (К., 12:33-34). Кстати, кораническая версия
этого рассказа легла в основу сюжета многих художественных
произведений о Йусуфе, созданных в последующие века классиками Востока
(одно из них — поэма «Юсуф и Зулейха» до недавнего времени
приписывалась гению персидской и мировой поэзии Фирдоуси (ок.
934-1030), другая одноименная поэма, написанная в 1409 году в городе
Балхе на староузбекском языке, принадлежит поэту Дурбеку.
Антропоморфные свойства Аллаха в Коране предстают и как доводы
против козней шайтана, сатаны. Так, читаем: «А если постигает тебя от
сатаны какое-нибудь наваждение, то ищи убежища у Аллаха: ведь он —
слышащий, ведающий!» (К., 7:199). Слух бога — гарантия правильности
его суда: «Аллах решает во истине, а те, которых они (многобожники. —
Л.К.) призывают вместо него, не решают ничего. Поистине, Аллах —
слушающий, видящий!» (К., 40:21).
Исключительное место среди свойств Аллаха отведено его слову,
«речи господней». «Он — зиждитель небес и земли, и когда определит
быть чему, только скажет тому: «Будь!» — и оно получает бытие»
(2:111). Такова и история Земли и всей Вселенной: «Он тот, кто
сотворил небеса и землю, истинно, в то время, когда он сказал: «Будь!»
и они получили бытие» (6:72).
Еще анализировавшая терминологию Корана К.С. Кашталева отметила,
что «религиозные свидетели понимаются Кораном прежде всего как
очевидцы откровения, или данного непосредственно богом (пророку), или
через пророка (верующим). Их слова рассматриваются как показания
очевидцев и, следовательно, имеют всю силу свидетельского
показания»[Кашталева К. О термине «шахида» в Коране. — Доклады
Академии наук СССР, серия В. Л., 1927, с. 120.]. И в числе отличий
некоторых из них — то, что с ними говорил Аллах. Об этом в Коране
читаем: «Вот — посланники! Одним мы дали преимущество перед другими.
Из них были такие, с которыми говорил Аллах и вознес некоторых из них
степенями» (К., 2:254). Так, Аллах говорил с Мусой, своим посланником.
«И обещали мы (Аллах. — Л.К.) Мусе тридцать ночей и завершили их
десятью. И свершился срок господа твоего в сорок ночей… И когда
пришел Муса к назначенному нами сроку и беседовал с ним господь, он
сказал: «Господи! Дай мне посмотреть на тебя». Он сказал: «Ты меня не
увидишь, но посмотри на гору; если она удержится на своем месте, то ты
меня увидишь». А когда открылся его господь горе, он обратил ее в
прах, и пал Муса пораженным» (К., 7:138- 139). Столь грозен был лик
бога, о котором пишут как о нежнейшем и всемилостивейшем. В Коране же
об этой беседе еще сказано, что «Аллах говорил с Мусой разговором»
(К., 4:162), то есть, очевидно, так, как говорят между собой люди!
Разговор Аллаха со своим посланником происходил без свидетелей и
рисуется в Коране как исключение. Были, однако, и недовольные этим. О
них сказано: «Говорят те, которые не знают: «Если бы заговорил с нами
Аллах или пришло бы к нам знамение!» Так говорили и те, которые были
до них…» (К., 2:112). И Коран разъясняет: «С человеком Аллах говорит
не иначе, как только чрез откровение, или из-за завесы; или посылает
посланника и, по своему изволению, открывает ему, что хочет…»
(42:50-51). О «разговоре» с Мусой здесь не упомянуто, но не потому,
что это было «впоследствии», как следует из комментария к этому
аяту[См.: Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского, с. 593.].
Ибо сура 42 считается в основном мекканской (3-го периода), а не
данной до Мусы. А из обстоятельств разговора Аллаха с Мусой следует,
что хотя она велась один на один, но не с глазу на глаз, а из-за
укрытия, когда Аллах находился «позади завесы»!
Хотя письменность у арабов существовала уже давно, тем не менее
большой объем их первой прозаической книги, составлявшейся как «слово
Аллаха», не мог не изумлять их своими размерами, а также
словоохотливостью всевышнего. Так, очевидно, в Коране появилось
объяснение и этой его особенности. «Скажи: «Если бы море было
чернилами для слов господа моего, то иссякло бы море раньше, чем
иссякли слова господа моего, даже если бы добавили еще подобное этому»
(К., 18:109). То же образно передано и в 26-м аяте 31-й суры, где
гиперболизация более внушительна: «Если бы все дерева, какие есть на
земле, сделались бы письменными тростями, и после того это море
(по-видимому, Красное. — Л.К.) обратилось бы в семь морей чернил: то и
тогда (все. — Л.К.) слова божьи не переписаны будут».
Грозной, разрушительной силой обладает не только лицо Аллаха, сам
его вид, но и его слово — Коран. Об этом в Коране же от имени Аллаха
написано: «Если бы мы ниспослали этот Коран на какую-нибудь гору, то
ты увидел бы, как она понизилась бы и распалась бы на части от страха
божия» (59:21).
В спорах, которые в свое время вели мутазилиты, особенно часто

упоминался 17-й аят 69-й суры, где сказано, как восемь ангелов, вместо
обычных четырех, в день, когда «падет падающее, и небо расколется, и
будет оно в тот день слабым… понесут трон господа твоего над
ними…» (К., 69:15-17). И хотя, как мы знаем, в Коране есть аят,
гласящий об Аллахе, как «свете небес и земли», проникающем повсюду, и
еще в нем можно прочитать, что, «куда бы вы ни обратились, там лик
Аллаха» (К., 2:109), но там же содержатся аяты, в которых бог
предупреждает, что оказаться перед его лицом опасно не только
человеку, но и горе. В нем же читаем, что необходимости «стояния
перед» Аллахом или хотя бы нахождения около его «места» боятся (14:17;
79:40-41 и др.). Есть, впрочем, в Коране и аяты, где обещание увидеть
«лик Аллаха» выдано за награду верующим за их доброхотные подношения и
т.п., а их «стремления к лику господа» названы столь существенными,
что должны быть «вознаграждены» (92:19-21). В таких местах Коран порой
поднимается до освещения широких социальных мотивов.
Интересна с этой стороны сура 13, обычно относимая к последнему
мекканскому периоду и частично к мединским «знамениям». Коран говорит
о верующих, которые «выполняют завет Аллаха и не нарушают обещания…
которые терпели, стремясь к лику своего господа, и простаивали
молитву, и давали из того, чем мы их наделили, и тайно и явно, и
отгоняют добром зло. Для этих — воздаяние жилища — сады вечности.
Войдут в них те, кто был праведен из их отцов, и супруг, и их
потомства. И ангелы входят к ним через все двери: «Мир вам за то, что
вы терпели!» И прекрасно воздаяние жилища!» (К., 13:20-24).
Итак, тут стремящиеся увидеть лицо (ваджх) Аллаха, особенно те из
них, кто терпел невзгоды, приглашаются в рай, где им обещается не
только доброе жилище со многими дверями, но и сохранение семейных
привязанностей, если родственники — их отцы, супруги, дети — также
добрые мусульмане.
Эти мотивы, связанные с осуждением ростовщичества, взимания
чрезмерного процента, лихвы, прибыли, есть и в других аятах. Так,
читаем: «Давай же близкому его право, и бедняку, и путнику. Это —
лучше для тех, которые желают лика Аллаха… То, что вы даете с
прибылью, чтобы оно прибавлялось в имуществе людей, — не прибавится
оно у Аллаха. А то, что вы даете из очищения (по-арабски «заката» —
своего рода подоходного налога с мусульман. — Л.К.), желая лика
Аллаха, — это те, которые удваивают» (К., 30:37-38) (свою посмертную
«долю». — Л.К.).
Коран не раз упоминает о руке или руках Аллаха. Так, уже в суре 2
можно прочитать, что в его «руке — благо» и «милость» или «щедрость».
В суре 48, где говорится о тех, кто присягает в верности мусульманской
общине, их клятва изображается с помощью образа: «Рука Аллаха — над их
руками» (К., 48:10). И в суре 5, считающейся последней мединской
главой Корана, передающей весьма острые отношения руководства
мусульманской общины с иудеями, вновь возникает образ рук Аллаха:
«Чтобы их раввинам и книжникам удержать их от их греховных речей и
пожирания ими незаконного… Дурно то, что они делают! И сказали
иудеи: «Рука Аллаха привязана!» (в смысле «Аллах скуп». — Л.К.). У них
руки связаны (по разъяснению И.Ю. Крачковского: это они «явятся на суд
с привязанными к затылку руками». — Л.К.), и прокляты они зато, что
говорили. Нет! Руки у него распростерты: расходует он, как желает…
Мы бросили между ними вражду и ненависть до дня воскресения. Как
только они зажгут огонь для войны, тушит его Аллах. И стремятся они по
земле с нечестием, а Аллах не любит распространяющих нечестие!» (К.,
5:68-69).
О руках Аллаха упоминает Коран и в рассказе о том, как он создал
человека «своими руками» (38:75).
В числе не внешних, но внутренних антропоморфных черт, которыми
Коран характеризует Аллаха, следует назвать хитрость.
«Хитрость во всей своей полноте у Аллаха», — читаем в Коране
(13:42). Аллаха никто не перехитрил. Так, иудеи хитрили против Исы: «И
хитрили они, и хитрил Аллах, а Аллах — лучший из хитрецов» (К., 3:47),
и за ним остался верх. И вот мекканцы, не верящие посланнику Аллаха,
«ухищряются против тебя… чтобы задержать тебя или умертвить, или
изгнать. Они ухищряются, и ухищряется Аллах. А ведь Аллах — лучший из
ухищряющихся!» (К., 8:30).
Один из секретов действенности хитрости Аллаха, по Корану, в том,
что он имеет активных посланников, которым знакомы приемы сведущих
лазутчиков, опережающие ухищрения врагов. «Скажи: «Аллах быстрее
хитростью», — ведь наши посланники записывают ваши хитрости» (К.,
10:22). И эти ухищрения порой крайне жестоки. Вот, например, краткий
рассказ в суре 27 о самудянах и их пророке Салихе. Из них «было в
городе девять человек, которые… распространяли нечестие… Они
замышляли хитрость (против семьи присланного к ним пророка. — Л.К.), и
мы замышляли хитрость, а они и не знали. Посмотри же, каков был конец
их хитрости! Мы погубили их и их народ — всех. И вот — это дома их,
разрушенные за то, что они были несправедливы» (К., 27:49, 51-53).
Итак, девять замыслили зло, а тот, кто знал, погубил «их и их народ —
всех». И погубил, судя по описанию Корана, с помощью разрушительного
землетрясения. Это находит подтверждение и в других аятах о гибели
самудян (см. 7:76, 41:12-16). Похоже, что и в соответствии с моралью
того времени, когда записана эта легенда, она выглядела совсем не
гуманно, чем и вызвана была «компромиссная» фраза: «И спасли мы тех,
которые уверовали и были богобоязненными» (К., 27:54). Однако это
«дополнение» лишь подчеркнуло жестокость «любвеобильного», тут же
продиктовавшего: «Поистине, в этом — знамение для людей, которые
знают!» (К., 27:53).
В одном из подобных рассказов некоторые исследователи хотят
видеть отголосок сказания о Вавилонской башне[Так, Саблуков усматривал
в этом аяте «намек на вавилонское столпотворение» — Коран,
законодательная книга мухаммеданского вероучения. Перевод и приложения
к переводу Саблукова Г. Казань, 1898, с. 45 (приложения). Крачковский
ограничился более нейтральным примечанием: «Общий характер:
Вавилонская башня». — Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского,
с. 555.], но в Коране нет речи о «смешении языков». Это уже знакомая
нам тема — «ухищрение на ухищрявшихся». Читаем: «Ухищрялись те,
которые были до них, и Аллах погубил их здание от оснований. И упала
на них сверху крыша, и постигло их наказание оттуда, откуда они и не
знали» (К., 16:28). И назидание тут очевидное; чужие хитрости для
Аллаха — ничто, ведь их ухищрения для него — «всезнающего» — известны,
и он заранее осведомлен, как и когда с ними покончить!
Таков образ Аллаха в Коране. Это, с одной стороны, милостивый
бог, с другой — суровый судья, жестоко карающий за малейшее ослушание

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Нарушение почти любого возникшего в древности обычая, к которому
привыкли, естественно, вызывало замешательство, смущало, что и
отражено в 214-м аяте той же 2-й суры Корана: «Спрашивают они тебя о
запретном месяце — сражении в нем. Скажи: «Сражение в нем велико, а
отвращение от пути Аллаха, неверие в него и в запретную мечеть (то
есть Каабу Мекки. — Л.К.) и изгнание оттуда ее обитателей (посещавших
этот храм. — Л.К.) — еще больше (греховно. — Л.К.) пред Аллахом: ведь
соблазн — больше, чем убиение!..» Словом, «искушение губительнее
войны», как перевел последнюю фразу Г.С. Саблуков.
Объективную картину этих стычек, сражений получить на основе
Корана и исходящих из него позднейших источников весьма трудно из-за
почти постоянного смешения в них реального и фантастического.
Например, в 8-й суре Корана читаем: «И вот, взывали вы за помощью к
вашему господу, и он ответил вам: «Я поддержу вас тысячью ангелов,
следующих друг за другом!»… Вот он покрыл вас дремотой в знак
безопасности от него и низвел вам с неба воду (дождь. — Л.К.), чтобы
очистить вас ею и удалить от вас мерзость сатаны и чтобы укрепить ваши
сердца и утвердить этим ваши стопы. Вот внушил господь твой ангелам:
«Я — с вами, укрепите тех, которые уверовали! Я брошу в сердца тех,
которые не веровали, страх; бейте же их по шеям, бейте их по всем
пальцам!».. А кто обратит к ним в тот день тыл, если не для поворота к
битве или для присоединения к отряду, тот навлечет на себя гнев
Аллаха. Убежище для него — геенна, и скверно это возвращение! Не вы их
убивали, но Аллах убивал их, и не ты бросил, когда бросил (в врага
копье, стрелу, спекшийся кусок песка. — Л.К.), но Аллах бросил, чтобы
испытать верующих хорошим испытанием от него» (К., 8:9, 11-12, 16-17).
Здесь не только смешение реальных событий и фантазии. Описание
средневековой стычки в аравийской полупустыне переплетено, с одной
стороны, со своего рода тактическими наставлениями, а с другой — с
нагнетанием чувства предопределенности, фатализма, причудливо
соединенного с эгоизмом. Убивая, воин-де выполняет волю высшего
существа, Аллаха, заранее все предусмотревшего и предопределившего,
позаботившегося о нем и на тот случай, если он падет на поле брани.
Тогда, по Корану, убитому не придется ожидать ни воскресения мертвых,
ни страшного суда: он сразу окажется в раю. Это представление, как
вскоре узнаем, использовалось очень часто, во всяком случае оно
высказано не только в Коране, но и развито, расцвечено в последующей
мусульманской литературе.
В Коране читаем: «И никак не считай тех, которые убиты на пути
Аллаха, мертвыми. Нет, живые! Они у своего господа получают удел,
радуясь тому, что даровал им Аллах из своей милости, и ликуют они о
тех (продолжающих сражаться на их стороне. — Л.К.), которые еще не
присоединились к ним, следуя за ними, что над ними нет страха и не
будут они опечалены! Они ликуют о милости от Аллаха, и щедрости, и о
том, что Аллах не губит (что он не прибирает к рукам. — Л.К.) награды
верующих» (К., 3: 163-165).
А вот и своего рода зарисовка того, как подобное поучение
использовалось теми, кто стоял во главе мухаджиров. В «Книге жития
посланника Аллаха» Ибн Исхака — Ибн Хишама из описания битвы при Бедре
узнаем, как после воодушевляющих слов пророка: «Клянусь тем, в чьей
руке душа Мухаммеда, сегодня каждый, кто выступит против врага и из
любви к Аллаху будет убит в сражении, войдет в рай», — один из воинов,
Омейр ибн Алхумам, который в это время ел финики, воскликнул: «Так,
так! значит, между мною и раем находится только смерть от руки этих
людей?» Он бросил прочь финики, схватил свой меч и сражался, пока не
был убит»[Происхождение ислама, с. 107.]. Не раз встречается в
средневековой исламской литературе и образ курейшита Джафара ибн Абу
Талиба, наделенного прозвищем ат-Тайяра, то есть «летающего»: он, мол,
взамен отрубленных рук в сражении в 629 году при Муте получил от
Аллаха крылья, с помощью которых вместе с ангелами летает по раю…
Подобные легенды и в наши дни используются, например, шиитским
духовенством в Иране для «подбадривания» мобилизованных на
истребительную ирако-иранскую войну, подрывающую и истощающую силы
обоих государств. Однако было бы наивно полагать, что не только в
предпоследнем десятилетии XX века, но и в третьем десятилетии VII века
все были готовы к ревностному восприятию веры о немедленном
потустороннем воздаянии, согласны с прославлением войны как дела,
которому Аллах помогает своими ангелами, даже сам направляет руку
воина, бросающего во врага калечащее или несущее смерть оружие. Такое
отношение к войне никогда не выражало и не выражает подлинно народных
убеждений. Не случайно в приведенных выше отрывках из касыды Зухайра,
поэта, современника сражений между мухаджирами Медины и курейшитами
Мекки, война сравнивалась с лютым зверем и с жерновом, перемалывающим
людей. Отсюда становятся понятными нападки на поэтов, содержащиеся в
Коране.
Нет ничего общего, например, между доводами Корана, воспевающего
войну как выполнение божественной воли, желания Аллаха и его
посланника, и словами арабской поэтессы аль-Хансы (Тумадир бинт Амр из
племени сулайм; конец VI века — 664 г.), еще в доисламское время
оплакавшей гибель своих братьев в глубоко гуманных элегиях, стяжавших
бессмертие. В одной из ее элегий читаем:

Вы не скупитесь, глаза, пролейте слезы о нем,
Пусть белые жемчуга текут на платье дождем…
Как щедро ты угощал голодных лютой зимой,
Как часто с бездомным ты своим делился жильем,
Как часто пленных врагов на волю ты отпускал,
Болели раны у них и кровь лилася ручьем.
А сколько мудрых речей народу ты говорил —
Тебя и недруг за них не обвинил бы ни в чем.

(Перевод А. Долининой)

Эти лиричные строки, приоткрывающие горе сестры, лишившейся
брата, принадлежат к числу тех произведений древней арабской
литературы, которые реалистично передают отношение к войне народа —
людей стойких и мужественных, не раз проявлявших подлинный героизм, не

останавливавшихся перед необходимостью преодоления любой трудности.
Знакомясь с народным творчеством, понимаешь, почему в Коране
постоянно встречаются жалобы на то, что его «духовные» наставления не
доходят до людей. А в силу этого, не ограничиваясь религиозными
поучениями, Коран приводит доводы о необходимости соблюдения военной
дисциплины, сплоченности, недопущения расхлябанности, обязательности
четких совместных действий вступивших в битву отрядов. Только при этом
условии исход дела будет решать не численность, а дисциплина,
сноровка, быстрота и воодушевление, стойкость и ярость воинов. Слова,
точно обозначающие эту задачу, вложены в Коране в уста Аллаха: «О
пророк! Побуждай верующих к сражению. Если будет среди вас двадцать
терпеливых (стойких. — Л.К.), то они победят две сотни; а если будет
среди вас сотня, то они победят тысячу тех, которые не веруют, за то,
что они народ не понимающий… Ведь Аллах — с терпеливыми!» (К., 8:
66-67).
Не следует забывать, что мухаджиры во главе с Мухаммедом, как и
вся мединская община, познали в стычках, сражениях с мекканцами не
только победы, но и поражения, в том числе тяжелые. Так было, судя по
преданию и старейшей «Книге жития посланника Аллаха» Ибн Исхака — Ибн
Хишама, когда Абу Суфйан (ок. 625 г.) возглавил выступивший против
Медины большой отряд курейшитов. Тогда из войска мединской общины,
имевшей едва ли не в три раза меньше воинов, чем у нападавших,
дезертировало около одной трети. Ушедшие состояли из так называемых
мунафикун — «лицемеров», колеблющихся, сомневающихся, которым в Коране
в особой суре «Лицемеры» («аль-Мунафикун») обещаны лютые наказания.
Они, сказано в этой суре, «лжецы», «уверовали, потом стали неверными»,
«все равно им, будешь ты просить им прощения или не будешь; никогда не
простит им Аллах: ведь Аллах не руководит народом распутным!» (К., 63:
1, 3, 6).
Естественно, что мухаджиры и ансары, оставшиеся в явном
меньшинстве и, по-видимому, не сумевшие проявить достаточной
сплоченности, стойкости, оказались разбитыми у горы Оход (Ухуд).
Мухаммед в перестрелке был ранен камнем в голову. А через год Абу
Суфйан привел втрое больший отряд, в котором, по преданию,
насчитывалось до 10 тысяч ополченцев, и в их числе обученные наемники
из Эфиопии, так называемые ахабиш. Мединцы, очевидно, трезво оценив
соотношение сил, не вышли из пределов города, применив новый для
арабов тактический прием: вырыли вокруг города ров, в котором засели
лучники. Предание сообщает, что этот прием предложил перс Сальман
аль-Фариси, захваченный в плен раб, принявший ислам; он почитается
мусульманами[Позднее он отличился и как военачальник, действовавший на
стороне арабских войск Халифата. Поэтому его называют «чистым» —
Сальман-пак; его гробница и мечеть в Ираке посещаются
мусульманами-суннитами. Храм находится близ Мадаина (древнего
Ктезифона), невдалеке от развалин дворца шахов древнеиранской династии
Сасанидов (III-VII вв. н. э.), павшей под ударами Халифата.].
Войско Абу Суфйана оказалось бессильным перед лучниками,
стрелявшими из рва, и вынуждено было перейти к многодневной осаде.
Осаждавшие, не подготовленные к подобной войне, недели через три
оказались без продовольствия; в их стане начались раздоры, не помогло
им, по-видимому, и весьма зажиточное иудейское племя бану курейза.
Вскоре это племя, обвиненное в измене, было мухаджирами разгромлено —
мужчины обезглавлены, женщины и дети проданы бедуинам области Неджд за
верблюдов и оружие. Хладнокровная расправа описана в «Книге жития
посланника Аллаха» Ибн Исхака — Ибн Хишама и у более поздних
мусульманских историков. Земли и имущество племени курейза были
распределены между мухаджирами, принявшими ислам. Это последнее из
племен, исповедовавших иудаизм, разгромленных мухаджирами и выселенных
из мединского оазиса.
Не наша задача описывать все действия мединской общины мухаджиров
и ансаров. Отметим лишь, что они включали не только нападения на
караваны мекканцев, но и хлебную блокаду Мекки. Из Иемамы,
земледельческой области, где пророком был Мусейлима, в Мекку, по
просьбе Мухаммеда, перестали доставлять хлеб, в котором нуждались
курейшиты.
Кроме того, уступчивость курейшитов мединцам, проявившаяся в
конце 20-х годов VII в, могла быть побуждена и известием об убийстве
иранского шаха Хосрова II Парвиза (628 г.), в котором они видели оплот
«язычества» на Востоке. С его падением правящие круги Мекки уже едва
ли могли рассчитывать на сколько-нибудь скорую и активную помощь
извне.
Курейшиты Мекки, очевидно, учитывали также, что мединская община
добивалась политического подчинения себе все большего числа арабских
родов и племен. Это также отражено в Коране, где и название новой
религии — ислам (что значит по-арабски покорность, предание себя
единому богу) истолковывалось в ряде аятов как политическое требование
общины мухаджиров и ансаров, установивших свою власть в Медине. Отсюда
в Коране о «посланнике Аллаха» говорится: «Покорно чтимый» (81:21) —
то есть так, как обращались к вождю арабского племени в доисламский
период. Поэтому же в Коране слово «ислам» не всегда отождествляется с
верой. Например, читаем: «Пустынные арабы говорят: «Мы веруем!» Скажи:
вы не уверовали; а говорите: «Мы приняли ислам»; вера еще не вошла в
сердца ваши» (49:14). Отсюда понятно и то, почему до настоящего
времени в ряде восточных языков понятие «ислам» передается через
«ислам дини» или «дин аль-ислам», то есть «вероустав покорности». В
Коране не раз подчеркивается, что «благочестие пред богом есть
покорность» (ислам) (3:17), что бог «благоизволил поставить
вероуставом для вас покорность» (ислам) (5:5) и т. д. И принявшие эту
покорность, или преданность, стали именоваться покорными, преданными —
«муслимами», мусульманами. Вплоть до первой половины XI века
сохранялось и первоначальное название мусульман — ханифы[С IX в. арабы
также употребляли слово «ханиф» в смысле сирийского «ханфа» («эллин,
язычник»). Бартольд В.В. Сочинения, т. 6, с. 543. Однако ближе к
нашему времени комментаторами Корана вновь «ханиф» отождествляется со
словом «мусульманин». Например, в Коране, изданном в Казани в середине
прошлого столетия, на с. 47, в примечании к 89-му аяту 3-й суры,
написано: «Ханиф теперь то же, что муслим», то есть мусульманин.].
В Медине, где среди арабов-ансаров было немало христиан, а также
до их выселения или истребления — много иудеев, в том числе, очевидно,
и книжников, вступавших с мухаджирами в беседы и споры о вере, в
первые годы после хиджры создалась обстановка, благоприятствовавшая
разработке вероучения и культа. К вопросам вероисповедания и ритуала
Мухаммеду и его соратникам приходилось обращаться также, разбирая

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

вершинами вместе со звездами», о которых также упоминается в Коране.
Для каждого человека, бывавшего в арабских странах, понятно,
например, бережное, почти любовное отношение арабов к финиковой
пальме. Это передано и в поэтичных сказаниях, мифах, образах того
времени, когда миф воспринимался как реальность, или времени более
позднего, но когда еще сохранялись многие пережитки такого мышления.
Существует предание, будто пророк Мухаммед сказал: «чтите тетку вашу —
пальму»; она-де и сотворена из остатка той глины, из которой Аллах
сотворил человека. Стройного, ладного мужчину и сейчас, если хотят
похвалить, сравнивают с пальмой. И как не вспомнить, что финиковая
пальма не только красива, но и дает благоухающую тень, прекрасные
питательные плоды, из которых делают десятки разнообразных вкусных и
высокополезных блюд и напитков; листья пальмы идут на изготовление
циновок, домашней утвари, из волокон и тонких стеблей плетут веревки,
неводы, делают мешки, туфли, различные ткани и т. д.
Природа нашей планеты разнообразна, и в некоторых странах Востока
стройного мужчину сравнивают не с пальмой, а с кипарисом («сегисерв»),
с сосной («санаубар»), тополем, что также напоминает о благородном,
вдохновенном, поэтическом отношении человека к окружающей природе, для
сохранения и приумножения богатств которой делается немало полезного,
хотя все еще недостаточно. Известно, что и основы такой области
знания, как отбор, селекция в агрономии и зоотехнике, уходят в далекое
прошлое. Упорным трудом человек приобрел необходимые сведения и опыт,
с помощью которых создал немало новых сортов сельскохозяйственных и
декоративных растений, пород животных, даже птиц и рыб с нужными ему
признаками. Эта созидательная работа человека обогащает и разнообразит
окружающую нас природу. И как же не насторожиться современному
человеку, когда оказывается, что все это многоцветье природы, все, что
человека окружает, да и сам он имеют лишь некоторое прикладное
значение.
Между тем уже из приведенных аятов видно, что именно подобный
тезис является одним из лейтмотивов Корана. Так, в суре «Лукман» можно
прочитать, что не кто иной, как Аллах, — «творец небес и земли», «он
творит человека», «он творит скот», «творит коней, мулов, ослов», «он
творит и то, чего вы и не знаете», «он посылает с неба воду… ею
возращает он для вас хлебные посевы, маслины, пальмы, виноградные лозы
и всякие плоды», «на службу вам устроил день и ночь, солнце и луну;
звезды служат вам по его велению», «во власть вашу он отдал море…
Видишь, как корабли с шумом рассекают его, чтобы вам доставить
благотворения его и возбудить вас к благодарности» (16:3-5, 8, 10-12,
14), побудить к уже известному нам действию — хвале Аллаху, ради чего
и созданы им ангелы, джинны, люди и все, что так или иначе способно
возносить к нему молитвы, хвалить!
Выходит, что люди получают все блага природы как некий подарок
Аллаха, да еще проявляют черную неблагодарность, забывая о своей
обязанности непрерывно его восхвалять и даже вынуждая его напоминать
им об этом.
Такая цель жизни, возможно, и соответствует идее «малодушия»,
«слабости», «робости», «боязливости» человека, как он изображен в ряде
сур и аятов Корана (4:32; 17:12 и др.), но она нереалистична,
противоречит действительности, всей истории человечества. И не
случайно в странах распространения ислама еще в темную ночь
средневековья не раз рождался призыв к людям не падать духом, «знать
цену себе», своему мужеству, стойкости, созидательному и ратному
труду, разуму, призыв, звавший не отворачиваться от жизни, вопреки
«другим словам», что произносятся по этому поводу.
Гений персидской и мировой поэзии Абулькасим Фирдоуси (ок.
934-1030) в своей бессмертной стихотворной эпопее «Шах-намэ» («Книга
царей»), славя человека, писал:

В цепи человек стал последним звеном,
И лучшее все воплощается в нем.
Как тополь вознесся он гордой главой,
Умом одаренный и речью благой.
Вместилище духа и разума он,
И мир бессловесных ему подчинен.
Ты разумом вникни поглубже, пойми,
Что значит для нас называться людьми.
Ужель человек столь ничтожен и мал,
Что высших ты в нем не приметил начал?
Земное с небесным в тебе сплетено;
Два мира связать не тебе ли дано?

(Перевод Ц. Бану-Лахути)

Фирдоуси на себе испытал трудности жизни и звал человека к
активности, созидательному труду, к тому, чтобы жизнь была прожита не
напрасно:

О том поразмысли, что ждет впереди;
Цель выбрав благую, к ней прямо иди.
Себя приучи не страшиться труда:
Труд с разумом, с честью в согласьи всегда.

Помимо имен пророков в Коране упоминаются немногие исторические
деятели, порой, правда, без имени, с одним прозвищем. Авторы тафсиров
и европейские исследователи в числе их называют царя Македонии,
создавшего крупнейшую монархию древности, Александра Македонского
(356-323 гг. до н. э.), выведенного здесь под прозвищем
Зу-ль-Карнайна, то есть «Двурогого», «Владетеля двух рогов», иначе
говоря, обладателя символа божественного могущества.
Стремительный военный успех Александра Македонского, его дальние
походы, естественно, уже при жизни завоевателя поражали воображение
современников. По подсчетам исследователей, на огромном пространстве
от Англии до Малайи возникло на 24 языках более 80 версий сказания о
нем, из которых большинство восходит к сборнику, составленному около
200 года до н. э. в Египте на греческом языке и приписываемому

Псевдо-Каллисфену, или к его латинским переводам, а также переложениям
на сирийский, армянский, коптский и, по ряду данных, на
среднеперсидский (пехлевийский) язык. В сирийском сказании, относимом
к VI-VII векам, то есть к эпохе, близкой ко времени составления
Корана, Александр заявляет, что «бог… дал мне рога на моей голове,
чтобы я сломал ими государства мира»[Пигулевская Н. Сирийская легенда
об Александре Македонском. — Палестинский сборник. Вып. 3 (66). М.-Л.,
1958, с. 86.].
Александр, сын македонского царя Филиппа II (ок. 382-336 до н.
э.), после убийства его заговорщиками продолжил начатую отцом
захватническую войну против Ирана. В Египте и Вавилонии, странах,
тяжело переносивших гнет иранцев, население встречало Александра как
избавителя от ярма чужеземцев. Египетскими жрецами Александр был
назван царем Египта, что было равносильно признанию его сыном бога
Солнца. Как политик Александр это тотчас использовал; помогли ему в
этом придворные и состоявшие при нем летописцы, в их числе врач
Каллисфен. В позднейшем сборнике Псевдо-Каллисфена версия
обожествления Александра развернута еще подробнее. Александр изображен
сыном македонской царицы Олимпиады и египетского фараона Нектанеба II,
проникшего к ней ночью, в отсутствие Филиппа II, под видом
прорицателя, принявшего внешность египетского бога Амона (Амона-Ра),
которого изображали с двумя бараньими рогами. Эта эмблема получила
известность и через упомянутую сирийскую версию; по-видимому, она же
определила и прозвище Александра — Зу-ль-Карнайн — в Коране. А
поскольку в Коране о Зу-ль-Карнайне сказано от имени бога: «Мы
укрепили его на земле и дали ему ко всему путь» (К., 18:83), то и в
исламском вероучении он представлен как достигший пророческого сана.
Широкому распространению этого, очевидно, способствовала также
возникшая в жреческой и аристократической среде шахиншахского Ирана
версия, по которой Александр, названный Искандаром (Искандером), сын
не Филиппа II, а иранского шаха Дария III Кодомана (правил в 336-330
гг. до н. э.). Иначе говоря, и в Иране Искандар-Александр был объявлен
законным обладателем передающегося по наследству «фарра» —
божественной благодати. Только в литературе зороастрийцев, храмы и
книги которых исторический Александр Македонский предавал разграблению
и уничтожению, а жрецов изгонял, имя Искандара-Александра стало
синонимом зла и тирании.
Коран достаточно определенно сообщает о том, что именно Аллах
открыл перед Зу-ль-Карнайном путь, которым он и воспользовался прежде
всего для похода на запад. «А когда он дошел до заката солнца, то
увидел, что оно закатывается в источник зловонный, и нашел около него
людей. Мы (Аллах. — Л.К.) сказали: «О Зу-л-карнайн, либо ты накажешь,
либо устроишь для них милость». Он сказал: «Того, кто несправедлив, мы
накажем, а потом он будет возвращен к своему господу, и накажет он его
наказанием тяжелым. А кто уверовал и творил благое, для него в награду
— милость, и скажем мы ему из нашего повеления легкое». Потом он
следовал по пути» (К., 18:84-88).
Сколь ни туманно здесь упомянуто о «западном» походе, тем не
менее это совпадает с историческим фактом, согласно которому Александр
начал свою военную и государственную карьеру с решительного пресечения
попытки греческих государств освободиться от тяжелой для них власти
Македонии. Начал он это еще при жизни отца в сражении при Херонее в
338 году до н. э., затем последовал разгром Фив в 335 году. А в 334
году он уже предпринял поход на Восток, прежде всего против Ирана.
В Коране нет никаких исторических дат, нет и названий стран и
государств, куда «следовал» Зу-ль-Карнайн. Здесь все в дымке
мифологии. Сказано лишь: «А когда дошел он до восхода солнца, то
нашел, что оно восходит над людьми, для которых мы (бог. — Л.К.) не
сделали от него никакой завесы» (К., 18:89). По-видимому, так в Коране
передаются трудности пути Зу-ль-Карнайна, македонцев, для которых
пустыни и полупустыни Азии со слепящим солнцем, когда оно стоит в
зените, были неизвестны.
И вновь Зу-ль-Карнайн «следовал по пути. А когда достиг до места
между двумя преградами (или стенами, горами. — Л.К.), то нашел
передними народ, который едва мог понимать (обращенную к ним. — Л.К.)
речь. Они сказали: «О Зу-л-карнайн, ведь Йаджудж и Маджудж (живущие за
этими преградами. — Л.К.) распространяют нечестие по земле; не
установить ли нам для тебя подать (не собрать ли для тебя денег. —
Л.К.), чтобы ты устроил между нами и ними плотину (вал, преграду. —
Л.К.)?» (К., 18:91-93).
Зу-ль-Карнайн, сославшись на то, «в чем укрепил меня мой
господь», попросил их помочь ему «силой, я, — обещал он, — устрою
между вами и ними преграду. Принесите мне (необходимое количество. —
Л.К.) кусков железа». А когда он сравнял (пространство. — Л.К.) между
двумя склонами, сказал: «Раздувайте!» А когда он превратил его
(принесенный ему металл. — Л.К.) в огонь, сказал: «Принесите мне
(расплавленный металл к месту преграды, вала. — Л.К.), я вылью на это
расплавленный металл» (К., 18:94-95).
Так, Зу-ль-Карнайн сделал вал, закрыв ход йаджуджам и маджуджам.
«И не могли они взобраться на это и не могли там продырявить. Он
сказал: «Это — по милости от моего господа. А когда придет обещание
господа моего, он сделает это (этот скрепленный металлом вал. — Л.К.)
порошком; обещание господа моего бывает истиной» (К., 18:96-98).
Вот и все, что можно прочитать в Коране об Александре
Македонском, выведенном под прозвищем Зу-ль-Карнайн. Сведений о нем,
как видим, весьма и весьма немного. Однако поскольку интерес к
личности и походам Александра Македонского был велик, то и это
немногое послужило поводом к созданию об Искандаре Зу-ль-Карнайне (как
его стали называть в странах распространения ислама) значительного
числа религиозных, исторических и художественных сочинений. Секрет тут
еще в том, что раз Искандар был признан пророком Аллаха, то, хотя его
жизнь и деятельность относятся к доисламской эпохе — джахилийи, о нем
разрешалось писать, это даже приветствовалось.
Привлекая многоязычную литературу и устные сказания об Александре
Македонском, писавшие о нем авторы-мусульмане значительно расширили те
узкие рамки, в пределах которых Коран рассказывает о Зу-ль-Карнайне.
Некоторые из их сочинений, особенно принадлежащие перу выдающихся
поэтов, и поныне сохранили познавательный и художественный интерес. Не
случайно наиболее крупные сочинения о нем переведены полностью или
частично на многие языки мира, в том числе на русский. Среди них поэмы
Фирдоуси, Низами Гянджеви, Амира Хосрова Дехлеви, Абдуррахмана Джами,
Ахмеди, Абая.
Находились и среди мусульман историки, которые даже в раннем

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

захваченных арабами и берберами, позднее ставшими известными под
именем мавров, а также после образования, в результате первого
Крестового похода, Иерусалимского королевства (1099-1291). Позднее, с
развитием в Европе книгопечатания, в XV и особенно в XVI и XVII веках
эта традиция утвердилась.
Конечно, и в мусульманской среде, как мы могли заметить в
приведенном выше отрывке из «Сиасет-намэ» Низам аль-мулька, близкие
этому мысли уже в XI веке смущали не одного мусульманина. Немало
вольнодумных замечаний в отношении тех или иных сур и аятов Корана
содержится и у его мусульманских истолкователей. Именно эти исламские
авторитеты во многом влияли на переводчиков и европейских
комментаторов Корана в решении вопроса о происхождении тех или иных
его аятов и сур. Некоторые из таких мест нами были перечислены при
ознакомлении с примечаниями академика Крачковского (см. выше), где,
например, в отношении одного аята замечено, что он — «добавление
Усмана», а другого, что это — «цитата Абу Бакра после смерти
Мухаммеда». В последнем случае речь идет о 138-м аяте 3-й суры Корана,
где в третьем лице сказано о возможной смерти Мухаммеда. Еще
знаменитый историк и комментатор Корана ат-Табари (838-923) написал об
этом аяте как неизвестном при жизни «посланника Аллаха»; его-де
сообщил мусульманам ставший первым халифом Абу Бекр. Это место из
ат-Табари переводилось и на русский язык[См.: Крымский А. История
мусульманства. Самостоятельные очерки, обработки и дополненные
переводы из Дози и Гольдциэра. 2-е изд. Ч. 2. — Труды по
востоковедению, издаваемые Лазаревским институтом восточных языков.
Вып. XVIII. М., 1904, с. XI.].
У комментаторов Корана встречаются и другие любопытные замечания.
Так, в известном, неоднократно издававшемся тафсире кади[Кади (кази,
казый) — шариатский судья.] XIII века Абдаллаха Байдави «Анвар
ат-танзиль» («Светочи наития»)[Beidawii commentarius in Coranum.
Lipsiae, 1846-1848, vol. 1-2.] в толковании 93-го аята 6-й суры Корана
есть такая запись: «Абдулла, сын Сагада, сына Абу Сархова, был писцом
у посланника Аллаха. Когда были открыты (Мухаммеду. — Л.К.) аяты: мы
сотворили человека из самого чистого вещества, из глины (23:12 [В
изданном переводе Корана Саблукова уточнено: «Мы сотворили человека из
сущности глины». То же, по сути, в переводе Крачковского: «Мы уже
создали человека из эссенции глины».]. — Л.К.) и далее сказаны были
слова: и потом произвели его на свет другим творением (23:14 [В
изданном переводе Саблукова: «Потом из этого производим другое
творение». У Крачковского: «Потом мы вырастили его в другом
творении».]. — Л.К.), Абдулла, удивляясь этим словам о создании
человека, сказал: благословен бог наилучший из творцов (23:14 [В
изданном переводе Саблукова: «Благословен бог, искуснейший из
творцов!» У Крачковского: «…благословен же Аллах, лучший из
творцов».]. — Л.К.), тогда Мухаммед сказал: напиши и эти слова (твои),
потому что они слова откровения. Тогда Абдулла пришел в недоумение и
говорил: если Мухаммед истинный пророк, то и мне дается откровение так
же, как дается откровение ему; а если он ложный пророк, то и я могу
говорить так же, как говорит он»[Цитирую по арабскому тексту и
русскому переводу тафсира Байдави, написанному на отдельном листке,
вложенном в рукопись неопубликованного 2-го Приложения к переводу
Корана Г.С. Саблукова. Цитаты из Корана даны без кавычек, но в
рукописи подчеркнуты. Мои исправления минимальны: вместо «пророка
божия» в соответствии с арабским текстом пишу: «посланника Аллаха».
Байдави у Саблукова транскрибируется в соответствии с принятым у татар
и других тюркоязычных народов произношением — Бейзавий.].
Нетрудно понять, что за этой живой зарисовкой — слегка
завуалированный суровый повседневный труд писцов, требовавший
усидчивости и постоянного внимания, напряжения внутренних сил, но не
убивавший в лучших из них вольномыслия, желания вникнуть в то, что им
диктовали, стремления приподнять завесу над тем, как рождается
«несотворенное», «боговдохновенное». Факт этот, как видим, не стал
скрывать от своих читателей и столь авторитетный комментатор Корана,
как Абдаллах Байдави.
Нелишне также напомнить данные современной науки — психологии и
экспериментальной фольклористики, установивших, что человеческая
память не гарантирует сколько-нибудь длительного сохранения
незафиксированных текстов. Даже у профессиональных сказителей, в
течение долгих лет исполняющих эпические произведения, обычно
сохраняются лишь фабульная основа воспринятого и передаваемого ими, а
также связанный с этой основой эмоциональный фон. Отсюда смутность и
ограниченность представлений о времени и месте происходящего,
композиционные, хронологические и т. п. смещения в текстах, дошедших
через устные пересказы, или представляющие их позднейшую запись,
доработку. Само собой разумеется, что возведение таких текстов к
определенному реальному лицу часто носит весьма условный характер, а
тем более, если это лицо, этот источник иллюзорный — «высшая неземная
сила».
Однако когда такая запись, даже прошедшая несколько редакций,
канонизирована и более тысячелетия как принята миллионами верующих за
произведение «безавторское», боговдохновенное, несотворенный оригинал
которого находится на седьмом небе, у вседержителя, то странно, не
назвав определенной причины и не приведя соответствующей аргументации,
выдавать ее за сочинение определенного лица, хотя бы оно одновременно
считалось посланником (ар-расуль) этой высшей инстанции. Между тем
именно так поступили с Кораном при его переводе на западноевропейские
языки.
Вспомним также, как трудно давалось составление Корана,
подготовка первого, а затем и второго его списка, как теперь пишут,
«редакций», рассчитанных на то, чтобы удовлетворить ими всех
мусульман, приверженцев разных течений, имевшихся в раннем Халифате.
Несмотря на многие усилия, это достигнуто не было.
В чем же заключалась сложность?
По-видимому, прежде всего в необычности задачи, поставленной
халифом: создать книгу, которая бы имитировала «слово Аллаха»,
хранимое на седьмом небе, а отнюдь не жизнеописание реального
человека, проповедника, пророка, занятого вместе со своими соратниками

и единомышленниками разработкой и распространением нового вероучения и
даже войной с инакомыслящими. То, что материал, над которым работали
люди, трудившиеся над составлением этого сочинения, как мы знаем,
вскоре был уничтожен, сожжен, мешает восстановить картину этой работы
с достаточной ясностью, и все же можно предположить, что получаемые
ими записи во многом не подходили составителям «боговдохновенной»
книги из-за своей заземленности.
Жители Мекки, Медины и других мест Аравии первых десятилетий VII
века были людьми, в большинстве своем отдававшими большую часть своего
времени тяжкому труду кочевника, земледельца, садовода, скотовода,
пастуха, каравановожатого, ремесленника, торговца, а отнюдь не
отвлеченному созерцанию, отшельничеству или мистицизму. Еще К. Маркс и
Ф. Энгельс предостерегали от увлечения экзотикой, от изображения людей
Востока как неких безудержных фанатиков. Критикуя немецкого идеолога
буржуазного индивидуализма и анархизма Макса Штирнера (1806-1856),
основоположники марксизма писали в «Немецкой идеологии»: «Упорной
борьбой монгольской расы люди построили небо» — так полагает
«Штирнер»… позабыв, что действительные монголы нанимаются гораздо
больше баранами, чем небесами…»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с.
155. В оригинале игра слов: «Hammel» — «баран», «Himmel» — «небо».]
Естественно предположить, что большинство арабов, слушавших
«посланника Аллаха» или его соратников и даже что-либо записывавших из
их речей, проповедей, поучений, наставлений, приговоров, обращали
внимание, как правило, не на изрекавшиеся ими отвлеченные постулаты,
не на теологию и космогонию, а на беспокоившую их конкретность, сердца
их откликались прежде всего на злободневность, на то, о чем их
спрашивали дома и в общине, знание чего могло помочь им в жизни.
Именно это запоминалось лучше всего. Но как раз эта историческая
конкретность, заземленность, казавшаяся наиболее убедительной тем, кто
слушал пророка, не помогала, а мешала составителям и редакторам
«божественного откровения».
И очевидно, что едва ли не главным при выполнении задачи,
стоявшей перед составителями Корана, было нарушить заземленность
поступавших к ним и ими делавшихся записей, искусственно разорвав и
перетасовав их по разным сурам. Не случайно то и дело нарушается
повествовательность содержащихся в Коране сказаний, хронологическая и
смысловая последовательность не только сур, но и аятов. По той же
причине в этой книге много имен разного рода мифологических,
легендарных персонажей, а иногда конкретных деятелей древнего мира, но
нет или почти нет имен тех, кто возглавлял пророческое движение в
Аравии, в частности в Хиджазе, в Мекке и Медине (Йасрибе) периода
возникновения ислама. Имя Мухаммеда упомянуто всего четыре раза и
пятый раз в форме «Ахмед», и все эти упоминания содержатся в разных
сурах, в контексте, который, как правило, создает впечатление, что
речь идет не о современнике записи, а персонаже уже сложившейся
легенды. Неудивительно, что в Коране не оказалось имен первых четырех
халифов, хотя это вскоре вызвало недовольство, например, сторонников
Али ибн Абу Талиба, затем ставшего четвертым халифом. Естественно, что
составлявшие Коран вскоре нажили немало противников. В числе их,
вероятно, были и те, кто давал им записи с именами своих соратников,
быть может, и со своим именем, а затем в тексте Корана, ставшем
каноническим, этих имен, в том числе своего, не обнаружили.
Все это происходило в условиях классового общества, в первые
десятилетия Халифата в Медине, при весьма напряженной внутренней и
внешней обстановке. Именно в этой обстановке Халифат нуждался не
только в книге, которая бы освящала и утверждала его идеологию — ислам
как высшую истину — аль-хакк (2:85; 11:20; 22:53 и др.), но
одновременно служила бы основой правовых установлений, провозгласив
себя верным ориентиром, по которому следует «судить среди людей» (К.,
4:106), быть «арабским судебником» (13:37). И Халифат такую книгу
получил при непосредственном участии и под наблюдением первых халифов.
В материалах, аккумулированных в аятах и сурах Корана,
воспроизведен большой и весьма неоднородный материал за длительное
время. Здесь имеются как свидетельства первого пробуждения сторонников
монотеизма в условиях еще не сломленного политеизма, так и отражение
торжества над ним, даже начала открытой войны со всеми иными культами,
в том числе монотеистическими.
Нельзя не признать, что сам факт составления в возникшем в VII
веке в Халифате этой большой и сложной по содержанию книги, да еще
частью ритмизованной и даже рифмованной, был в целом позитивным,
свидетельствовал о происходивших в жизни арабов значительных
переменах. К тому же это было первое обширное по объему и охвату
освещаемого в нем разнообразного материала произведение, написанное на
арабском языке и всячески этот язык прославляющее, пропагандирующее. И
даже в этом проявился новый пропагандистский характер ислама по
сравнению со старыми политеистическими культами арабов. Он сохранился
и углублялся позднее и в преданиях ислама, опиравшихся на Коран.
Например, согласно хадису, возводимому к Ибн Аббасу (ум. в 687 или 689
г.), пророк однажды сказал: «Любите арабов по трем [причинам]: Я араб,
и Коран арабский, и язык живущих в раю тоже арабский»[Kahle P. The
Qur’an and the Arabiy. — Ignace Goidziher Memorial Volume. Part 1.
Budapest, 1948, p. 174.].
В этом старом хадисе, как и в самом Коране, действительность
уравнивалась с фантастикой, происходящее на земле — с представлением о
кораническом рае, но при этом не забывалось о пропаганде ислама.
Конечно, первоначально Коран был обращен к арабам, по-видимому,
Медины, отношения между родами и племенами которой часто нарушались
кровавыми усобицами. Коран звал этих арабов к примирению, видя
средством этого новое вероучение: «Держитесь за вервь Аллаха все, и не
разделяйтесь, и помните милость Аллаха вам, когда вы были врагами, а
он сблизил ваши сердца, и вы стали по его милости братьями!» (К.,
3:98).
Конечно, в период установления классового общества такая
проповедь затушевывала сословные и классовые противоречия,
способствовала их приглушению. Но она призывала к межродовому и
межплеменному объединению арабов и в этом смысле была позитивной.
Однако с распространением ислама и власти Халифата в завоеванных им
странах, народы которых не только говорили на различных языках, но и
создали на них в течение веков немало выдающихся произведений науки и
культуры, такое возвеличение одного народа, языка, веры да еще
завоевателей, как мы уже отмечали, являлось односторонним и не служило
прогрессу. К тому же, как мы убедимся позже, это не ограничивалось
сферой языка, идеологии, этноса, вероучения.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45