Рубрики: РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

книги про религию

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

из ангелов и из людей» (К., 22:74). А в суре 21 читаем другое. Аллах
говорит своему посланнику: «И до тебя мы посылали только людей,
которым внушали… Мы не наделяли их телом, при котором они не ели бы
пищи, и не были они вечными» (21:7-8).
Для периода возникновения ислама, связанного с необходимостью
постоянного сопротивления арабов агрессивным вторжениям чужеземцев на
их земли, вторжениям не только военным, но и мирным, в том числе и
проповедническим, миссионерским, характерно содержащееся в Коране
напоминание, что «каждый посланник, какого ни посылали мы (Аллах. —
Л.К.), говорил на языке своего народа, для того, чтобы говорить
понятно им» (14:4), то есть тем, к которым он обращался.
Место, отведенное в сурах Корана разным пророкам, неодинаково.
Есть такие, как Йусуф, рассказ о котором занимает целую суру (12), о
других же пророках упоминается лишь вскользь, например об аль-Иасе
(6:86; 38:48)[Г.С. Саблуков под этим именем, которое он
транскрибировал как Альясаг (аль-Ясаг), усматривал праведника и
пророка, соответствующего библейскому Елисею (евр. Елиша).] и
Зу-ль-Кифле — «Обладателе доли» (21:81; 38:48). Название целой суры
тем или другим именем также не всегда показатель того, что она
посвящена именно этому лицу, его жизни, образу. Так, в суре 31 —
«Лукман» это имя названо всего два раза, в 11-ми 12-м аятах, а далее,
до аята 18, с перебоями в аятах 13 и 14, изложено его обращение к
сыну, проникнутое подлинным лиризмом. В суре всего 34 аята, но из них
именно это краткое обращение остается в памяти, неся на себе печать
откровенной исповеди человека, чувства и помыслы которого хотя и
связаны с религией, с необходимостью исполнения предписаний ислама, но
не заглушили искренней любви к сыну, теплых отцовских чувств. Лукмад
хочет воспитать сына человеком мужественным, твердым при выполнении
своего долга, не кичливым, честным и скромным. «О сынок мой! — так
нежно начинает свое обращение Лукман. — Не придавай Аллаху
сотоварищей… Выстаивай молитву, побуждай к благому, удерживай от
запретного и терпи то, что тебя постигло, — ведь это из твердости в
делах. Не криви свою щеку пред людьми и не ходи по земле горделиво.
Поистине, Аллах не любит всяких гордецов, хвастливых! И соразмеряй
свою походку и понижай свой голос: ведь самый неприятный из голосов —
конечно, голос ослов» (К., 31:12, 16-18).
Имя Лукмана известно арабам с доисламских времен, о его таланте,
долголетии и мудрости сложены многочисленные сказания, о нем говорится
в многочисленных произведениях письменной литературы и фольклора, с
его именем связывают многие изречения, пословицы, басни. Он же на
Среднем Востоке и у народов Средней Азии прославлен как искусный
лекарь, целитель, врач — Лукман-хаким. В Коране сказано, что Аллах
«даровал Лукману мудрость» (31:11).
Академик Крачковский в своих примечаниях к переводу Корана
написал, что аяты с именем Лукмана в 31-й суре, «по всей вероятности,
[это-] цитаты с монотеистической обработкой», а аяты «13-14 — вставка
— переход речи к Аллаху. Может быть, раньше [они шли] за 18
стихом…»[Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского, с. 579.].
Главное здесь — в наличии в числе почитаемых в Коране лиц древнего
арабского образа, наделенного мудростью. Это еще одно доказательство
того, что в идейной борьбе, происходившей в период составления этой
книги, в нее были включены рассказы как о сторонниках и защитниках
ислама (безотносительно к тому, имели они исторических прототипов или
нет), так и те персонажи, образы которых являлись признанными и
любимыми в арабских племенах Древней Аравии.
В большинстве других аятов суры «Лукман» — обычные для Корана
мотивы, нет и той непосредственности, искренности, что в обращении
мудреца к своему сыну. Напротив, тут встречаем угрозы и мстительность.
Вот-де не все еще уверовали, «и среди людей есть такой, который
препирается относительно Аллаха… Пусть не печалит тебя его неверие.
К нам (к Аллаху. — Л.К.) их возвращение, и мы сообщим им о том, что
они совершили… Мы дадим им немного попользоваться (свободой,
вольномыслием. — Л.К.), а потом вынудим их к мучительному наказанию»
(К., 31:19, 22-23).
Арабы, жители полуострова, с трех сторон омываемого морями и
океаном, — одни из самых древних моряков, кораблестроителей и
ирригаторов, а также строителей плотин и каналов. Еще в доисламское
время арабские мореплаватели предпринимали далекие плавания, были
известны по всему восточному побережью Африки и на прилегающих
островах, а также по побережьям Персидского залива, Ирана, Индии,
Цейлона, вплоть до Китая, где около 300 года н. э. арабские купцы
образовали торговую колонию в Кантоне. Тогда же арабы вели морскую
торговлю через Цейлон с Суматрой, Индонезией. Торговали рабами,
шелком-сырцом и шелковыми изделиями, золотом, серебром, ценными
породами дерева, пряностями; всемирную славу приобрели вывозившиеся в
больших количествах из Южной Аравии ладан и мирра.
Осложняли и мешали развитию регулярной торговли войны, особенно
те, что велись между крупнейшими державами Ближнего Востока —
Византией и Ираном, каждая из которых стремилась обеспечить себе
господство во всех смежных регионах, в том числе на севере и юге
Аравийского полуострова. Прав современный исследователь Т.А.
Шумовский, заявляя, что «длительные ожесточенные войны на
многострадальной земле Йемена и Хадрамаута создали состояние
постоянной опасности для иноземных судов, заходивших в южноарабские
порты, и для караванов, переправлявших ценные товары из Адена в страны
Средиземноморья. Жизнь купцов и сохранность товаров на территории
беспокойной страны оказывались под угрозой безнаказанного применения
насилия. Портовое хозяйство страдало от перехода власти из рук в руки,
нормальная деятельность всемирно известных портов была парализована.
Коренной принцип здоровых экономических связей между народами,
провозглашенный еще в древней Вавилонии, — безопасность торговых
путей, — оказался нарушенным»[Ахмад ибн Маджид. Книга польз об основах
и правилах морской науки. Арабская морская энциклопедия XV в.
(Введение). М., 1985, т. 1, с. 57.].
Этот процесс еще в середине прошлого века привлек внимание
основоположников марксизма. Ф. Энгельс в письме К. Марксу около 26 мая
1853 года писал: «По поводу великого арабского нашествия, о котором мы

говорили раньше, выясняется, что бедуины, подобно монголам,
периодически совершали нашествия, что Ассирийское и Вавилонское
царства были основаны бедуинскими племенами на том же самом месте, где
впоследствии возник Багдадский халифат… Таким образом, мусульманское
нашествие в значительной степени утрачивает характер чего-то
особенного». И дальше, характеризуя положение у арабов юго-западной
части Аравийского полуострова, Энгельс продолжал: «Там, где арабы жили
оседло, на юго-западе, — они были, видимо, таким же цивилизованным
народом, как египтяне, ассирийцы и т. д.; это доказывают их
архитектурные сооружения. Это также многое объясняет в мусульманском
нашествии»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 28, с. 209-210.].
Отвечая Ф. Энгельсу на это письмо, К. Маркс 2 июня 1853 года в
свою очередь указал на важные моменты происходившего процесса и
некоторые общие закономерности. «Между прочим: 1) У всех восточных
племен можно проследить с самого начала истории общее соотношение
между оседлостью одной части их и продолжающимся кочевничеством другой
части. 2) Во времена Мухаммеда торговый путь из Европы в Азию сильно
изменился, и города Аравии, принимавшие ранее большое участие в
торговле с Индией и т. д., находились в торговом отношении в упадке;
это, конечно, также дало толчок»[Там же, с. 214.].
Письмо К. Маркса вскоре же вызвало ответ Ф. Энгельса, детальная
аргументация которого полностью подтверждена современными данными. В
частности, Ф. Энгельс отметил: «Плодородие земли достигалось
искусственным способом, и оно немедленно исчезало, когда оросительная
система приходила в упадок; этим объясняется тот непонятный иначе
факт, что целые области, прежде прекрасно возделанные, теперь
заброшены и пустынны (Пальмира, Петра, развалины в Йемене и ряд
местностей в Египте, Персии и Индостане). Этим объясняется и тот факт,
что достаточно бывало одной опустошительной войны, чтобы обезлюдить
страну и уничтожить ее цивилизацию на сотни лет. К этому же разряду
явлений относится, по моему мнению, и уничтожение южноарабской
торговли в период, предшествующий Мухаммеду, которое ты совершенно
справедливо считаешь одним из важнейших моментов мусульманской
революции. Я недостаточно хорошо знаком с историей торговли шести
первых столетий христианской эры, чтобы быть в состоянии судить,
насколько именно общие, мировые материальные условия заставили
предпочесть торговый путь через Персию к Черному морю и через
Персидский залив в Сирию и Малую Азию торговому пути через Красное
море. Но во всяком случае немалую роль играло то, что в упорядоченном
персидском царстве Сасанидов караваны ходили сравнительно безопасно, в
то время как Йемен с 200 до 600 г. почти постоянно находился в
порабощении у абиссинцев, которые завоевывали и грабили страну. Города
Южной Аравии, находившиеся еще в римские времена в цветущем состоянии,
в VII в. представляли собой пустынные груды развалин»[Маркс К.,
Энгельс Ф. Соч., т. 28, с. 221-222.].
Здесь же, сославшись на Коран и «арабского историка Новаири», то
есть имея в виду, очевидно, пятую часть 30-томной (или, точнее,
31-томной) энциклопедии «Нихайат аль-араб фи фунун аль-адаб» («Предел
желаний в отношении отраслей образованности») знаменитого историка и
юриста эпохи владычества мамлюков в Египте Шихабаддина Ахмеда
ан-Новаири (ан-Нувайри; 1279-1332)[Переводы отрывков из энциклопедии
Новаири в XIX в. публиковались в европейских востоковедческих
изданиях: Wustenfeld F. Geschichtschreiber der Araber und ihre Werke.
Gottingen, 1882, S. 166-167. Арабский текст произведения Новаири издан
в Каире в 18 частях в 1925-1955 гг. Исторический материал, охваченный
Новаири, доведен им до 1331 г., то есть обрывается всего за год до его
смерти.], Ф. Энгельс отметил, что жившие по соседству с Южной Аравией
«бедуины за эти 500 лет (то есть с VII по XI в. включительно, о
которых писал Новаири. — Л.К.) создали чисто мифические, сказочные
легенды об их происхождении…»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 28, с.
222.].
Но, конечно, мифология не вытеснила историческую память народа,
его наблюдения и опыт. И в новых условиях первой половины VII века все
это пригодилось ему. Так, когда в 639-640 годах из-за жестокой засухи
в Сирии и Аравии, в Хиджазе, в том числе в Мекке и Медине, начался
голод, то для быстрейшей переброски египетской пшеницы был не только
использован водный путь, но в этих же целях восстановлен древний
затянутый песками канал, соединявший Нил с Красным морем.
Сохранившаяся переписка между халифом Омаром ибн аль-Хаттабом и его
египетским наместником хотя и передана в пересказах предания, в
хадисах, но тем не менее свидетельствует об осведомленности обеих
сторон, как следовало наладить это неотложное дело. Завоевателями для
этих целей были привлечены египтяне, в том числе копты. Был вырыт
«канал, который на окраине ал-Фустата и который называют Каналом эмира
верующих». Он прошел «от Нила до ал-Кулзума и… поплыли по каналу
суда», на которых переправляли «что хотели из съестных припасов в
Медину и Мекку»[Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам. Завоевание Египта,
ал-Магриба и ал-Андалуса, с. 182.]. Переслано было столько продуктов,
что завоеватель Египта Амр ибн аль-Ас даже счел уместным предупредить
халифа Омара, что обеспеченность хлебом может снизить приток из
Хиджаза воинов на войны, которые Халифат разворачивал вне Аравии под
знаменами войны за веру — джихада. «О эмир верующих! — сказал Амр, —
когда жители Хиджаза получат съестные припасы Египта и его плоды в
сочетании со здоровым (климатом) Хиджаза, они не будут спешить на
джихад». Умар ответил: «Я сделаю следующее: по этому морю будут
перевозить только долю жителей Медины и Мекки»[Там же, с. 183.].
Словом, даже помощь голодающим сообразовывалась с политическими и
военными задачами, на страже которых стояли халиф Омар и его
исполнительные соратники. Целями военной экспансии определялись и
другие их решения, вроде запрета воинам из арабов приобретать и
обрабатывать землю в Египте и других странах, которые они
завоевали[См. там же, с. 180-181.].
В Коран, книгу небесную, «несотворенную», естественно, столь
«земные» признания, как правило, не включались. Поэтому хотя в нем
есть заявления о том, что Аллах «дает на службу вам корабли, чтобы
они, по его велению, плавали в море; дает на службу вам реки» (14:37),
но нигде нет речи о развитии человеческих знаний, трудовой сноровки. И
даже сказанное об Аллахе в 97-м аяте 6-й суры: «Он поставил звезды для
вас для того, чтобы по ним вы во время темноты на суше и на море
узнавали прямой путь», — есть констатация данных, которыми
руководствовался в своей повседневной практике не только моряк, ведший
корабль ночью, в темноте, но и любой каравановожатый или пастух,
перегонявший стадо. Могло им помогать в этом и наблюдение за «горными

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Нарушение почти любого возникшего в древности обычая, к которому
привыкли, естественно, вызывало замешательство, смущало, что и
отражено в 214-м аяте той же 2-й суры Корана: «Спрашивают они тебя о
запретном месяце — сражении в нем. Скажи: «Сражение в нем велико, а
отвращение от пути Аллаха, неверие в него и в запретную мечеть (то
есть Каабу Мекки. — Л.К.) и изгнание оттуда ее обитателей (посещавших
этот храм. — Л.К.) — еще больше (греховно. — Л.К.) пред Аллахом: ведь
соблазн — больше, чем убиение!..» Словом, «искушение губительнее
войны», как перевел последнюю фразу Г.С. Саблуков.
Объективную картину этих стычек, сражений получить на основе
Корана и исходящих из него позднейших источников весьма трудно из-за
почти постоянного смешения в них реального и фантастического.
Например, в 8-й суре Корана читаем: «И вот, взывали вы за помощью к
вашему господу, и он ответил вам: «Я поддержу вас тысячью ангелов,
следующих друг за другом!»… Вот он покрыл вас дремотой в знак
безопасности от него и низвел вам с неба воду (дождь. — Л.К.), чтобы
очистить вас ею и удалить от вас мерзость сатаны и чтобы укрепить ваши
сердца и утвердить этим ваши стопы. Вот внушил господь твой ангелам:
«Я — с вами, укрепите тех, которые уверовали! Я брошу в сердца тех,
которые не веровали, страх; бейте же их по шеям, бейте их по всем
пальцам!».. А кто обратит к ним в тот день тыл, если не для поворота к
битве или для присоединения к отряду, тот навлечет на себя гнев
Аллаха. Убежище для него — геенна, и скверно это возвращение! Не вы их
убивали, но Аллах убивал их, и не ты бросил, когда бросил (в врага
копье, стрелу, спекшийся кусок песка. — Л.К.), но Аллах бросил, чтобы
испытать верующих хорошим испытанием от него» (К., 8:9, 11-12, 16-17).
Здесь не только смешение реальных событий и фантазии. Описание
средневековой стычки в аравийской полупустыне переплетено, с одной
стороны, со своего рода тактическими наставлениями, а с другой — с
нагнетанием чувства предопределенности, фатализма, причудливо
соединенного с эгоизмом. Убивая, воин-де выполняет волю высшего
существа, Аллаха, заранее все предусмотревшего и предопределившего,
позаботившегося о нем и на тот случай, если он падет на поле брани.
Тогда, по Корану, убитому не придется ожидать ни воскресения мертвых,
ни страшного суда: он сразу окажется в раю. Это представление, как
вскоре узнаем, использовалось очень часто, во всяком случае оно
высказано не только в Коране, но и развито, расцвечено в последующей
мусульманской литературе.
В Коране читаем: «И никак не считай тех, которые убиты на пути
Аллаха, мертвыми. Нет, живые! Они у своего господа получают удел,
радуясь тому, что даровал им Аллах из своей милости, и ликуют они о
тех (продолжающих сражаться на их стороне. — Л.К.), которые еще не
присоединились к ним, следуя за ними, что над ними нет страха и не
будут они опечалены! Они ликуют о милости от Аллаха, и щедрости, и о
том, что Аллах не губит (что он не прибирает к рукам. — Л.К.) награды
верующих» (К., 3: 163-165).
А вот и своего рода зарисовка того, как подобное поучение
использовалось теми, кто стоял во главе мухаджиров. В «Книге жития
посланника Аллаха» Ибн Исхака — Ибн Хишама из описания битвы при Бедре
узнаем, как после воодушевляющих слов пророка: «Клянусь тем, в чьей
руке душа Мухаммеда, сегодня каждый, кто выступит против врага и из
любви к Аллаху будет убит в сражении, войдет в рай», — один из воинов,
Омейр ибн Алхумам, который в это время ел финики, воскликнул: «Так,
так! значит, между мною и раем находится только смерть от руки этих
людей?» Он бросил прочь финики, схватил свой меч и сражался, пока не
был убит»[Происхождение ислама, с. 107.]. Не раз встречается в
средневековой исламской литературе и образ курейшита Джафара ибн Абу
Талиба, наделенного прозвищем ат-Тайяра, то есть «летающего»: он, мол,
взамен отрубленных рук в сражении в 629 году при Муте получил от
Аллаха крылья, с помощью которых вместе с ангелами летает по раю…
Подобные легенды и в наши дни используются, например, шиитским
духовенством в Иране для «подбадривания» мобилизованных на
истребительную ирако-иранскую войну, подрывающую и истощающую силы
обоих государств. Однако было бы наивно полагать, что не только в
предпоследнем десятилетии XX века, но и в третьем десятилетии VII века
все были готовы к ревностному восприятию веры о немедленном
потустороннем воздаянии, согласны с прославлением войны как дела,
которому Аллах помогает своими ангелами, даже сам направляет руку
воина, бросающего во врага калечащее или несущее смерть оружие. Такое
отношение к войне никогда не выражало и не выражает подлинно народных
убеждений. Не случайно в приведенных выше отрывках из касыды Зухайра,
поэта, современника сражений между мухаджирами Медины и курейшитами
Мекки, война сравнивалась с лютым зверем и с жерновом, перемалывающим
людей. Отсюда становятся понятными нападки на поэтов, содержащиеся в
Коране.
Нет ничего общего, например, между доводами Корана, воспевающего
войну как выполнение божественной воли, желания Аллаха и его
посланника, и словами арабской поэтессы аль-Хансы (Тумадир бинт Амр из
племени сулайм; конец VI века — 664 г.), еще в доисламское время
оплакавшей гибель своих братьев в глубоко гуманных элегиях, стяжавших
бессмертие. В одной из ее элегий читаем:

Вы не скупитесь, глаза, пролейте слезы о нем,
Пусть белые жемчуга текут на платье дождем…
Как щедро ты угощал голодных лютой зимой,
Как часто с бездомным ты своим делился жильем,
Как часто пленных врагов на волю ты отпускал,
Болели раны у них и кровь лилася ручьем.
А сколько мудрых речей народу ты говорил —
Тебя и недруг за них не обвинил бы ни в чем.

(Перевод А. Долининой)

Эти лиричные строки, приоткрывающие горе сестры, лишившейся
брата, принадлежат к числу тех произведений древней арабской
литературы, которые реалистично передают отношение к войне народа —
людей стойких и мужественных, не раз проявлявших подлинный героизм, не

останавливавшихся перед необходимостью преодоления любой трудности.
Знакомясь с народным творчеством, понимаешь, почему в Коране
постоянно встречаются жалобы на то, что его «духовные» наставления не
доходят до людей. А в силу этого, не ограничиваясь религиозными
поучениями, Коран приводит доводы о необходимости соблюдения военной
дисциплины, сплоченности, недопущения расхлябанности, обязательности
четких совместных действий вступивших в битву отрядов. Только при этом
условии исход дела будет решать не численность, а дисциплина,
сноровка, быстрота и воодушевление, стойкость и ярость воинов. Слова,
точно обозначающие эту задачу, вложены в Коране в уста Аллаха: «О
пророк! Побуждай верующих к сражению. Если будет среди вас двадцать
терпеливых (стойких. — Л.К.), то они победят две сотни; а если будет
среди вас сотня, то они победят тысячу тех, которые не веруют, за то,
что они народ не понимающий… Ведь Аллах — с терпеливыми!» (К., 8:
66-67).
Не следует забывать, что мухаджиры во главе с Мухаммедом, как и
вся мединская община, познали в стычках, сражениях с мекканцами не
только победы, но и поражения, в том числе тяжелые. Так было, судя по
преданию и старейшей «Книге жития посланника Аллаха» Ибн Исхака — Ибн
Хишама, когда Абу Суфйан (ок. 625 г.) возглавил выступивший против
Медины большой отряд курейшитов. Тогда из войска мединской общины,
имевшей едва ли не в три раза меньше воинов, чем у нападавших,
дезертировало около одной трети. Ушедшие состояли из так называемых
мунафикун — «лицемеров», колеблющихся, сомневающихся, которым в Коране
в особой суре «Лицемеры» («аль-Мунафикун») обещаны лютые наказания.
Они, сказано в этой суре, «лжецы», «уверовали, потом стали неверными»,
«все равно им, будешь ты просить им прощения или не будешь; никогда не
простит им Аллах: ведь Аллах не руководит народом распутным!» (К., 63:
1, 3, 6).
Естественно, что мухаджиры и ансары, оставшиеся в явном
меньшинстве и, по-видимому, не сумевшие проявить достаточной
сплоченности, стойкости, оказались разбитыми у горы Оход (Ухуд).
Мухаммед в перестрелке был ранен камнем в голову. А через год Абу
Суфйан привел втрое больший отряд, в котором, по преданию,
насчитывалось до 10 тысяч ополченцев, и в их числе обученные наемники
из Эфиопии, так называемые ахабиш. Мединцы, очевидно, трезво оценив
соотношение сил, не вышли из пределов города, применив новый для
арабов тактический прием: вырыли вокруг города ров, в котором засели
лучники. Предание сообщает, что этот прием предложил перс Сальман
аль-Фариси, захваченный в плен раб, принявший ислам; он почитается
мусульманами[Позднее он отличился и как военачальник, действовавший на
стороне арабских войск Халифата. Поэтому его называют «чистым» —
Сальман-пак; его гробница и мечеть в Ираке посещаются
мусульманами-суннитами. Храм находится близ Мадаина (древнего
Ктезифона), невдалеке от развалин дворца шахов древнеиранской династии
Сасанидов (III-VII вв. н. э.), павшей под ударами Халифата.].
Войско Абу Суфйана оказалось бессильным перед лучниками,
стрелявшими из рва, и вынуждено было перейти к многодневной осаде.
Осаждавшие, не подготовленные к подобной войне, недели через три
оказались без продовольствия; в их стане начались раздоры, не помогло
им, по-видимому, и весьма зажиточное иудейское племя бану курейза.
Вскоре это племя, обвиненное в измене, было мухаджирами разгромлено —
мужчины обезглавлены, женщины и дети проданы бедуинам области Неджд за
верблюдов и оружие. Хладнокровная расправа описана в «Книге жития
посланника Аллаха» Ибн Исхака — Ибн Хишама и у более поздних
мусульманских историков. Земли и имущество племени курейза были
распределены между мухаджирами, принявшими ислам. Это последнее из
племен, исповедовавших иудаизм, разгромленных мухаджирами и выселенных
из мединского оазиса.
Не наша задача описывать все действия мединской общины мухаджиров
и ансаров. Отметим лишь, что они включали не только нападения на
караваны мекканцев, но и хлебную блокаду Мекки. Из Иемамы,
земледельческой области, где пророком был Мусейлима, в Мекку, по
просьбе Мухаммеда, перестали доставлять хлеб, в котором нуждались
курейшиты.
Кроме того, уступчивость курейшитов мединцам, проявившаяся в
конце 20-х годов VII в, могла быть побуждена и известием об убийстве
иранского шаха Хосрова II Парвиза (628 г.), в котором они видели оплот
«язычества» на Востоке. С его падением правящие круги Мекки уже едва
ли могли рассчитывать на сколько-нибудь скорую и активную помощь
извне.
Курейшиты Мекки, очевидно, учитывали также, что мединская община
добивалась политического подчинения себе все большего числа арабских
родов и племен. Это также отражено в Коране, где и название новой
религии — ислам (что значит по-арабски покорность, предание себя
единому богу) истолковывалось в ряде аятов как политическое требование
общины мухаджиров и ансаров, установивших свою власть в Медине. Отсюда
в Коране о «посланнике Аллаха» говорится: «Покорно чтимый» (81:21) —
то есть так, как обращались к вождю арабского племени в доисламский
период. Поэтому же в Коране слово «ислам» не всегда отождествляется с
верой. Например, читаем: «Пустынные арабы говорят: «Мы веруем!» Скажи:
вы не уверовали; а говорите: «Мы приняли ислам»; вера еще не вошла в
сердца ваши» (49:14). Отсюда понятно и то, почему до настоящего
времени в ряде восточных языков понятие «ислам» передается через
«ислам дини» или «дин аль-ислам», то есть «вероустав покорности». В
Коране не раз подчеркивается, что «благочестие пред богом есть
покорность» (ислам) (3:17), что бог «благоизволил поставить
вероуставом для вас покорность» (ислам) (5:5) и т. д. И принявшие эту
покорность, или преданность, стали именоваться покорными, преданными —
«муслимами», мусульманами. Вплоть до первой половины XI века
сохранялось и первоначальное название мусульман — ханифы[С IX в. арабы
также употребляли слово «ханиф» в смысле сирийского «ханфа» («эллин,
язычник»). Бартольд В.В. Сочинения, т. 6, с. 543. Однако ближе к
нашему времени комментаторами Корана вновь «ханиф» отождествляется со
словом «мусульманин». Например, в Коране, изданном в Казани в середине
прошлого столетия, на с. 47, в примечании к 89-му аяту 3-й суры,
написано: «Ханиф теперь то же, что муслим», то есть мусульманин.].
В Медине, где среди арабов-ансаров было немало христиан, а также
до их выселения или истребления — много иудеев, в том числе, очевидно,
и книжников, вступавших с мухаджирами в беседы и споры о вере, в
первые годы после хиджры создалась обстановка, благоприятствовавшая
разработке вероучения и культа. К вопросам вероисповедания и ритуала
Мухаммеду и его соратникам приходилось обращаться также, разбирая

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

римскую курию приступить к изданию арабского текста и перевода этой
книги, по возможности близкого к оригиналу. Дело это было поручено
монаху из ордена правильных клириков, духовнику папы Иннокентия XI
Людовику Мараччи (1612-1700). Он подготовил арабский текст Корана и
его латинский перевод с многочисленными комментариями, определившими
общее название труда «Refutatio Alcorani» — «Опровержение аль-Корана».
Название, по-видимому, было выбрано в полемических целях, как
перекликающееся с названием одного из главных трудов мусульманского
богослова и философа аль-Газали (1058 или 1059-1111) «Опровержение
философов» («Тахафут альфаласифа»), вызвавшим известный отклик Ибн
Рушда (Аверроэса) «Тахафут ат-тахафут» — «Опровержение опровержения».
Обширный труд Л. Мараччи был издан в Падуе в 1698 году и, будучи
снабжен тщательно подобранными выписками из тафсиров (Замахшари,
Бейдави, Суюта и др.), которые также приведены в арабском оригинале и
латинском переводе, способствовал появлению как новых издании
арабского текста Кооана, так и его переводов на живые европейские
языки, в том число на русский. Вместе с тем все больше стало
появляться книг, авторы которых критически относились к ортодоксальным
христианским взглядам на ислам и роль арабов в истории Халифата.
Особенно участилось издание таких работ после публичных лекций
известного французского философа и семитолога Эрнеста Ренана
(1823-1892). Они встретили отпор в печати со стороны исламских
идеологов и мусульманского духовенства в России и на Ближнем Востоке —
факт, ранее почти не встречавшийся. В России критика Ренана
прозвучала, например, в работах петербургского ахунда, имама и
мударриса Атауллы Баязитова[См.: Баязитов А. Отношение ислама к науке
и иноверцам. Спб., 1887. Ахунд (букв. — «учитель», «наставник») —
духовное звание, присваивавшееся богословам и муллам, выполнявшим
также духовно-административные обязанности; имам (букв. — «стоящий
впереди») — предстоятель на совместной молитве; мударрис — старший
преподаватель в духовной школе, медресе.], на Западе — в выступлениях
мусульманского религиозно-политического деятеля, пропагандиста
панисламизма Джемальаддина аль-Афгани (1838-1897), в 1884 году
издававшего в Париже еженедельную газету на арабском языке «Аль-Урва
альвуска» («Неразрывная связь»).
Речь шла не только об историческом пути арабов, но и конкретно об
оценке «слова Аллаха» — Корана, на что откликнулась и церковная печать
разных христианских направлений. Назовем хотя бы одно из таких
сочинений, охватывающих значительный историографический материал как
по Западной Европе, так и по России, — книгу итальянца Аурелио
Пальмиери «Полемика ислама»[Palmieri P. Aurelio. Die Polemik des
Islam. Salzburg, 1902, S. 7, 94-137.].
Полемика обострялась в связи с антифеодальной, антиколониальной и
антиимпериалистической борьбой народов Азии и Африки, необходимостью
разрешения назревавших в этих регионах внутренних и внешних
противоречий. В одних из этих стран колонизаторами стали широко
пропагандироваться произведения, авторы которых, исходя из взглядов,
близких расизму и национализму, продолжали искажать и принижать
творческие возможности тех, кто стоял у истоков ислама и его «книги
книг». В других — продолжалась идеализация крестовых походов,
противопоставлялись народы Востока и Запада. В третьих — появились
реформистско-модернистские «теории», изображавшие первобытнообщинные
установления как демократизм, рабовладельческую, феодальную и
капиталистическую филантропию — как социализм.
Только теперь, после краха колониальной системы империализма и
успехов, которых за сравнительно короткое время достигли многие
государства Азии и Африки, в странах Запада порой стали приоткрывать
действительную картину их многовековых отношений с Востоком. Это
проявилось, в частности, в исламоведении Англии, консервативные круги
которой еще совсем недавно предпринимали яростные попытки задержать
необратимый процесс деколонизации.
Видный английский специалист по истории ислама У. Монтгомери Уотт
теперь пишет, что хотя в период с 1100 г. почти до 1350 г. европейцы в
культурном и интеллектуальном отношении уступали арабам, но они «в
целом не желали признавать зависимости своей культуры от арабов,
оккупировавших в течение нескольких веков Испанию и Сицилию».
«Исламоведа поражают в средневековой Европе два момента: во-первых,
тот путь, которым формировался в Европе XII-XIV вв. искаженный образ
ислама, до сих пор продолжающий витать над европейской общественной
мыслью… И, во-вторых, то, как идея крестовых походов завладела умами
и приобрела столь горячих поборников в Европе… Это тем более
удивительно, если разобраться, каким безрассудным донкихотством были
все эти попытки». Существенно также признание в том, что «сегодняшним
жителям Западной Европы, которая близится к эпохе «единого мира»,
важно исправить это искажение и признать полностью наш долг арабскому
мусульманскому миру»[Монтгомери Уотт У. Влияние ислама на
средневековую Европу, с. 17, 77, 110.].
Странно, однако, что все эти «прозрения» сопровождаются весьма
наивными «пояснениями», будто «соприкосновение Западной Европы с
мусульманской цивилизацией вызвало у европейцев многостороннее чувство
неполноценности». Оказывается, «искажение образа ислама было
необходимо европейцам, чтобы компенсировать это чувство
неполноценности». Для «объяснения» предубеждения против ислама у
европейцев Монтгомери Уотт, ссылаясь на Зигмунда Фрейда, пишет, что
«тьма, приписываемая врагам, — это лишь проекция собственной тьмы,
которую не желают признать. Так, искаженный образ ислама следует
рассматривать как проекцию теневых сторон европейца»[Монтгомери Уотт
У. Влияние ислама на средневековую Европу, с. 108-109.].
Этот густой британский туман, по-видимому, призван затушевать
сохранение в Западной Европе до настоящего времени многого из той
«собственной тьмы, которую не желают признать».
Что касается Корана, то именно в Западной Европе, а не на Востоке
создали искусственную проблему его истоков и авторства, всячески
затемняли вопрос о действительном происхождении этой большой и сложной
арабской книги.
Особые усилия к этому были приложены после разгрома
наполеоновской Франции и Венского конгресса 1814-1815 годов, когда в

условиях свободной конкуренции западноевропейские, и прежде всего
немецкие, промышленники стали искать рынки для своих товаров в далеких
уголках Османской империи, Ближнего Востока. Прусский генерал, затем
фельдмаршал Хельмут Мольтке (1800-1891), с 1834 по 1839 г. бывший
военным советником в турецкой армии, прилагал немалые усилия для ее
реорганизации, участвовал в операциях против курдов и Египта. К тому,
чтобы обеспечить себе подходящее «место под солнцем», стремились и
представители национальных меньшинств стран Западной Европы и, в
немалой степени, представители еврейского капитала.
Еще до образования Германской империи в начале 30-х годов XIX
века философский факультет Боннского университета объявил о назначении
премии за сочинение на тему о том, что Мухаммед взял из иудаизма.
Вскоре молодой ученый раввин Авраам Гейгер (1810- 1874) издал труд
«Was hat Mohammed aus dem Judenthume aufgenommen?» (Bonn, 1833) и был
удостоен за него премии.
Построенная на сопоставлении текстов Корана (по названному выше
изданию А. Гинкельмана 1694 г.), Сунны, тафсира Байдави и некоторых
арабских авторов с Ветхим заветом, Мишной и другими частями Талмуда,
книга А. Гейгера стала своего рода «маяком» для последующего суждения
о раннем исламе. Все сводилось в ней к заимствованиям из Библии и
других внешних источников, возможность же наличия соответствующих
подлинно арабских материалов совершенно игнорировалась. Арабы
изображались народом, способным лишь перенимать чужое, прежде всего от
иудеев, принадлежащих-де к единственной «богоизбранной», творчески
одаренной нации. Успех подобных установок Гейгера определил его
признание не только в иудейских, но вскоре и в
христианско-миссионерских кругах, которые в подобных же целях
подготовили соответствующие произведения с добавлением материалов из
Нового завета. Это подтверждает факт перевода книги Гейгера на
английский язык и ее опубликования в 1898 году Британским
миссионерским обществом (Кембриджской миссией с центром в Дели) в
Индии, в Мадрасе.
Недавно в связи с новым, нью-йоркским изданием английского
перевода книги Гейгера в серии «Библиотека еврейских классиков
издательского дома KTAV», обо всем этом со странной наивностью
рассказано в появившемся отклике: «Так работа немецкого раввина
служила целям обращения в христианство!»[Orientalistische
Literaturzeitung (Berlin), 1976, Bd. 71, Heft 1, S. 52]. А написавший
обширное предисловие к американскому изданию М. Перлман из
Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе прославляет Гейгера еще и
как отца реформированного иудаизма, иначе говоря, иудаизма как
универсального религиозно-этического учения, приспособленного к
требованиям буржуазного общества.
Между тем взгляд, изложенный в книге Гейгера, не только сыграл,
но и по-прежнему играет отрицательную роль в изучении истории арабов и
ислама, исследовании Корана и его источников.
Вызвав немало подражаний, книга Гейгера направила изыскания в
этой области в сторону одностороннего выпячивания истории еврейского
народа, изображаемого творческим, «богоизбранным» народом в ущерб
арабам, якобы лишь пассивно воспринимающим, а порой даже искажающим то
ценное, что им перепадет. Вот название лишь нескольких немецких работ,
уже из заголовков которых можно судить, о чем в них идет речь: Г.Ф.
Герок. «Versuch einer Darstellung der Christologie des Koran» («Опыт
восстановления христологии Корана». Гамбург и Гота, 1839); Г.
Гиpшфeльд.»Judische Elemente im Koran» («Иудейские элементы в Коране».
Лейпциг, 1886); Й. Яспис. «Koran und Bibel. Ein comporativer Versuch»
(«Коран и Библия. Компаративистский опыт». Лейпциг, 1905); В. Эйкманн.
«Die Angelologie und Damonologie des Korans im Vergleich zu der Engel
und Geisterlehre der Heiligen Schrift» («Ангелология и демонология
Корана в сравнении с учением об ангелах и духах священного писания».
Нью-Йорк — Лейпциг, 1908); В. Рудольф. «Die Abhangigkeit des Qorans
vom Judenthum und Christenthum» («Зависимость Корана от иудаизма и
христианства». Штутгарт, 1922). Добавим лишь, что даже столь известный
ориенталист и семитолог, как Ю. Вельхаузен (1844-1918), шесть выпусков
своего труда, посвященного истории Аравии в период до, во время и
после возникновения ислама, объединил под названием «Skizzen und
Vorarbeiten» («Наброски и подготовительные работы». Берлин,
1884-1889), поскольку для него, как правильно заметил академик
Бартольд, «изучение арабов было только средством для лучшего понимания
истории ветхозаветных евреев»[Бартольд В.В. Сочинения, т. 6, с. 282.].
Справедливость требует отметить, что весьма долгому господству
таких взглядов и методов изучения в известной мере способствовало
негативное отношение духовных кругов стран, где распространен ислам, к
доисламскому периоду их истории, который рассматривался ими как время
джахилийи, варварства, язычества, невежества. На этой почве даже
разыгрывались любопытные истории.
Вот свидетельство выдающегося датского исследователя Дитлефа
Нильсена, относящееся ко второй половине 30-х годов нашего столетия:
«Однажды, будучи в Иерусалиме, я решил измерить и сфотографировать
священную скалу, высящуюся на месте древнего храма и составляющую
теперь святая святых в мечети Омара. «Гяурам» запрещен доступ сюда, и
я сделал попытку добиться разрешения духовного начальства. Я был
допущен к аудиенции у великого муфтия и отправился на нее с альбомом
иллюстраций к древнеарабской культуре. Великий муфтий был настроен
весьма националистически, и я указывал ему, какие великолепные здания
и монументы создали его праотцы в древности. Изучение этих остатков
старины — добавил я — является моей специальностью.
Великий муфтий очень заинтересовался моим рассказом. Я получил
особое рекомендательное письмо и разрешение посетить Хеврон. Высокий
духовный сановник без устали расспрашивал меня о всех тех диковинных
вещах, которые я показывал ему в альбоме. В конце концов, пришлось
затронуть в разговоре вопрос о датировке древнеарабской культуры, и я
не мог скрыть от своего собеседника, что это была эпоха древнего
язычества.
— «Джахилийя», «язычество»! — в испуге вскричал великий муфтий и
с отвращением оттолкнул от себя альбом»[Нильсен Д. О древнеарабской
культуре и религии. — Вестник древней истории. 1938, э 3, с. 42.].
Нельзя не признать справедливым вывода, который тогда же сделал
датский ученый из столь неожиданно закончившейся встречи с великим
муфтием Иерусалима. «Вот в этой установке кроется причина того, что
позднейшую культуру ислама не связывают с древней языческой культурой
никакие традиционные узы и что у арабских авторов, в отличие от
авторов-классиков, отсутствует традиция. Арабы желали забыть свое

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

вершинами вместе со звездами», о которых также упоминается в Коране.
Для каждого человека, бывавшего в арабских странах, понятно,
например, бережное, почти любовное отношение арабов к финиковой
пальме. Это передано и в поэтичных сказаниях, мифах, образах того
времени, когда миф воспринимался как реальность, или времени более
позднего, но когда еще сохранялись многие пережитки такого мышления.
Существует предание, будто пророк Мухаммед сказал: «чтите тетку вашу —
пальму»; она-де и сотворена из остатка той глины, из которой Аллах
сотворил человека. Стройного, ладного мужчину и сейчас, если хотят
похвалить, сравнивают с пальмой. И как не вспомнить, что финиковая
пальма не только красива, но и дает благоухающую тень, прекрасные
питательные плоды, из которых делают десятки разнообразных вкусных и
высокополезных блюд и напитков; листья пальмы идут на изготовление
циновок, домашней утвари, из волокон и тонких стеблей плетут веревки,
неводы, делают мешки, туфли, различные ткани и т. д.
Природа нашей планеты разнообразна, и в некоторых странах Востока
стройного мужчину сравнивают не с пальмой, а с кипарисом («сегисерв»),
с сосной («санаубар»), тополем, что также напоминает о благородном,
вдохновенном, поэтическом отношении человека к окружающей природе, для
сохранения и приумножения богатств которой делается немало полезного,
хотя все еще недостаточно. Известно, что и основы такой области
знания, как отбор, селекция в агрономии и зоотехнике, уходят в далекое
прошлое. Упорным трудом человек приобрел необходимые сведения и опыт,
с помощью которых создал немало новых сортов сельскохозяйственных и
декоративных растений, пород животных, даже птиц и рыб с нужными ему
признаками. Эта созидательная работа человека обогащает и разнообразит
окружающую нас природу. И как же не насторожиться современному
человеку, когда оказывается, что все это многоцветье природы, все, что
человека окружает, да и сам он имеют лишь некоторое прикладное
значение.
Между тем уже из приведенных аятов видно, что именно подобный
тезис является одним из лейтмотивов Корана. Так, в суре «Лукман» можно
прочитать, что не кто иной, как Аллах, — «творец небес и земли», «он
творит человека», «он творит скот», «творит коней, мулов, ослов», «он
творит и то, чего вы и не знаете», «он посылает с неба воду… ею
возращает он для вас хлебные посевы, маслины, пальмы, виноградные лозы
и всякие плоды», «на службу вам устроил день и ночь, солнце и луну;
звезды служат вам по его велению», «во власть вашу он отдал море…
Видишь, как корабли с шумом рассекают его, чтобы вам доставить
благотворения его и возбудить вас к благодарности» (16:3-5, 8, 10-12,
14), побудить к уже известному нам действию — хвале Аллаху, ради чего
и созданы им ангелы, джинны, люди и все, что так или иначе способно
возносить к нему молитвы, хвалить!
Выходит, что люди получают все блага природы как некий подарок
Аллаха, да еще проявляют черную неблагодарность, забывая о своей
обязанности непрерывно его восхвалять и даже вынуждая его напоминать
им об этом.
Такая цель жизни, возможно, и соответствует идее «малодушия»,
«слабости», «робости», «боязливости» человека, как он изображен в ряде
сур и аятов Корана (4:32; 17:12 и др.), но она нереалистична,
противоречит действительности, всей истории человечества. И не
случайно в странах распространения ислама еще в темную ночь
средневековья не раз рождался призыв к людям не падать духом, «знать
цену себе», своему мужеству, стойкости, созидательному и ратному
труду, разуму, призыв, звавший не отворачиваться от жизни, вопреки
«другим словам», что произносятся по этому поводу.
Гений персидской и мировой поэзии Абулькасим Фирдоуси (ок.
934-1030) в своей бессмертной стихотворной эпопее «Шах-намэ» («Книга
царей»), славя человека, писал:

В цепи человек стал последним звеном,
И лучшее все воплощается в нем.
Как тополь вознесся он гордой главой,
Умом одаренный и речью благой.
Вместилище духа и разума он,
И мир бессловесных ему подчинен.
Ты разумом вникни поглубже, пойми,
Что значит для нас называться людьми.
Ужель человек столь ничтожен и мал,
Что высших ты в нем не приметил начал?
Земное с небесным в тебе сплетено;
Два мира связать не тебе ли дано?

(Перевод Ц. Бану-Лахути)

Фирдоуси на себе испытал трудности жизни и звал человека к
активности, созидательному труду, к тому, чтобы жизнь была прожита не
напрасно:

О том поразмысли, что ждет впереди;
Цель выбрав благую, к ней прямо иди.
Себя приучи не страшиться труда:
Труд с разумом, с честью в согласьи всегда.

Помимо имен пророков в Коране упоминаются немногие исторические
деятели, порой, правда, без имени, с одним прозвищем. Авторы тафсиров
и европейские исследователи в числе их называют царя Македонии,
создавшего крупнейшую монархию древности, Александра Македонского
(356-323 гг. до н. э.), выведенного здесь под прозвищем
Зу-ль-Карнайна, то есть «Двурогого», «Владетеля двух рогов», иначе
говоря, обладателя символа божественного могущества.
Стремительный военный успех Александра Македонского, его дальние
походы, естественно, уже при жизни завоевателя поражали воображение
современников. По подсчетам исследователей, на огромном пространстве
от Англии до Малайи возникло на 24 языках более 80 версий сказания о
нем, из которых большинство восходит к сборнику, составленному около
200 года до н. э. в Египте на греческом языке и приписываемому

Псевдо-Каллисфену, или к его латинским переводам, а также переложениям
на сирийский, армянский, коптский и, по ряду данных, на
среднеперсидский (пехлевийский) язык. В сирийском сказании, относимом
к VI-VII векам, то есть к эпохе, близкой ко времени составления
Корана, Александр заявляет, что «бог… дал мне рога на моей голове,
чтобы я сломал ими государства мира»[Пигулевская Н. Сирийская легенда
об Александре Македонском. — Палестинский сборник. Вып. 3 (66). М.-Л.,
1958, с. 86.].
Александр, сын македонского царя Филиппа II (ок. 382-336 до н.
э.), после убийства его заговорщиками продолжил начатую отцом
захватническую войну против Ирана. В Египте и Вавилонии, странах,
тяжело переносивших гнет иранцев, население встречало Александра как
избавителя от ярма чужеземцев. Египетскими жрецами Александр был
назван царем Египта, что было равносильно признанию его сыном бога
Солнца. Как политик Александр это тотчас использовал; помогли ему в
этом придворные и состоявшие при нем летописцы, в их числе врач
Каллисфен. В позднейшем сборнике Псевдо-Каллисфена версия
обожествления Александра развернута еще подробнее. Александр изображен
сыном македонской царицы Олимпиады и египетского фараона Нектанеба II,
проникшего к ней ночью, в отсутствие Филиппа II, под видом
прорицателя, принявшего внешность египетского бога Амона (Амона-Ра),
которого изображали с двумя бараньими рогами. Эта эмблема получила
известность и через упомянутую сирийскую версию; по-видимому, она же
определила и прозвище Александра — Зу-ль-Карнайн — в Коране. А
поскольку в Коране о Зу-ль-Карнайне сказано от имени бога: «Мы
укрепили его на земле и дали ему ко всему путь» (К., 18:83), то и в
исламском вероучении он представлен как достигший пророческого сана.
Широкому распространению этого, очевидно, способствовала также
возникшая в жреческой и аристократической среде шахиншахского Ирана
версия, по которой Александр, названный Искандаром (Искандером), сын
не Филиппа II, а иранского шаха Дария III Кодомана (правил в 336-330
гг. до н. э.). Иначе говоря, и в Иране Искандар-Александр был объявлен
законным обладателем передающегося по наследству «фарра» —
божественной благодати. Только в литературе зороастрийцев, храмы и
книги которых исторический Александр Македонский предавал разграблению
и уничтожению, а жрецов изгонял, имя Искандара-Александра стало
синонимом зла и тирании.
Коран достаточно определенно сообщает о том, что именно Аллах
открыл перед Зу-ль-Карнайном путь, которым он и воспользовался прежде
всего для похода на запад. «А когда он дошел до заката солнца, то
увидел, что оно закатывается в источник зловонный, и нашел около него
людей. Мы (Аллах. — Л.К.) сказали: «О Зу-л-карнайн, либо ты накажешь,
либо устроишь для них милость». Он сказал: «Того, кто несправедлив, мы
накажем, а потом он будет возвращен к своему господу, и накажет он его
наказанием тяжелым. А кто уверовал и творил благое, для него в награду
— милость, и скажем мы ему из нашего повеления легкое». Потом он
следовал по пути» (К., 18:84-88).
Сколь ни туманно здесь упомянуто о «западном» походе, тем не
менее это совпадает с историческим фактом, согласно которому Александр
начал свою военную и государственную карьеру с решительного пресечения
попытки греческих государств освободиться от тяжелой для них власти
Македонии. Начал он это еще при жизни отца в сражении при Херонее в
338 году до н. э., затем последовал разгром Фив в 335 году. А в 334
году он уже предпринял поход на Восток, прежде всего против Ирана.
В Коране нет никаких исторических дат, нет и названий стран и
государств, куда «следовал» Зу-ль-Карнайн. Здесь все в дымке
мифологии. Сказано лишь: «А когда дошел он до восхода солнца, то
нашел, что оно восходит над людьми, для которых мы (бог. — Л.К.) не
сделали от него никакой завесы» (К., 18:89). По-видимому, так в Коране
передаются трудности пути Зу-ль-Карнайна, македонцев, для которых
пустыни и полупустыни Азии со слепящим солнцем, когда оно стоит в
зените, были неизвестны.
И вновь Зу-ль-Карнайн «следовал по пути. А когда достиг до места
между двумя преградами (или стенами, горами. — Л.К.), то нашел
передними народ, который едва мог понимать (обращенную к ним. — Л.К.)
речь. Они сказали: «О Зу-л-карнайн, ведь Йаджудж и Маджудж (живущие за
этими преградами. — Л.К.) распространяют нечестие по земле; не
установить ли нам для тебя подать (не собрать ли для тебя денег. —
Л.К.), чтобы ты устроил между нами и ними плотину (вал, преграду. —
Л.К.)?» (К., 18:91-93).
Зу-ль-Карнайн, сославшись на то, «в чем укрепил меня мой
господь», попросил их помочь ему «силой, я, — обещал он, — устрою
между вами и ними преграду. Принесите мне (необходимое количество. —
Л.К.) кусков железа». А когда он сравнял (пространство. — Л.К.) между
двумя склонами, сказал: «Раздувайте!» А когда он превратил его
(принесенный ему металл. — Л.К.) в огонь, сказал: «Принесите мне
(расплавленный металл к месту преграды, вала. — Л.К.), я вылью на это
расплавленный металл» (К., 18:94-95).
Так, Зу-ль-Карнайн сделал вал, закрыв ход йаджуджам и маджуджам.
«И не могли они взобраться на это и не могли там продырявить. Он
сказал: «Это — по милости от моего господа. А когда придет обещание
господа моего, он сделает это (этот скрепленный металлом вал. — Л.К.)
порошком; обещание господа моего бывает истиной» (К., 18:96-98).
Вот и все, что можно прочитать в Коране об Александре
Македонском, выведенном под прозвищем Зу-ль-Карнайн. Сведений о нем,
как видим, весьма и весьма немного. Однако поскольку интерес к
личности и походам Александра Македонского был велик, то и это
немногое послужило поводом к созданию об Искандаре Зу-ль-Карнайне (как
его стали называть в странах распространения ислама) значительного
числа религиозных, исторических и художественных сочинений. Секрет тут
еще в том, что раз Искандар был признан пророком Аллаха, то, хотя его
жизнь и деятельность относятся к доисламской эпохе — джахилийи, о нем
разрешалось писать, это даже приветствовалось.
Привлекая многоязычную литературу и устные сказания об Александре
Македонском, писавшие о нем авторы-мусульмане значительно расширили те
узкие рамки, в пределах которых Коран рассказывает о Зу-ль-Карнайне.
Некоторые из их сочинений, особенно принадлежащие перу выдающихся
поэтов, и поныне сохранили познавательный и художественный интерес. Не
случайно наиболее крупные сочинения о нем переведены полностью или
частично на многие языки мира, в том числе на русский. Среди них поэмы
Фирдоуси, Низами Гянджеви, Амира Хосрова Дехлеви, Абдуррахмана Джами,
Ахмеди, Абая.
Находились и среди мусульман историки, которые даже в раннем

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

взаимоотношения родов и племен Медины, решая вопросы судопроизводства
и права, торговли и финансов, семьи и брака.
В Медине, как можно судить даже по сравнительно немногим
источникам, стали принимать более или менее четкую форму отдельные
стороны вероучения, а также обряды и обычаи позднейшего ислама. Это
прежде всего вера в рок, судьбу, учение о предопределенности всего
сущего, роль которого в исламе столь велика, что, К. Маркс писал:
«…стержень мусульманства составляет фатализм»[Маркс К., Энгельс Ф.
Соч., т. 9, с. 427.]. Разработка культа в Медине в большой мере была
подчинена задаче обоснования того, сколь важны Кааба и другие святыни
Мекки для нового вероисповедания. Именно в Медине определяется, в
какую сторону должно быть направлено лицо молящегося, то есть кыблой
мусульман становится Мекка, Кааба. Подчеркивается необходимость
ежегодно соблюдать пост (саум, ураза, орудж) в месяц рамадан, отмечать
праздник жертвоприношения (ид аль-адха, курбан-байрам, курбан-хаит) и
совершать паломничество — хаджж в месяц зу-ль-хиджжа.
Тех, кто сомневался, обязательно ли для мухаджиров посещение
Мекки, совершение в ней обрядов хаджжа, соблюдение поста в месяц
рамадан и признание наряду с ними всех четырех запретных месяцев, эти
культовые установления успокаивали, примиряя старые привязанности и
традиции с новыми поучениями. Это благоприятно воздействовало и на
настроение оставшихся в Мекке. Едва ли они сочувствовали нападениям на
караваны курейшитов, помехам, вносимым в отношения с другими племенами
и государствами, но им не могло не импонировать, что мухаджиры не
рвали полностью с Меккой и ее древними святынями.
Словом, все это подготавливало капитуляцию Мекки, которая и
произошла в 630 году или около этого времени. Через два года мухаджиры
и ансары Медины вместе с Мухаммедом смогли совершить
паломничество — хаджж — в Мекку.

Халифат и завоевания арабов

После капитуляции Мекки и смерти Мухаммеда (632) возглавлявшаяся
им община мухаджиров и ансаров в Медине и связанное с нею объединение
арабских племен, действовавшие в контакте с влиятельными мекканскими
кругами, стали центром нового, еще более крупного объединения арабских
родов и племен. Это объединение с центром в Медине приступило к
укреплению своего внутреннего и внешнего положения и вскоре оформилось
как арабское теократическое государство раннефеодального типа —
Халифат (Калифат). Во главе его встали былые соратники посланника
Аллаха, его преемники, или, иначе, заместители, халифы. Из них у
мусульман наиболее распространенного суннитского направления ислама
особо почитаются первые четыре халифа — Абу Бекр (632-634), Омар
(Умар, 634-644), Осман (Усман, 644-656) и Али (656-661). А
мусульмане-шииты признают из них правомочным лишь последнего — Али;
первых трех они отвергают, считая их узурпаторами, незаконно
захватившими верховную власть.
Идеологией Халифата стал ислам, вероучение и культ которого с
каждым годом разрабатывались все более детально. Халифы представляли
как высшую духовную власть — имамат, так и светскую, в том числе
политическую и военную — эмират. При их правлении в Медине стал
собираться и составляться Коран.
Закрепляя и узаконивая свое положение, верхушка нового
объединения племен использовала общеарабское движение, породившее
пророков и ислам, и приняла суровые меры для устранения препятствий к
своему безраздельному господству в Аравии. В частности, ею было
потоплено в крови пророческое движение в Йемаме, во главе которого
стоял Мусейлима; до капитуляции Мекки представители этого движения
поддерживали мединских ханифов-мусульман. Традиционное оправдание
расправы с йемамцами как меры, направленной против возрождения
«язычества», исторически несостоятельно.
На это, в частности, обратил внимание академик В. Бартольд в
исследовании «Мусейлима»[См.: Бартольд В.В. Сочинения, т. 6, с.
549-574.] и в неопубликованном письме к востоковеду Н.П. Остроумову
(1846-1930) от 21 мая 1924 года. «Уже давно было отмечено, — писал он
в письме, — что восстание арабов после смерти Мухаммеда нигде не имело
целью возвращение к языческому культу; руководители восстания хотели
быть такими же пророками, каким называл себя Мухаммед. Для меня, кроме
того, ясно, что по крайней мере один из них, Мусейлима, стоял ближе к
христианству и к первоначальному исламу, чем сам Мухаммед в конце
своей жизни, после примирения с курейшитами»[Центральный
государственный архив УзССР. Ташкент, ф. 1009, оп. 1, д. 27, л. 409
об.; Климович Л.И. Ислам, 2-е изд. М., 1965, с. 38.].
Мединская власть одновременно с расправой с племенами и
пророками, не желавшими ей подчиняться, принимала решительные меры по
привлечению на свою сторону кочевых арабских племен. Само принятие
ислама, как мы уже отметили, в этих целях истолковывалось ранее всего
как признание своего политического подчинения. Правда, это подчинение,
как правило, на первых порах не задевало старых родо-племенных устоев
подчинившихся племен. Другое дело, что вхождение в государство
раннефеодального типа в перспективе, очевидно, должно было
способствовать подрыву и разрушению древних традиций и норм. На наш
взгляд, правилен вывод о том, что, как бы ни складывались отношения
мединского Халифата с арабскими «племенами, осуществлялось ли их
присоединение на добровольных началах или силой, в одном и самом
важном положении государство отступало от своих принципов, а именно от
непринятия родо-племенной организации. Социальная структура племен не
нарушалась государством при условии принятия их членами ислама, что
означало, по сути дела, признание государственного суверенитета…
Союз с Мединой не грозил племенной аристократии утратой ее
главенствующего положения в племенах. Не могла она также не сознавать
экономической выгоды слияния с мусульманскими отрядами в военных
предприятиях, особенно после успешно начатого осенью 633 г. вторжения
через Сирийскую пустыню в Палестину и Сирию»[Негря Л.В. Общественный
строй Северной и Центральной Аравии в V-VII вв. М., 1981, с. 116,
117.].
И действительно, в предпринятых почти одновременно военных

действиях за пределами Аравийского полуострова Халифат вскоре стал
широко использовать арабские кочевые и полукочевые племена, их военную
силу. При этом сохранялись давние родо-племенные обычаи, когда, к
примеру, вместе с воинами двигались их жены и дети. Так, в Месопотамии
это имело место и в период весьма крупных операций Халифата, например
при Кадисии, после выигрыша которых «жены и дети воинов, не
принимавшие участия в сражении, оказывали помощь тяжелораненым
бедуинам и добивали оставшихся в живых иранцев»[Колесников А.И.
Завоевание Ирана арабами (Иран при «праведных» халифах), М., 1982, с.
95.]. Лишь иногда верховное арабское командование вмешивалось в
родо-племенные устои, исходя из стратегических соображений. Это имело
место, в частности, после сражений при Кадисии, когда халиф Омар
потребовал, чтобы войско Халифата продолжало наступление на столицу
Ирана Ктезифон (Мадаин), оставив женщин и детей в районе Атика.
Сообщение об этом сохранилось у арабского историка и богослова
ат-Табари (838 или 839-923). Комментируя это событие, А.И. Колесников
связывает его с тем, что «перспектива ведения военных действий на
Востоке ставила арабов перед необходимостью преодолевать могучие
водные преграды — реки Евфрат и Тигр, — пересекать множество каналов и
вести боевые действия на незнакомой местности и в условиях, когда
отступление было равносильно смерти, так как отступать было некуда. В
такой ситуации присутствие в войске жен и детей ограничивало его
мобильность и увеличивало риск гибели семей арабских воинов»[Там же,
с. 96.].
Как бы то ни было, но Халифат в Медине, начав военные действия за
пределами Аравии в 30-х годах VII века, в том же столетии завладел
Сирией, Палестиной, Египтом и другими восточными провинциями
Византийской империи, подчинил себе Иран, вторгся в Северную Африку,
Закавказье и Среднюю Азию. В течение одного века он завоевал огромную
территорию, номинально простиравшуюся от Атлантического океана и
границ Южной Франции на западе до Индии и Западного Китая — на
востоке.
Побудительной причиной этих войн, по-видимому, сначала было
стремление объединить и подчинить Медине и Мекке все арабские племена
полуострова, а также обеспечить себе свободное пользование торговыми
путями в соседние государства. Исходя из этого, арабы Хиджаза,
устремившись на север, прежде всего обратились к местам, где в течение
длительного времени обитали два значительных объединения родственных
им арабских племен, имевшие характер полувоенных раннефеодальных
государств. Одно, возглавляемое Гассанидами, находилось у
северо-западных границ Аравии, и, как правило, служило Византии,
другое, во главе с Лахмидами, занимало северо-восточные области,
граничившие с Ираном, и являлось его вассалом. И те и другие племена
угнетались иноземцами, и между ними, так же как и между их
«сюзеренами», шла непрерывная борьба. Вместе с тем Гассаниды и Лахмиды
не порывали связей с племенами Центральной Аравии. Названия главнейших
родов и племен Месопотамии, Северной и Центральной Аравии встречаются
и на юге полуострова, что при наличии и других данных позволяет
предполагать их общее происхождение. Центром племен, возглавлявшихся
Лахмидами, был город Хира (или Хирта), расположенный невдалеке от
развалин древнего Вавилона. Их религия была политеистична, и еще в
40-х годах VI века они совершали человеческие жертвоприношения богине
аль-Уззе (культ ее существовал и в Мекке). Однако в том же VI веке
среди Лахмидов начало распространяться христианство, и их царь Нуман
III, несмотря на вассальную зависимость от Ирана, официально принял
несторианство[Несторианство — течение в христианстве, возникшее в V в.
в Византии в противовес официальной вере в Христа как «богочеловека»,
учившее о его «самостоятельно существующей» человеческой природе. В
несторианстве нашли выражение настроения, оппозиционные правительству
Византии. Несториан было много и в Иране, где идеология старой
государственной религии, зороастризма, уже изживала себя.].
Власть Лахмидов продержалась до начала VII века. За этот период
их отношения с Сасанидским Ираном не раз обострялись. Еще в сирийской
хронике Иешу Стилита, написанной не позднее 518 года, отмечается, что
во времена иранского шаха Кавада (правил с перерывом в 488-531 гг.)
«арабы, которые находились под его властью, когда увидали беспорядок в
его государстве, стали разбойничать, насколько хватало сил, по всей
персидской земле»[Пигулевская Н. Месопотамия на рубеже V-VI вв. н. э.
Сирийская хроника Иешу Стилита как исторический источник. М. — Л.,
1940, с. 136.]. В начале VII века царь из династии Лахмидов был
низложен и заменен иранским ставленником. Однако Лахмиды вскоре
отомстили Сасанидам, выступив против них в битве при Зу-Каре, и
одержали победу. А взгляды арабов-несториан, в частности их учение о
деве Марии (Марйам) как «человекородице», а не «богородице», получили
отражение в Коране (5:76-79; 19:16-36; 43:57-59 и др.).
Среди Гассанидов было распространено христианство монофизитского
толка[Монофизитство — течение в христианстве, возникшее в Византийской
империи почти одновременно с несторианством. По утверждению
монофизитов, Христос обладал одной божественной природой, а не
человеческой и божественной, как гласит официальная церковная догма. В
монофизитстве отразились взгляды, направленные против травящих
духовных и светских кругов Византии. Монофизиты были и среди Лахмидов;
последователи этого течения есть и сейчас в Египте и Сирии
(яковиты).]. Их отношения с Византией к VII веку также начинают все
более обостряться. Историки Византии сообщают о росте неприязни
Гассанидов к своему некогда богатому покровителю — Византии. Это
происходило в немалой мере из-за того, что истощенная войнами с Ираном
Византия перестала выплачивать арабам деньги, причитавшиеся им за
охрану ее границ.
Вообще успех военных действий Арабского халифата был обусловлен
не «религиозным рвением», как это часто внушалось и внушается
исламской пропагандой, а более всего внутренним истощением Византии и
Ирана, хозяйство и военные силы которых находились в упадке. Обе эти
империи только что закончили войну, тянувшуюся между ними долгие годы
(602-628). В результате, по словам современника, армянского историка
Себеоса, «царство персидское находилось в то время в упадке», в
Византии же «царь греческий не был уже в состоянии собрать
войска»[Себеос. История императора Ираклия. Спб., 1862, с. 118, 119.].
Население Византии и Ирана, особенно в смежных с Аравией
областях, почти не оказывало сопротивления арабам, так как, страдая от
возросших податей и произвола правителей, не хотело их защищать.
Армия, состоявшая из наемников, тоже была ненадежна, хотя и составляла
десятки тысяч воинов. Во время боевых операций многих из них сковывали

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

прошлое»[Там же.]. Здесь лишь последняя фраза вызывает возражение. Ибо
арабы почитали своих предков, воспевали их героические деяния. Даже в
Коране, например, в 105-й суре — «Слон» можно прочесть о том, что при
защите родной земли им помогали и чудесные силы природы. Но позднее,
стремясь подчинить все сферы жизни исламской идеологии, духовные круги
пытались вытравить из памяти народа страницы доисламского прошлого.
Однако, как мы увидим позднее, из этого мало что получилось. Ведь,
помимо всего прочего, это пришло в противоречие и с историей
посланников и пророков Аллаха, в цепи которых пророк Мухаммед был
последним. Среди предшествовавших ему были и такие, о которых у арабов
сохранилось много воспоминаний, занимательных рассказов.
Другое дело — и это, конечно, было хорошо известно Д. Нильсену, —
что легенду о джахилийи порой с корыстной целью использовали и
европейцы, в частности те, кто раскапывал археологические ценности и
вывозил их в музеи столиц Запада. Так произошло, например, в
Месопотамии, в Ираке, где для этой цели распространили слух о том, что
докопались якобы чуть ли не до самого ада, до джаханнам, откуда
показались какие-то белые головы, чудовища, от которых, чтобы не
случилось какого-либо несчастья, надо поскорее избавиться. Не случайно
английский археолог О.Г. Лэйярд (1817- 1894) из раскопанного им в
столице древней Ассирии «в первую очередь решил отправить два крылатых
чудовища — одного быка и одного льва, — два самых маленьких и в то же
время наиболее сохранившихся из найденных им человеко-львов и
человеко-быков… Лэйярд буквально не знал, куда деваться от забот, а
для арабов увоз «идолов» был настоящим праздником, феллахи Нильской
долины провожали останки своих царей, увозимые (другим археологом. —
Л.К.) Бругшем в Каир, с плачем и стенаниями; арабы, собравшиеся у
холма Нимруд (у Тигра, на окраине Мосула. — Л.К.), оглашали
окрестности криками радости. Под эти крики гигантскую статую и
поставили на катки»[Керам К. Боги, гробницы, ученые. М., 1960, с.
243.].
Даже из этого небольшого сообщения видно, что все дело
заключалось в том, как «подготавливали» арабов их духовные «пастыри»:
и вот случилось так, что вроде бы в одинаковой ситуации в Египте
плакали, а в Ираке — радовались…
Четверть века назад, вскоре после того, как в Ираке был уничтожен
державшийся на английских штыках королевский режим, пишущий эти строки
был в Ираке, в том числе у холма Нимруд, и не раз слышал, с какой
грустью и возмущением арабы говорили о том, что им приходится
выставлять в музеях гипсовые копии произведений своего родного
искусства, вывезенных на Запад в период хозяйничанья здесь европейцев.
Окрепшее в борьбе за независимость своих стран национальное
самосознание народов Востока способствует правильному подходу и к
оценке исторического прошлого, в том числе памятников письменности.
Корана.
Бережное отношение к памятникам прошлого, тщательный учет фактов
истории — условия, выполнение которых трудно переоценить. Не считаясь
с ними, нельзя понять своеобразия исторического развития каждого
народа, своевременно и правильно оценить пробудившееся в нем
национальное самосознание, своеобразие культуры, любой сферы его
жизнедеятельности.
Изучение древней и раннесредневековой истории Аравии, успешно
развивающееся во второй половине XX века, помогает всесторонней оценке
социальных корней происхождения ислама. Раскопки в Йеменской Арабской
Республике и Народной Демократической Республике Йемен, проводившиеся,
в частности, советско-йеменской комплексной экспедицией в Хадрамауте,
подтверждают, что процесс постепенного перехода от многобожия к
единобожию, который был характерен для северо-западной и Внутренней
Аравии, имел место и на юге Аравии, и даже в весьма раннее время. Как
пишет один из участников названной комплексной экспедиции, «с середины
IV в. йеменские надписи почти не упоминают имен божеств, но возносят
хвалы, мольбы и благодарности единому и единственному божеству,
называемому просто «богом»… «милостивым»… «господином небес»…
«господином на небе и на земле»… «владыкой неба и земли».
Интересно и то, что местный монотеизм верующие не подменяли
чужеземным, завозным. «Те тексты, которые, без сомнения, являются
иудейскими, содержат четкие формулы, определяющие их религиозную
принадлежность: в них упомянут (народ) Израиль… (такие надписи
называют бога так же. — Л.К.) «господь иудеев»… Напротив,
христианские надписи Сумайфы Ашвы и Абрахи (правителей Южной Аравии,
связанных с Эфиопией. — Л.К.) упоминают Христа и мессию. Формуляр
южноаравийских надписей всегда очень четок, и всякие изменения в нем
значимы, поэтому неопределенность религиозных формул должна означать
подчеркнутое отличие религий неопределенных монотеистических надписей
от иудаизма и христианства. Они же показывают, что обе религии были
знакомы йеменцам. Нет сомнения, что их собственные представления
складывались под влиянием этих религий, но поначалу прямо с ними не
связывались, в частности, потому, что имели и свои йеменские
корни»[Пиотровский М.Б. Южная Аравия в раннее средневековье.
Становление средневекового общества. М., 1985, с. 155.].
И, напротив, как убедительно и настойчиво отмечает исследователь,
монотеизм у йеменцев находился в связи с монотеистическими течениями
во Внутренней Аравии, в частности в Хиджазе, в Мекке, с арабским
ханифизмом, о котором нам уже довелось говорить. «Ханифским, — по
мнению М.Б. Пиотровского, — можно считать и термин илах (илан),
употреблявшийся доисламскими поэтами, а в мусульманское время легко
переделанный в аллах. Аравийские предшественники ислама часто
употребляют и различные варианты формулы «господин неба и земли» (эта
формула есть и в 17-м аяте 13-й суры Корана, а в более
распространенном виде и в сурах 43:82, 45:35 — Л.К.). Наши сведения о
воззрениях и терминологии ханифов скудны и научно мало освоены, однако
на возможные перспективы сравнения указывает сходство многих формул
Корана и йеменских надписей»[Там же, с. 156-157.].
Таким образом, конкретный исторический материал также приводит к
выводам, которые давно напрашивались при беспристрастном подходе к
изучению Корана и позволяют считать, что монотеизм Корана вырос на
местной, арабской почве, а не завезен, как утверждается в христианской

и иудаистской миссионерской литературе, извне. Этот факт с конца 20-х
годов признается едва ли не всеми советскими исламоведами.
Еще упоминавшаяся выше К.С. Кашталева, анализируя работы
бейрутского профессора иезуита Анри Ламменса (1862-1937), подчеркивала
ущербность его мысли о том, что «по существу дело Мухаммеда есть
только адаптация (то есть буквально — прилаживание, приноровление. —
Л.К.) библейского монотеизма» и что этот взгляд «не покидает его и при
подходе к коранической терминологии… Весь вопрос сводится, таким
образом, к выяснению того, как был переработан Мухаммедом язык Библии
и других священных книг»[Кашталева К.С. Терминология Корана в новом
освещении. — Доклады Академии наук СССР. Серия В. Л., 1928, э1, с.
11.].
Кавказовед и арабист академик Н.Я. Марр (1864- 1934), одним из
первых откликнувшийся на этюды К.С. Кашталевой по терминологии
Корана[См.: Марр Н.Я. Арабский термин hanif в палеонтологическом
освещении. Предварительный набросок. — Известия Академии наук СССР.
VII серия, ОГН, 1929, э 2, с. 85-95.], широко подошел к освещению этой
проблемы. В работе «Расселение языков и народов и вопрос о прародине
турецких языков», впервые напечатанной в 1927 году в журнале «Под
знаменем марксизма», обратив внимание на высоту арабской культуры и ее
«изумительно гибкий язык», Н.Я. Марр писал: «Классический арабский
язык не имел никаких оснований уступать в универсальности любому
классическому языку Европы, греческому или хотя бы латинскому,
уступать по охвату своей выразительности и способности фиксировать в
скульптурно-выпуклых выражениях все виды и ступени мышления
человечества, удовлетворять как орудие общения всем потребностям
человеческой жизни, от грубо-материальных до высшей отвлеченности, от
интимно-сокровенных и узко-племенных до широкой мировой и
международной общественности… Даже религиозное предание, сообщая
миф, что Коран не сотворен, а дан самим богом готовым для проповеди,
имеет в виду содержание священной книги и ее безукоризненную
формулировку на этом чудном и еще тогда формально высокоразвитом
языке, арабском языке. Предание не имеет в виду создание в этот момент
с Кораном и самого арабского языка. Никто всего этого не отрицает и не
может отрицать. Никто не может отрицать и того, что факт существования
до возникновения ислама высокоразвитого арабского языка
свидетельствует о большой культурной работе в самой арабской племенной
среде, о каком-то длительном и мощном процессе внутренней общественной
жизни и внутреннем созидании внутренних же культурных факторов
готовившегося великого общественного сдвига. Однако, когда заходит
вопрос о возникновении мусульманской веры… источник происхождения
ищут в чужих древних религиях, маздаянской (иначе — древнеиранской
религии, маздеизме. — Л.К.), иудейской, как это ни странно, — даже в
христианской, но никаких систематических изысканий, серьезных попыток
связать религию ислама в целом с доисламской религиею, с доисламскими
верованиями самих арабов»[Марр Н.Я. Избранные работы. Л., 1937, т. 4,
с. 128-129.].
Этот взволнованный монолог ученого о достоинствах арабского языка
и культуры и одновременно о нерадивом отношении к их исследованию, а
также к изучению ислама, как, очевидно, почувствовал читатель, был
вызван стремлением положить конец допускавшейся односторонности. Не
случайно Н.Я. Марр тут же указал и на тех, кто, по его мнению, начал
прокладывать новую дорогу. Он поддержал уже известные нам этюды по
Корану Кашталевой, а также упоминавшегося выше датского ориенталиста
Дитлефа Нильсена, вместе с двумя другими учеными в 1927 году
опубликовавшего в Копенгагене «Настольную книгу по древнеарабской
археологии» («Handbuch der altarabisohen Altertums kunde»). Понимая,
однако, что это лишь первые ласточки нового взгляда на проблему, и
приветствуя их, Марр писал: «…Одна ласточка весны не делает»[Там же,
с. 129.].
Нельзя не признать, что приход этой весны задержался. И напротив,
сторонники трактовки ислама в духе известных нам взглядов Гейгера —
Герока — Гарнака и т. д. представлены теперь десятками работ новых
авторов. Один из них, Соломон Д. Гоитейн, из Принстонского
университета, повторяет вслед за Гарнаком, что «ислам — это
преобразование еврейской религии на арабской почве, после того как
сама еврейская религия подверглась аналогичной операции в общении с
иудейско-христианским гностицизмом»[Goitein S.D. Juifes et Arabes. P.,
1957, p. 53-54, со ссылкой на «Историю догм» Гарнака и повторяющих его
выводы авторов новейшего времени.]. Появились также работы, авторы
которых пытаются сблизить выводы сторонников определяющего влияния на
ислам иудаизма или христианства. Например, книга Йохана Боумана «Слово
о кресте и исповедании Аллаха» («Das Wort vom Kreuz und das Bekenntnis
zu Allah». Франкфурт-на-Майне, 1980), с подзаголовком: «Основа Корана
как послебиблейской религии». На службу этим взглядам поставлен
структурализм, которым этот автор оперировал в своих более ранних
трудах; название одного из них ясно определяет эту установку: «Ислам
между иудаизмом и христианством» («Der Islam zwischen Judentum und
Christentum»)[Der Islam als nachchristliche Religion. Wiesbaden,
1971.]. Итак, хотя бы «между», лишь бы не признать самостоятельного
формирования ислама.
Вообще изучение терминологии Корана, продолженное в послевоенное
время, как показывает краткий обзор зарубежной литературы, почти не
поднялось над уровнем регистрации заимствований, внешних влияний или,
как правильно определил его современный исследователь, «культурного
компаративизма»[Резван Е.А. Коран и доисламская культура (проблема
методики изучения). — Ислам. Религия, общество, государство. М., 1984,
46.]. Между тем та часть терминологии Корана, которую можно считать
результатом внешних воздействий, никогда не определяла его значения в
истории арабов и других народов Востока. К тому же вся эта
терминология рассматривается через биографию одного лица, в духе уже
известного нам западноевропейского толкования Корана, в противовес
исламской доктрине и реальному историческому развитию арабского языка
и литературы. Все это, как правило, сохраняется и в самых новых этюдах
на эту важную источниковедческую тему, правильное решение которой,
естественно, связано и с задачей создания научно обоснованной
хронологии сур и аятов Корана.
Нерешенность этой научной проблемы и ее подмена слепым
следованием западноевропейской традиции подчас ставила в трудное
положение даже признанных исламоведов. Так, Е.А. Беляев (1895-1964) в
посмертно изданном труде «Арабы, ислам и Арабский халифат в раннее
средневековье» о первоисточниках, и прежде всего о Коране, писал:
«Установление точной датировки Корана и выяснение источников, из

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

средневековье стремились трезво подойти к оценке походов и
деятельности Александра Македонского. Таков иранский историк
Абу-ль-Фазл Бейхаки (995-1077), на основании преданий осуждавший
Александра за хитрость и коварство, «преступление весьма мерзкое и
большое», по его утверждению, проявленное для достижения победы над
шахиншахом Дарием и Фором (Пором), «царем Хиндустана»[Бейхаки
Абу-ль-Фазл. История Мас’уда. 1030-1041. Ташкент. 1962, с. 112-113.].
Впрочем, указание Бейхаки, что «для убийства» Фора Александр
«применил» хитрость («в стороне войска Фора (вдруг) раздался сильный
крик. Фор забеспокоился и оглянулся»), содержится уже в поэме его
старшего современника Фирдоуси, хотя и без истолкования названного
крика как «хитрости», давшей возможность убить врага[Фирдоуси.
Шахнаме. М., 1984, т. 5, с. 32.]. К тому же исторический Пор
(по-видимому, Парватака) — царь небольшого индийского государства — не
был убит в кровопролитной битве с Александром, случившейся в 326 году
до н. э. на реке Гидасп (Джелам), а взят в плен. Став вассалом
Александра, он правил в Пенджабе до 317 года, когда был убит
остававшимся там греческим наместником.
Как пророк ислама Александр-Искандер в поэме Фирдоуси посещает
Мекку и совершает обряд обхода Каабы и другие установления хаджжа. В
поэме уделено внимание также раздорам, существовавшим между племенами
арабов аравийского севера и юга, причем показано, что Искандер занял
сторону северных племен.

Величье вернул Исмаила сынам
И пеший вступает он в Бейт аль-харам[Бейт аль-харам — заповедный,
запретный для иноверцев храм. Кааба в Мекке.]

Куда б ни пришел повелитель царей,
Всем золото сыплет его казначей.

(Перевод Ц. Бану-Лахути и В. Берзнева)

Случалось, что от казначея Искандера перепадало даже и простым,
бедным арабам:

Нежданно увидел себя богачом
И нищий, и хлеб добывавший трудом.

Так постепенно фантастика, легенды стали настолько заслонять
историческую основу биографии Александра Македонского-Искандера, что
даже поэты, начиная с Амира Хосрова Дехлеви (1253-1325), пытаются
отделить его от пророка Зу-ль-Карнайна Корана. Турецкий поэт Таджеддин
Ахмеди (ум. в 1412 г.), автор старейшей из тюркоязычных
«Искандер-намэ», поместил в ней особый рассказ о том, как на пути к
источнику «живой воды» «Искандер видел хижину Искандера,
предшествовавшего ему», — Зу-ль-Карнайна[См. описание рукописи,
опубликованное Аслановым В. И.: Ахмеди и его «Искандер-намэ». — Народы
Азии и Африки, 1966, э 4. с. 165.].
Как поэт и мыслитель, исповедовавший ислам, Фирдоуси знал, что,
согласно Корану, мусульманскому преданию и учению о пророках, все
пророки и посланники Аллаха, начиная с Адама, исповедовали ислам и
были проповедниками этой религии. Все они, согласно преданиям ислама,
испытали на себе «благотворность света» посланника Мухаммеда,
созданного Аллахом еще до того, как он сотворил Землю и небесные
светила и намного раньше того, как Мухаммед появился в Мекке, на
Земле. И писания, книги, которые до Корана передавались якобы
посланникам Аллаха — Тора, Инджиль, Забур, — были священными,
правильно излагающими вероучение ислама. Однако затем людей, которым
эта истина проповедовалась, Иблис сбивал с «прямого пути», они уходили
в многобожие, ширк. Искажались и данные им книги, писания. Чтобы
восстановить истину, Аллах посылал все новых и новых пророков, не
забывая о необходимости просветить своим учением каждый народ или, в
случае греховного упорства, истребить его.
Подобное представление об истории пророков формально логично, но
оно не всегда согласуется с расширенным толкованием доисламского
прошлого как времен джахилийи — язычества, варварства. Во всяком
случае, эта особенность понимания древней истории в исламе не
нуждается в допущении некоего «анахронизма», как это делается в
последнее время при объяснении поэм, например, Низами, посвященных
образу Искандера. Другое дело, что тот же Низами, обсуждая со своими
персонажами вопрос о сотворении мира, сводит вместе мыслителей разных
времен и народов. В его поэме оказываются вместе и Сократ, умерший за
43 года до исторического Искандера — Александра Македонского, и
Платон, живший в 427-347 годах до н. э., и Архимед, родившийся 37 лет
спустя после смерти Александра, и т. д. Вместе с тем это показывает,
сколь широко было мировоззрение поэта Низами, как решительно он
противостоял нетерпимости к иноверцам. Любопытна, в частности, у
Низами беседа Искандера с индийским мудрецом, излагающим взгляды,
близкие к учению материалистов Древней Индии, чарваков.
Возвышая пророков, священные книги, богослужебная литература
ислама и других религий называют многие десятилетия и даже сотни лет,
якобы прожитых ими. Однако Низами измеряет ценность жизни человека не
числом прожитых им лет и не тем, какую религию он исповедовал, а тем,
что он успел совершить, что сделал полезного, сколь весомым оказался
его труд. Когда поэту исполнилось 60 лет, он в своей крупнейшей поэме
«Искандер-намэ» написал:

Так о годах промолвлю, хоть это старо:
Время жизни — колодец, веревка, ведро.
Коль ведро из колодца выходит пустое,
Размышлять, сколь протяжна веревка, не стоит.
Я сказал — и ушел, и оставил тетрадь,
Не годится мой сказ мимоходом читать[Отрывки из «Искандер-намэ»
Низами здесь и дальше привожу по изданию: Низами. Искандер-намэ. М.,
1953.].

И хотя мусульманину полагалось хвалить пророков Аллаха, Низами
нашел для изображения Искандера не только светлые, но и теневые
краски. Он не видит разницы между государями, исповедующими разные
веры, но ведущими истребительные войны. Какими бы благовидными
предлогами они ни прикрывались, их действия не оправданы, если они
несут народам ущерб, нищету. Ибо

Хоть стремленье владык благотворно, — но все же
Не всегда ли оно с разорением схоже?

И хотя Коран не выступает против неравенства и даже рабства, в
«Искандер-намэ» недвусмысленно осуждено положение, когда

Над халвой у печи гнутся многие люди,
Но халву — одному преподносят на блюде.

Обширность территории, на которой вел войны Искандер, дала
возможность Низами сказать о всех известных ему частях света. И едва
ли не повсеместно его главному герою — полководцу, царю, пророку
Аллаха, проповеднику и «искателю истины» — Искандеру Зу-ль-Карнайну
открывалась безотрадная картина. Так, на южном просторе он встретил
крестьян, любящих свой земледельческий труд, но подавленных
непосильными податями и беззаконием правителей — владетельных
феодалов, за взятки выдающих бераты — документы на получение сборов,
причитающихся казне с того или другого селения. Размер податей,
взимавшихся по таким бератам с помощью вооруженных воинов, во много
раз превышал установленные нормы и вконец разорял тружеников. Не
выдерживая гнета, крестьяне бежали из родных селений, оставляя
невозделанными пашни.
Низами критикует эти порядки, продолжавшие существовать и в его
время, в феодальном обществе XII века, в том числе у него на родине, в
Азербайджане. Своего Искандера он прославляет не как захватчика, так
как считает, что тот способен упразднить беззаконие и произвол,
покончить с царящей на земле несправедливостью; далеко не на первом
месте у Низами и пророческие прерогативы его главного героя. Напротив,
Низами подчеркивает, что войны, которые ведет Искандер, ничем не лучше
агрессии любых других захватчиков, царей, какой бы веры они ни
держались.
Исторический Александр Македонский не был в Китае. Однако он был
в Средней Азии и Северо-Западной Индии. И здесь, как и в других
странах, он не столько строил и украшал города, сколько разрушал их,
превращая в руины и истребляя население. В Средней Азии, где Александр
Македонский едва ли не впервые встретил ожесточенное сопротивление
народа, завоеватель проявлял крайнюю жестокость. В одном Согде и его
городах, главным из которых являлся Самарканд, было истреблено не
менее 120 тысяч человек. Недобрая память об этих бесчинствах
сохранялась века.
То, что эта поэма Низами написана всего лишь за 15-20 лет до
того, как в Закавказье вторглись полчища Чингис-хана, говорит о силе
антивоенных настроений, существовавших на его родине, как и в других
странах Ближнего и Среднего Востока. Ведь жители этих районов после
походов Александра Македонского пережили немало и других
истребительных войн, и в их числе завоевания Арабского халифата, 17
разорительных походов в Северную Индию султана Махмуда Газневида (ок.
969-1030), сельджукские завоевательные походы XI-XII веков да еще
большое число «местных» усобиц между феодалами, большинство которых
также выдавалось за «войну за веру» — джихад, газават. Их «опыт»,
естественно, тоже не мог не быть учтенным тем, кто, подобно Низами,
писал об Александре-Искандере.
Итак, если те или иные страницы истории народов и раскрываются
через персонажей, упомянутых в Коране, то в произведениях писателей
стран распространения ислама они включают немало дополнительного
материала, отражающего элементы фантастического и реалистического,
возникшего в последующие века. Требования, которые стояли перед
составителями Корана, как ни парадоксально, привели также к тому, что
оставленные в нем без конкретизации имена и прозвища, относящиеся к
деятелям периода возникновения ислама, смогли быть конкретизированы и
поняты тоже лишь при условии привлечения литературных и изустных
источников, особенно хадисов, ахбаров, Сунны и других, многие из
которых относятся к более позднему времени.
Пример пояснит сказанное.
Одной из выразительных, динамичных сур Корана, насчитывающей
всего пять аятов, является 111-я, перевод которой, на наш взгляд,
весьма удался Г.С. Саблукову: «Да погибнут руки у Абу-лагаба, да
погибнет он! Ему не принесет пользы имущество его и что приобрел он.
Непременно будет гореть он в пламенеющем огне, а его жена будет носить
дрова для него: на шее у ней будет вервь из пальмовых волокон». Вот и
весь ее текст. К русскому переводу Саблуков счел необходимым дать
примечание: «Произносится угроза Абд-уль-уззе, названному здесь
Абу-лагаб — «отец пламени», то есть заслужившим муку в пламени геенны,
и жене его, Уммуджамиле, дочери Абу-Суфиана»[Коран. Перевод с
арабского языка Г.С. Саблукова. 3-е изд. Казань, 1907, с. 1167.].
Пояснение уместное, следующее за традиционным жизнеописанием пророка
Мухаммеда, составленным на основе мусульманских преданий. Без этого
примечания адрес произносимой угрозы остался бы темным.
Позднейшие переводы 111-й суры с арабского оригинала на русский
язык можно расценить как своего рода новые редакции перевода, в
которых несколько сглажен тяжеловатый язык времени переводчика.
Интересны замечания, сделанные новыми переводчиками этой суры. Из них
наиболее ранние принадлежат А.Е. Крымскому. Еще в 1902 году он издал в
Москве свои «Лекции по Корану. Суры старейшего периода» (2-е изд.
Москва, 1905), в которых дал перевод и 111-й суры. Литературные
достоинства Корана Крымский оценивал весьма сдержанно даже тогда,
когда писал: «Незаметно для себя я Коран прямо полюбил: когда читаю
его, то испытываю удовольствие, с каким, например, читаешь
произведение симпатичного и близко знакомого человека, хотя бы это был
талант довольно дюжинный»[Крымский А. История арабов и арабской
литературы, светской и духовной (Корана, фыкха, сунны и пр.), с.
177.].
«Находились, впрочем, арабские мудрствующие филологи, — отмечал
Крымский, стараясь объективно подойти к литературным данным Корана, —
которые утверждали, что стоит порыться — найдутся правильные по метру
стихи и в Коране, например начало суры 111: «Да погибнут руки у

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

цепью, «чтобы пресечь всякую возможность к отступлению»[Колесников
А.И. Завоевание Ирана арабами, с. 90.]. В этих же целях сковывались
цепями по пять-шесть воинов и в иранской пехоте.
Византийские императоры восстанавливали против себя подвластное
население и своим нетерпимым отношением к иноверцам. Император Ираклий
усугубил это положение, издав в 30-х годах VII века указ о
насильственном крещении живших на территории империи иудеев, который
проводился в жизнь с крайней жестокостью. В результате, как писал
сирийский историограф Михаил Сириец (1126-1199), часть иудеев, не
соглашавшаяся принять христианство, «бежала из земель римлян; они
пришли сначала в Эдессу, но, испытав новые насилия и в этом месте,
бежали в Персию»[Цит. по: Кулаковский Ю. История Византии. Киев, 1915,
т. 3, с. 349.]. Эти гонимые люди, как отметил в VIII веке армянский
писатель Гевонд, могли и сами подстрекать арабов к дальнейшим
действиям против Византии. «Восстаньте с нами, — говорили они,
явившись в лагерь арабов, — и избавьте нас от подданства царю
греческому, и будем царствовать вместе»[Гевонд. История халифов. Спб.,
1862, с. 1-2.]. И так же как арабы из бывших племенных союзов
Гассанидов и Лахмидов, терпевших немало унижений от правителей
Византии и Ирана, преследуемые иудеи стали служить Халифату. Арабский
историк аль-Балазури (820-892) в «Книге завоевания стран» («Китаб
футух аль-бульдан») сообщает, что полководец Халифата «Абу Убейда ибн
аль-Джаррах заключил с самаритянами[Самаритяне (самаряне) — древняя
народность, жившая в центральной части Палестины и на территории
современной Иордании, в Наблусе (Набулусе). Их потомки составляют
особую религиозную общину, признающую Пятикнижие и книгу Иисуса
Навина, но отвергающие другие части Библии и Талмуда; сохраняют свою
обрядность.] урдуннскими и палестинскими, которые служили мусульманам
шпионами и проводниками, мир…»[Цит. по: Медников Н.А. Палестина от
завоевания ее арабами до крестовых походов по арабским источникам. —
Православный Палестинский сборник. Вып. 50. Спб., 1897, т. XVII, 2(2),
с. 88.]. Себеос же, описывая битву при Джабия, указывает, что
«собрались и присоединились к ним (к арабам. — Л.К.) все остальные
сыны Израиля; вместе с ними они составили огромное войско»[Себеос.
История императора Ираклия, с. 117.].
Такая же примерно картина наблюдалась и в Египте, где
господствовала Византия. Когда войска Халифата вторглись сюда в
639-641 годах, копты-христиане монофизитского толка — «встретили
арабов как избавителей от религиозного, экономического и политического
ига Византии»[Бойко К.А. Арабская историческая литература в Египте
(VII-IX вв.). М., 1983 с. 22.].
Утверждаясь в новых областях, арабы облагали население
поземельной (харадж) и подушной (джизья, джизйа) податями, а также
другими поборами и натуральными повинностями.
Войска Халифата весьма скоро осознали свои преимущества по
сравнению с противниками в условиях пустыни или полупустыни, например
в Месопотамии и в южном Иране. Переняв опыт иранцев в использовании
осадных орудий, в том числе катапульт, арабы сумели добиться победы и
в ходе крупных операций. У их войск была налажена мобильная связь с
центром Халифата в Медине и с его военными отрядами, действовавшими в
то же время в Сирии и других странах, что обеспечивало возможность
широкого маневрирования.
В действиях против сасанидского Ирана для арабов весьма
выигрышным оказалось овладение уже в первые годы завоеваний столицей
шахиншахов — Ктезифоном, где незадолго до этого, в конце 632 или
начале 633 года, трон занял шестнадцатилетний Йездигерд III.
Через несколько лет арабы проникли в глубь Ирана, выиграли ряд
сражений, в том числе битву при Нехавенде в 642 году. Серьезные
последствия этой победы заключались не только в захвате арабами
значительных материальных ценностей, но и в нанесении немалого
морального ущерба противнику. «Разгромленные арабами и разрозненные
части иранского ополчения и местные правители не могли более
договориться между собой об организации совместного сопротивления, и,
по меткому замечанию Табари, «с того дня у них, то есть у персов, не
было больше объединения, и население каждой провинции воевало со
своими врагами у себя в провинции»[Колесников А.И. Завоевание Ирана
арабами, с. 112.].
Стремясь укрепиться в завоеванных областях, из которых многие в
хозяйственном и культурном отношении были более развиты, чем Аравия,
халифы на первых порах принимали меры, чтобы не озлоблять местного
населения. В относительном покое они оставляли, в частности, крестьян
и ремесленников, рассчитывая, что их хозяйства станут главными
источниками доходов. Не было тогда у Халифата и государственного
аппарата, способного систематически выколачивать из населения подати и
натуральные повинности. Администрация Халифата создавалась постепенно,
при широком использовании перешедшего на его сторону старого
византийского и иранского чиновничества.
В области религиозной политики у правителей Халифата в первый
период завоеваний, видимо, в наибольшем ходу были положения,
совпадающие с теми, что провозглашались как «откровения» Аллаха в
Медине: «В религии нет принуждения», и т. п. Они нашли отражение в
некоторых аятах Корана, которые отдельные исследователи относят к
мекканским, получившим затем новое осмысление. Вот два таких аята:
«Призывай на путь господа твоего мудрыми, добрыми наставлениями, и
веди с ними споры о том, что добро… Если наказываете, то наказывайте
соразмерно тому, что считается у вас заслуживающим наказания; но если
вы будете снисходительны, то это будет лучше для снисходительных»
(16:126-127). Допускалось даже расходование части установленной
Кораном подати, получаемой в качестве милостыни — садака (9: 60) на
нужды тех, кто склонил свои сердца на сторону мусульман и Халифата.
Придерживаясь такой умеренной политики, «снисходительные» правители,
не успев еще создать свой административный аппарат для регулярного
взимания податей, натуральных повинностей и иных обложений, получали
возможность оставлять у себя в тылу сравнительно небольшие отряды,
бросая основные силы на завоевание земель. Огромные же средства,
которые требовались для новых и новых походов, они получали главным
образом как военную добычу.

Последнее, очевидно, определило и то, что одна из сур Корана
(8-я) была названа «Добыча». Рвение, усердие в битве с иноверцами —
по-арабски «джихад» — понимались как «война за веру». В этом смысле
наряду со словом «джихад» война называлась и «путем божиим» (сабиль
Аллах: 2:149, 186, 215), а о захватах писалось как о добре (33:19).
Освящены Кораном и те обременительные подати (в частности, подушная —
джизья: 9:29), которыми облагалось население в новых областях
Халифата. Джизья обоснована в Коране следующим образом: «Воюйте… с
теми из получивших писание, которые не принимают истинного вероустава,
до тех пор, пока они не будут давать выкупа за свою жизнь,
обессиленные, уничиженные» (9:29). «Людьми писания» (ахль аль-китаб),
или зиммиями, считались иудеи и христиане, почитавшие Библию. К людям
остальных вер применялись другие положения, требовавшие принятия
ислама под угрозой смерти.
Впрочем, с зороастрийцев — «огнепоклонников» в Иране обычно также
брали подати (харадж, джизью, которые в первый век Халифата не всегда
различались), а позднее их же взимали и с самаритян, сабейцев — членов
религиозной общины поклонников Луны, звезд, небесных светил в Харране
и с «идолопоклонников» в Африке. Известны, однако, и другие факты.
Так, в 712 году в Дебале, в Синде арабы, захватив огромные богатства,
умертвили всех мужчин старше 17 лет, отказавшихся принять ислам. Но и
требуя, принятия ислама, завоеватели более всего заботились о своем
обогащении. Индийские историки пишут, что «в Индии арабов скорее
привлекали сказочные богатства, чем желание распространять
ислам»[Синха Н.К., Банерджи А.Ч. История Индии. М., 1954, с. 115.]. Об
этом же свидетельствуют наиболее объективные средневековые арабские
историки, например Ибн Хальдун (1332-1406), который сравнивал вторую
волну арабов, хлынувшую в Северную Африку в XI веке, с «тучей
саранчи».
Суждения, расходящиеся с официальными взглядами исламских
богословов по этому вопросу, высказывали и некоторые мусульманские
авторы в нашей стране. Так, Исмаил Гаспринский (1851-1914), публицист
и педагог, издатель и редактор первой тюркоязычной газеты «Терджиман»
(«Переводчик»), писал: «Все говорят и пишут, что арабы двинулись на
завоевания ради распространения ислама и Корана. Я не могу так думать,
ибо хорошо вижу, что арабы… бросились завоевывать богатые доходные
земли Сирии, Ирака и Египта…»[Гаспринский И. Русско-восточное
соглашение. Мысли, заметки и пожелания. Бахчисарай, 1896, с. 9-10.]
Надежды населения окраинных областей Византии и Ирана
освободиться с помощью арабов от преследований и разорения очень скоро
рухнули. Крестьян и ремесленников арабские правители задавили тяжелыми
податями, закрепостили, принижали духовно, вербовали в войска
завоевателей, иногда заставляли воевать против их же братьев.
Возникавшие на этой почве у евреев Сирии и Палестины настроения,
связанные, в частности, с крушением их мессианистских чаяний, нашли
отражение в ряде источников. Например, «Doctrina Jacobi nuper
baptizati»[Учение новокрещеного Иакова. Греческий текст издан в 1910
г. (Abh. der Gesellschaft der Wiss. Gottingen, N.F., Bd. 12, N 3). До
этого публиковались эфиопский и славянский переводы. Сохранились также
сирийская и арабская версии.] сообщает о том, как некоторые евреи
старались побольше разузнать «о пророке, который появился среди
сарацин», то есть арабов, и о том, как их разочаровали ответы
спрошенных: «это — обманщик, потому что пророки не приходят с мечом и
в колеснице»; или говорили: «ничего правдивого не найти в этом так
называемом пророке, а есть только пролитие крови человеческой. Ибо он
говорит, что у него ключи рая, чему невозможно верить…» Из этого
сообщения видно, сколь случайны или, напротив, нарочиты были
информаторы евреев, слова которых приведены в цитируемом документе, а
также какую странную доверчивость проявляли те, кто их слушал. Более
оправдан вывод, сделанный исследователем этого документа, написавшим,
что если «зарождающаяся звезда ислама дала надежду евреям», то им же в
ней сравнительно скоро «пришлось горько разочароваться»[Блэйк Р.П. Об
отношениях евреев к правительству Восточной Римской империи в 602-634
гг. по р. х. — Христианский Восток. Вып. 2. Пг., 1914, т. 3, с. 193,
194.].
Девизом завоевателей стало следующее положение, приписываемое
«праведному» халифу Омару I: «Подлинно, мусульмане будут питаться за
счет этих (зиммиев, платящих подать. — Л.К.), пока будут в живых; а
когда мы умрем, и они умрут, то сыновья наши будут питаться за счет их
сыновей вечно, пока будут существовать, так что они будут рабами
последователей мусульманской веры, пока мусульманская вера будет
оставаться преобладающей». Этот текст содержится в докладной записке
«Китаб аль-харадж» («Книга хараджа») верховного судьи Абу Йусуфа
(731-798)-произведении, составленном по поручению халифа Харун
ар-Рашйда и получившем значение юридического руководства[Об этом
мусульманском руководстве см.: Керимов Г. М. Шариат и его социальная
сущность. М» 1978, с. 188-189, и др.].
Приведенный девиз не был случаен, и он многое объясняет в истории
Халифата.
Из завоеванного арабами Ирана бежало немалое число зороастрийцев.
Так, Балазури, сообщая в «Книге завоевания стран» о захвате Халифатом
Кермана в первой половине VII века, пишет: «Бежало много обитателей
Кермана; одни отплыли на кораблях в море, другие направились в Мекран,
третьи — в Седжестан». По словам исследователя этого процесса,
«отплывшие на кораблях могли отправиться только в Индию, так как
Аравия, несомненно, не представляла в это время надежного убежища.
Мекран был уже полуиндийской областью… Наконец, Седжестан был
пограничной областью на Востоке; с ним в ближайшем соседстве находился
Хорасанский Кухистан»[Иностранцев К. Переселение парсов в Индию и
мусульманский мир в половине VIII века. — Записки Восточного отделения
имп. русского археологического общества. Вып. 1-2. Пг., 1915, т. 23,
с. 138-139.]. Как следует из работы современного японского автора,
волна этой эмиграции была столь обильной, что дошла до японских
островов[lto Gikyo. Zoroastrians Arrival in Japan (Pahlavica I.). —
Orient Tokyo, 1979, vol. 15, p. 55-63.]. Прав и советский
исследователь, связывающий направление этой волны с наличием
зороастрийских общин не только в Индии, но и в Средней Азии и
Китае[Cм.: Колесников А.И. Завоевание Ирана арабами, с. 127-147,
245-247.].
Следует, однако, сказать и о переходах в ислам, о его
распространении. Условия его принятия в то время были несложными:
требовалось признание и произнесение при свидетелях главной формулы
исповедания веры — шахада — «свидетельства»: «Нет божества, кроме

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

которых взяты содержащиеся в нем материалы, являются трудной задачей,
которую еще предстоит выполнить специалистам. Поскольку же никто эту
задачу пока еще не выполнил, приходится рассматривать Коран как
литературный памятник и исторический источник периода возникновения
ислама»[Беляев Е.А. Арабы, ислам и Арабский халифат в раннее
средневековье. М., 1966, с. 86.]. Серьезность этого вопроса была
подчеркнута Е.А. Беляевым и в статье-обзоре сборника «L’elaboration de
l’Islam» (Париж, 1961), включающего доклады, прочитанные в 1959 году
на коллоквиуме в Страсбурге.
На этом коллоквиуме в докладе профессора Брюссельского
университета А. Абеля «Дамаскинская полемика и ее влияние на
происхождение мусульманской теологии» на основе сопоставления
источников показана тенденциозная апокрифичность ряда мест в
произведениях Иоанна Дамаскина (ок. 675 — до 753) и других наиболее
ранних христианских «обличителей» ислама. В связи с этим Е.А. Беляев
отмечал, что «теперь уже доказано, что наиболее существенные
антиисламские положения в этих сочинениях являются интерполяциями
довольно позднего происхождения»[Краткие сообщения Института народов
Азии. Вып. 71. М., 1964, с. 129.].
Иоанн Дамаскин выступал с антиисламской полемикой в VIII веке. На
приводимые им данные о Коране и исламе как важные ранние исторические
свидетельства ссылались и некоторые советские исламоведы. «А теперь
выяснено, — писал Е.А. Беляев, — что коранические материалы не только
у первого антимусульманского полемиста (то есть у Иоанна Дамаскина. —
Л.К.), но и у его ученика (Феодора Абу Курры, епископа керийского. —
Л.К.) представляют собой интерполяцию, внесенную в сочинение более
поздними церковными писателями. Значит, Иоанн Дамаскин не пользовался
в своих полемических выступлениях против ислама главным произведением
мусульманской религиозной литературы. Почему же этот образованный
сирийский араб, для которого язык Корана был родным языком, не привлек
основной памятник той религии, с представителями которой он
полемизировал? На это мы можем дать только один ответ: составление или
редактирование Корана еще не было закончено во время деятельности
этого полемиста. Такой вывод опровергает традиционные мусульманские
представления о происхождении османовской редакции Корана»[Краткие
сообщения Института народов Азии. Вып. 71, с. 129-130.)].
При всей категоричности такого допущения вопрос о времени
завершения и характере зейдовско-османской редакции Корана не
разрешается столь просто. Его освещение, как мы уже отмечали,
нуждается в немалом числе и других изысканий.
Не случайно еще и до и после Страсбургского коллоквиума
соображения о длительности процесса составления канонизированного
списка Корана, продолжавшегося не менее двух столетий, были высказаны
и развиты несколькими западными ориенталистами, в их числе
называвшимся нами исследователем и переводчиком Корана на французский
язык Режи Блашэром[Blachere R. Histoire de la litterature arabe des
origines a la fin du XY e siecle de J.C. P., 1957, t. 11; Wansbroughs
J. Quranic Studies. Sources and Methods of Scriptural Interpretation.
L., 1977; Burton J. The Collection of the Qur’an. Cambrige — L.-N.Y.,
1977.].
Ничего существенно нового в этот вопрос с тех пор не внесено.
Можно согласиться с автором новейшей истории арабской литературы, что
«в настоящее время подавляющее большинство исследователей разделяют
«компромиссную» точку зрения, согласно которой, как пишет Р. Блашэр,
«кораническая Вульгата сложилась в результате деятельности, начатой
еще при жизни Мухаммада и продолженной после его смерти правителями, а
затем богословами и истолкователями на протяжении почти двух
последующих столетий»[Фильштинский И.М. История арабской литературы. V
— начало Х века. М., 1985, с. 124.]. Однако конкретизация этого
процесса в цитируемой книге едва ли не полностью затенена
воспроизведением все той же схемы определяющего воздействия на Коран
Библии, Талмуда и т. п. иудейско-христианских источников. Мухаммед,
как оказывается, не только «заимствует идеи у библейских пророков», но
воспринимает и такое обрядовое установление, как «пост у
иудеев»[Фильштинский И.М. История арабской литературы. V — начало Х
века, с. 142-145.]. Между тем древнеарабские корни этого установления
достаточно изучены.
Некоторое приближение к теме развития исторического сознания
арабов VI-VIII веков содержится в работе другого советского арабиста.
Однако и у него доводы порой носят умозрительный характер. То, что
«история становится не только информатором о прошлом, но и «учителем
жизни», подкреплено следующим рассуждением: «Таким прошлым стали
деяния пророка и его ближайших сподвижников. Они обладали абсолютной
ценностью для всех, ибо в них выявилась божественная воля. Поэтому
действия, слова, поступки Мухаммеда и его сподвижников были важны сами
по себе во всех мельчайших деталях.
Здесь человеческий поступок приобрел самостоятельную ценность.
Человеческое действие было возведено в ранг «деяния». В этом качестве
— как проявление воли и замысла бога — оно, естественно, стало
объектом интереса и предметом описания безотносительно к делам, жизни,
судьбе конкретного человека и общества в целом.
Сама жизнь человека обрела иной, чем прежде, смысл, оказавшись
вовлеченной в реализацию божественного замысла. Формирование
исторического сознания отныне оказалось в прямой зависимости от
развития религиозной философии ислама, от мусульманской гносеологии.
Заслугой Мухаммеда явилось то, что он открыл почти не постижимую
сознанием бедуина временную глубину прошлого. Вместо генеалогической
памяти, уходившей на сотни лет назад, он привел в действие механизмы
сознания, оперирующие представлениями о событиях тысячелетней давности
и протяженностью в тысячелетия: «Мы послали уже Нуха к его народу, и
он был среди них тысячу лет без пятидесяти годов», — говорится,
например, в суре XXIX, стихе 13″[Грязневич П.А. Развитие исторического
сознания арабов (VI-VIII вв.). — Очерки истории арабской культуры.
V-XV вв. (Культура народов Востока. Материалы и исследования). М.,
1982, с. 144-145.].
Все это своего рода заявки на темы, подлежащие исследованию. И к
тому же заявки, игнорирующие неоднородность общественных отношений в

раннем Халифате даже в той мере, как они предстают из анализа
произведений того времени (см. выше данные «Китаб аль-агани»
Абу-ль-Фараджа аль-Исфагани и др.). Во всяком случае, рисовать Халифат
как общество, где «сама жизнь человека обрела иной, чем прежде, смысл,
оказавшись вовлеченной в реализацию божественного замысла», можно,
лишь пренебрегая исторической правдой. И приводить цитату из Корана со
словами Аллаха о Нухе как доказательство происшедшего сдвига в
историческом самосознании арабов также весьма спорно. Особенно если
вспомнить те слова, которыми кончается этот аят: «И постиг их потоп, а
были они неправедными». Ибо здесь речь о потопе, наводнении, бывшем
давно, хотя, быть может, и на памяти поколений. И не более!
А то, что автор относит слова Аллаха в Коране к пророку
Мухаммеду, лишний раз напоминает, как непросто и в этом случае
преодолевается развитая в Европе традиция. Обращение к современным
работам, таким образом, подтверждает, сколь запутана история Корана.
Отсюда же ясно, сколь относительна ценность появлявшихся до сих
пор таблиц хронологического расположения сур и аятов Корана. Еще около
60 лет назад, подготавливая книгу «Содержание Корана», автор этих
строк пришел к выводу, что ни одну из почти десятка попыток построения
такой хронологии нельзя считать удавшейся[См.: Климович Л.И.
Содержание Корана. М., 1929, с. 8-9.]. Во введении к вскоре вышедшему
второму изданию названной книги данный вывод был даже усилен:
«Существующие системы хронологического расположения глав и стихов
Корана не могут удовлетворить требований современного
исламоведения»[Там же. 2-е изд., перераб. М., 1930, с. 20.]. Таким
этот вопрос в основном остается и до настоящего времени, что
подтверждают, как мы видели выше, замечания академика Крачковского к
его переводу Корана.
В настоящей книге, следуя за тем позитивным, что внесла в
понимание идеи постепенности сложения Корана научная критика, мы
вместе с тем учитываем мусульманскую традицию, которая подходит к
«слову Аллаха» как некоему внутреннему единству. Поскольку вопреки
содержащемуся в Коране утверждению, будто в нем нет противоречий
(4:84), их в нем немало, в том числе по вопросам не только
религиозного, но и законодательного характера, то для устранения этой
«неувязки» еще в средние века была создана богословская теория «насх»
(«отмены»). Она делит все аяты Корана на «отменяющиеся» («насых») и
«отмененные» («мансух») и насчитывает в нем 225 противоречий. Согласно
этой теории, 40 сур Корана (то есть более трети всех глав) содержат
отмененные аяты. Объяснение противоречий в такой несотворенной истине,
как Коран, богословы ищут в его же аятах, в одном из которых сказано:
«Когда мы отменяем какое-либо знамение (аят. — Л.К.), или повелеваем
забыть его: тогда даем другое, лучшее того, или равное ему» (2:100).
Характеризуя те или иные взгляды, содержащиеся в Коране, его
мировоззрение, мы принимаем во внимание и эту теорию.
Итак, Коран — произведение большое и сложное не только по
содержанию, но и по происхождению и истории его истолкования. И хотя
со времени, к которому относятся старейшие части Корана, прошло почти
14 столетий, его взгляды, мировоззрение являются не безразличными для
многих людей нашей эпохи, к ним обращаются представители разных стран
и народов, далеко не во всем придерживающиеся одинаковых суждений и
принципов.

Глава III. МИРОВОЗЗРЕНИЕ КОРАНА

Аллах — бог Корана

Уже начало первого из пяти «столпов» (аркан) веры в исламе —
догмат о единстве (ат-таухид) бога, Аллаха — в известной мере выражено
в 1-й суре «аль-Фатихе» — «Открывающей» Коран, относимой к мекканским.
В семи аятах этой суры читаем: «Во имя Аллаха милостивого,
милосердного! Хвала — Аллаху, господу миров милостивому, милосердному,
царю (или властелину, владыке. — Л.К.) в день суда! Тебе мы
поклоняемся и просим помочь! Веди нас по дороге прямой, по дороге тех,
кого ты облагодетельствовал,- не тех, которые находятся под гневом, и
не заблудших» (К., 1:1-7).
Сказанное довольно логично продолжено в начале 2-й суры,
считающейся мединской. Она начата с трех букв — «алм», начертанных по
правилам арабского письма, но какого-либо смыслового содержания не
заключающих. Попытки объяснить эти буквы как иносказания, имеющие
некий таинственный мистический смысл, доступный лишь пророку, ангелам
и некоторым из мусульманских святых, не увенчались успехом. На наш
взгляд, правы те исследователи, кто видит в них сохранившиеся пометки
первых составителей или редакторов Корана, делавшиеся в технических
целях. Такие сочетания букв предваряют 29 из 114 сур Корана, в 42-й
суре они разделены на два соединения — «хм аск» (или по названию букв:
«Ха мим. Айн син каф»).
Вслед за «алм» во 2-й суре читаем: «Эта книга — нет сомнения в
том — руководство для богобоязненных, тех, которые веруют в тайное и
выстаивают молитву и из того, чем мы (Аллах. — Л.К.) их наделили,
расходуют, и тех, которые веруют в то, что ниспослано тебе (посланнику
Аллаха, которому сообщен или сообщается Коран. — Л.К.) и что
ниспослано до тебя (другим посланникам и пророкам Аллаха. — Л.К.), и в
последней (то есть в существовании загробной. — Л.К.) жизни они
убеждены. Они на прямом пути от их господа, и они — достигшие успеха»
(К., 2:1-4).
Таково преддверье, как бы порог Корана, если начать постигать
его, не считаясь с составленными в позднейшее время «хронологиями».
Как видим, в нем названы еще далеко не все черты и свойства Аллаха.
Особо оговорена вера в загробную жизнь, что, по-видимому, вызвано тем,
что это представление в исламе было одним из новых, мало разработанных
в прежних верованиях арабов и, таким образом, могло вызывать с их
стороны существенные возражения.
Во всей полноте свойства Аллаха раскрываются в Коране постепенно,
почти безотносительно к тому, в каком бы порядке ни читать его
«слово».
«Господь наш — Аллах», — читаем в 41-м аяте 22-й суры и 12-м аяте
46-й суры Корана. «Разве ты знаешь ему соименного?» (К., 19:66). «Бог!
— нет божества, кроме него, у него — прекрасные имена» (К., 20:7). «Он
— Аллах, творец, создатель, образователь. У него самые прекрасные
имена. Хвалит его то, что в небесах и на земле. Он — великий, мудрый!»
(К., 59:24). «У Аллаха прекрасные имена; зовите его по ним и оставьте
тех, которые раскольничают о его именах. Будет им воздано за то, что

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Абу-Ляhаба и да погибнет он!» («Таббат йада Аби-Ляhабин wa табба!»).
Но на такие мудрствования верно отвечал басрийский энциклопедист
Джахиз (ум. 869), что в таком случае надо стихотворством признавать и
выкрик торговца: «Эй, кто купит баклажаны!» («Ман йаштари
базинджан!»), или что-нибудь в этом же роде»[Там же, с. 180; Джахиз.
Китаб аль-байан ва-т-табаййун (Книга изложения и ясности). Каир, 1311
(1894), т. 1, с. 113.].
А академик Крачковский, анализируя арабскую и европейскую
исламоведческую литературу о 111-й суре, обратил внимание на признание
едва ли не большинством авторов позднего характера значительной ее
части. В связи с этим исследователи считают сомнительной возможность
ее отнесения к старейшим сурам Корана, ранее датировавшимся первым
мекканским периодом[См.: Коран. Перевод и комментарии И.Ю.
Крачковского, с. 500, 643.]. Такое же мнение высказано в новых
европейских изданиях Корана, например, в уже приводившемся нами заново
пересмотренном немецком переводе и в примечаниях к нему[Der Koran. Aus
dem arabischen Ubersetzung von M. Henning. Einleitung von E. Werner
und K. Rudolph. Textdurchsicht. Leipzig, 1968, S. 574.], а также в
недавней работе советского автора, пытающегося вслед за К. Кашталевой
и европейскими арабистами найти новый подход к анализу терминологии
Корана[Резвая E.А. Коран и доисламская культура (проблема методики
изучения). — Ислам. Религия, общество, государство, с. 51.].
Естественно, что без установления исторических условий, к которым
относятся описанные в Коране эпизоды, а также связанные с ними
прозвища, имена, затруднительна, а то и совершенно невозможна
конкретизация широкой исторической перспективы, в том числе
определение узловых моментов периода возникновения ислама. Ведь
материалов, которые не требуют дополнительных изысканий для
определения времени их создания, в Коране немного. Даже имя пророка
Мухаммеда, по происхождению южноаравийское, доисламское, значащее
«прославленный», «достойный восхваления», в Коране названо всего
четыре раза (3:138; 33:40; 47:2; 48:29). В пятом случае (61:6),
согласно традиции, Мухаммед назван «Ахмедом», арабским именем,
происходящим от того же корня и буквально означающим «славный».
Прежде всего это в 6-м аяте 61-й суры, где речь идет об Ахмеде:
«И вот сказал Иса, сын Марйам: «О сыны Исраила! Я — посланник Аллаха к
вам, подтверждающий истинность того, что ниспослано до меня в Торе, и
благовествующий о посланнике, который придет после меня, имя которому
Ахмад». Когда же он пришел с ясными знамениями, то они сказали: «Это —
явное колдовство!»
Этот текст интересен прежде всего ясно проведенной идеей
преемственности посланников Аллаха и жалобами на непослушание тех, к
кому они посылаются. Так-де случилось и на этот раз с теми, кого, как
сказано в следующем аяте, «зовут к исламу» (К., 61:7). Впрочем, их
неповиновение грудно согласовать с тем, что сказано через три аята:
«Вы веруете в Аллаха и его посланника, боретесь на пути Аллаха своим
имуществом и своими душами. Это лучше для вас, если вы знаете!» (К.,
61:11). Однако в этих аятах можно усмотреть и своего рода переход к
новой мысли, выраженной в 10-м аяте, гласящем: «О вы, которые
уверовали! Не указать ли мне вам на торговлю, которая спасет вас от
мучительного наказания?»
Не больше исторической конкретности и в суре, обычно называемой
«Мухаммад», где сказано, что следующий за ниспосланным ему Аллахом
будет избавлен от неприятностей, ожидающих заблудших: «А у тех,
которые уверовали и творили благие деяния, и уверовали в то, что было
ниспослано Мухаммаду, — а это-истина от их господа, — он (Аллах. —
Л.К.) загладит дурные деяния и упорядочит их состояние» (К., 47:2).
Конечно, указание, что принятие «ниспосланного Мухаммаду»
благоприятно отзовется нетолько на духовной или моральной судьбе
новообращенного, но и на его материальном «состоянии», было весьма
весомым аргументом в пользу нового вероучения, говорящем об
определенных достижениях в положении его проповедников. В этом
заключена и некоторая историческая конкретизация или, вернее,
возможность ее, но не более.
Как и аят об Ахмеде, аяты 29 в 48-й суре и 138 в 3-й суре связаны
с идеей Мухаммада как последнего, замыкающего цепь пророков и
посланников Аллаха. Цель этих аятов — доказать, что вероучение,
проповедуемое в Коране, выше любых других и именно оно объединяет
посланника Аллаха и тех, кто вместе с ним: «Мухаммад — посланник
Аллаха, и те, которые с ним, — яростны против неверных, милостивы
между собой. Ты видишь их преклоняющимися, падающими ниц. Они ищут
милости от Аллаха и благоволения. Приметы ихна их лицах от следов
падения ниц. Таков образ их в Торе, но в Евангелии образ их — посев,
который извел свой побег и укрепил его; он стал твердым и выровнялся
на стебле, восхищая сеятелей, — чтобы разъярить ими неверных. Обещал
Аллах тем из них, которые уверовали и творили благое, прощение и
великую награду!» (К., 48:29).
В этом аяте, относимом к мединским и дошедшем до нас в
несовершенном виде, ощущается трудность обстановки, в которой
происходила проповедь раннего ислама. И вместе с тем здесь налицо уже
завоевание Мухаммедом и его сторонниками политической силы. Ради
давления на упорствующих противников они не останавливались перед
ссылкой на Тору (Пятикнижие, Библию) и Евангелие (Инджиль), не
заботились о том, содержится ли в них подобное или нет.
В русской исламоведческой литературе уже давно установлено, что
«в Коране совершенно отсутствуют точные цитаты из книг Ветхого и
Нового завета»[Шмидт А.Э. Новые данные по вопросу о мнимом упоминании
имени Мухаммеда в Пятикнижии Моисея (Отдельный оттиск из Записок
Восточного отделения Русского археологического общества, т. XXIV).
Пг., 1917, с. 4.], а также что широко распространенные в нем ссылки на
предсказания в Библии появились значительно позднее канонизации
Корана. Так, в связи с анализом 197-го аята 26-й суры Корана («Разве
не явилось для них знамением то, что знают его ученые из сынов
Исраила?»), по которому «ученые из сынов Израиля якобы нашли в своих
книгах точное описание Мухаммада», была выяснена вторичность такого
истолкования. И то, что «позднейшие мусульманские апологеты в
некоторых пророчествах Ветхого завета, обычно относимых к пришествию

Иисуса, усматривают неопровержимые указания на пришествие Мухаммада
именно на том основании, что описываемая в этих пророчествах личность
воинствующего пророка совершенно не вяжется с представлением об Иисусе
Христе, царствие которого (согласно этим апологетам. — Л.К.) не от
мира сего, и, напротив, всецело соответствует действительной
характеристике Мухаммеда. Но все эти попытки доказать правильность
общих ссылок Корана на книги Ветхого завета путем точных цитат из них
относятся ко времени не ранее III в. хиджры, и едва ли представляется
основательным искать в… текстах Корана связи с какими-либо
определенными местами из книг Ветхого завета»[Там же, с. 9.].
Ссылка на прежде посылавшихся пророков и посланников характерна и
для третьего упоминания имени Мухаммеда в Коране, начинающегося
фразой: «И Мухаммад — только посланник, до которого были посланники».
Мы уже упоминали, что этот аят, по мнению академика Крачковского, да и
не только его, «цитата Абу Бакра», которую следует датировать временем
после смерти Мухаммада. О возможности его смерти тут сказано: «Разве
ж, если он умрет или будет убит, вы обратитесь вспять?» (К., 3:138).
Как видим, ничего, кроме явного стремления успокоить тех, кто
может проявить слабость в связи с возможной кончиной посланника
Аллаха, и здесь нет.
Остается сказать еще об одном упоминании имени Мухаммеда в Коране
(33:40), по мусульманской традиции относимом к эпизоду из жизни
полигамной семьи пророка. Аят, где названо его имя, без пояснений,
собственно, почти ничего не дает. Читаем: «Мухаммад не был отцом
кого-либо из ваших мужчин, а только — посланником Аллаха и печатью
пророков. Аллах знает про всякую вещь!» (К., 33:40).
«Мужчины» здесь упомянуты не случайно, ибо из дальнейшего
становится ясным, что речь идет о разводе Зайда (Зейда), приемного
сына Мухаммеда, с его женой (по преданию — Зейнаб) и женитьбе на ней
Мухаммеда.
Брачные отношения в период возникновения ислама, по-видимому,
стали строго регламентироваться, свидетельство чего и находим в
Коране. Так, в Коране читаем: «Разрешается вам (уверовавшим,
мусульманам. — Л.К.) брак с воспитанными под строгой охраной дочерями
верующих, и с воспитанными под строгой охраной дочерями тех, которым
прежде вас дано писание, когда дадите им вознаграждение для них (то
есть выкуп, «приданое» от жениха, древнерусское — «вено», калым. —
Л.К.) и будете строго хранить себя, не распутничая, не держа наложниц»
(5:7).
В Коране также сказано: «Не вступайте в брак с теми женщинами, с
которыми вступали в брак отцы ваши (остаются такие браки, прежде сего,
уже совершившиеся)… Вам запрещается вступать в брак с матерями
вашими, с дочерьми вашими, с сестрами вашими; с тетками с отцовой
стороны… с дочерями брата вашего и с дочерями сестры вашей; с
матерями вашими, которые вскормили вас грудью (кормилицами. — Л.К.), с
сестрами вашими молочными, с матерями жен ваших, с падчерицами вашими,
живущими в ваших домах, от ваших жен, с которыми вы вошли в
супружеские отношения (но если вы не входили в такие отношения, то на
вас не будет греха жениться на них); с женами сынов ваших, которые от
чресел ваших; запрещается иметь женами… двух сестер; остаются такие
браки, прежде сего уже совершившиеся: потому что бог прощающ,
милосерд. Запрещается брак с замужними женщинами, за исключением тех,
которыми овладела десница ваша… Вам разрешается, сверх того (то есть
сверх вышеуказанных «законных» браков, по которым можно иметь
одновременно четырех жен. — Л.К.) искать себе удовлетворение в своих
имуществах… и за то, чем вы будете пользоваться от них (то есть от
купленных женщин. — Л.К.), давайте им вознаграждение, согласно
условию. На вас не будет греха, если вы согласитесь между собою
(очевидно, с купленной, взятой на время женщиной. — Л.К.) на что-либо
сверх обещанной платы» (4:26-28).
Из сказанного видно, что брачные отношения в среде, к которой
обращался Коран, оставались еще неупорядоченными. Кораном они
регламентируются с позиции защиты патриархальных основ семьи и
развивавшихся частнособственнических отношений. Об этом
свидетельствуют и многие другие аяты, в той или иной степени
детализирующие брачное право мужчины и женщины. Так, в той же суре 4
Коран продолжает: «А кто из вас не обладает достатком, чтобы жениться
на охраняемых верующих, то-из тех, которыми овладели десницы ваши, из
ваших верующих рабынь… Женитесь же на них с дозволения их семей и
давайте им их плату с достоинством, — целомудренным, не распутничающим
и не берущим приятелей. И если они были целомудренны… А если
совершат мерзость, то им — половина того, что целомудренным, из
наказания» (К., 4:29-30). Итак, и при определении наказания Коран
исходит как из моральных, так и сословных или классовых мотивов.
Коран оговаривает имущественное положение женщины и при выборе в
жены сирот, особенно тех из них, за которыми числится какое-то
состояние. Он, правда, остерегает от жадности к чужому добру: «Не
ешьте их имущества в дополнение к вашему, — ведь это — великий грех!».
Но тут же подсказывает подходящий выход из этой «трудности»: «А если
вы боитесь, что не будете справедливы с сиротами, то женитесь на тех,
что приятны вам, женщинах — и двух, и трех, и четырех. А если боитесь,
что не будете справедливы, то — на одной или на тех, которыми овладели
ваши десницы. Это — ближе, чтобы не уклониться» (К., 4:2 и 3). О
чувствах женщин, в данном случае сирот — хотя бы одной или всех
четырех, — речи в Коране не идет!
Нет об этом речи и тогда, когда сирота или другая женщина стала
женой. «Жены ваши — нива для вас: ходите на ниву вашу, когда ни
захотите…» (2:223).
В ряде мест Корана особо оговорены брачные права пророка Аллаха.
Так, в суре 33-й, мединской, от имени Аллаха сказано: «О пророк. Мы
разрешили тебе твоими женами тех, которым ты дал их награду, и тех,
которыми овладела твоя десница из того, что даровал Аллах тебе в
добычу (т. е. рабынь[Согласно примечанию Крачковского, «ст. 49-51
впервые [упоминают] конкубинат пророка с рабынями; война с Курайза
[Райхана]» (Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского с. 582).].
— Л.К.), и дочерей твоего дяди со стороны отца, и дочерей твоих теток
со стороны отца, и дочерей твоего дяди со стороны матери, и дочерей
твоих теток со стороны матери, которые выселились вместе с тобой (по
преданию — из Мекки в Медину. — Л.К.), и верующую женщину, если она
отдала самое себя пророку, если пророк пожелает жениться на ней, —
исключительно для тебя, помимо верующих» (К., 33:49).
Этим особым правом пророка мотивировано и упоминание Мухаммеда в
36-м аяте 33-й суры, который мы привели выше, то есть в стихе, где по

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45