Рубрики: РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

книги про религию

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

числе их жрецов уже был такой, «душа» которого побывала в загробном
мире, повидала рай и ад. «Сообщение» об этом «путешествии» содержалось
в «саримешхедской» надписи, сделанной в III веке на языке пехлеви близ
города Казеруна в Иране, где зороастризм тогда был государственным
культом. Значительная часть этой надписи теперь прочитана, найден и
наскальный рельеф, изображающий верховного зороастрийского жреца и
политического деятеля Ирана Кирдера, якобы совершившего это
«странствие»[Gignoux Р. L’inscription de Kartir a Sar Mashad. —
Journal Asiatique. P., 1968, t. 256, fasc. 3-4. p. 368-418. Имя Картир
исправлено на Кирдер в связи с его новым прочтением. См.: Народы Азии
и Африки, 1981, э3, с. 225.]. А в VI-VII веках в Иране же появилось
сочинение о другом подобном «путешественнике» — Арда-Виразе,
продиктовавшем писцу свои впечатления о загробном пребывании его
«души». Еще в прошлом и начале нашего века, когда появились первые
переводы этой «книги» («Ардай-Вираз-намак») на европейские языки, ее
начали истолковывать как один из источников «Божественной комедии»
Данте. Современный чешский исследователь пехлевийской литературы
Отакар Клима, впрочем, оговаривает, что «Книгу об Арда-Виразе» если и
допустимо сближать с «Божественной комедией», то исключительно по
сходству мотивов[Klima О. Awesta. — Rypka J. Iranische
Literaturgeschichte. Leipzig, 1959, S. 36.].
Сочинения с описанием путешествий в «потусторонний» мир и даже
принесенного из рая яблока, съев кусочек которого сорок монахов во
главе со своим настоятелем, а за ними и жители целого селения перешли
из христианства в ислам, появились еще в средневековье. Некоторые из
таких рассказов или притч затем включались даже в столь популярные
сказочные сборники, как «Книга тысячи и одной ночи» («Китаб альф лайла
ва лайла»). Таков, например, рассказ о мусульманине и христианке,
занимающий в русском переводе, сделанном с арабского оригинала, ночи с
412 по 416[См.: Книга тысячи и одной ночи. В 8-ми т. М., 1959, т. 4.].
Современная голландская исследовательница этот рассказ относит к
религиозным притчам суфийско-мистического характера. Позднее в странах
распространения ислама появились аргументированные и художественно
ценные произведения, разоблачавшие подобные «благочестивые» рассказы
мусульманских миссионеров. В числе их популярные и в наше время
сочинения разных жанров, написанные иносказательно или вполне
откровенно, в просветительских, вольнодумных и атеистических целях. Из
них назовем «Письма Хортдана из ада» («Хортданын джаханнам
мектублары») азербайджанского прозаика и драматурга Абдуррагима
Ахвердова (1870-1933) и сатирический рассказ «День страшного суда»
(«Киямат») узбекского писателя Абдуррауфа Фитрата (1886-1939)[Оба
произведения изданы и в русском переводе: Ахвердов А. Письма из ада.
Избранные произведения. М., 1960; Фитрат А. День страшного суда. М.,
1965.].
Характерной чертой многочисленных призывов Корана к вере в
посмертную участь, которая бывает двух родов — доброй и злой,
прекрасной и отвратительной, является то, что она мыслится как
воздаяние за земные дела людей; какова она будет — зависит от
поведения, поступков, убеждений, действий человека. В доисламских
культах арабов подобной веры в сколько-нибудь разработанном виде не
было. Из чужеземных религий это находим в той или иной мере в
христианстве и иудаизме и более четко — в зороастризме, которому
близки и некоторые картины потусторонней «жизни», нарисованные в
Коране. Для того чтобы арабы поверили в эти обещания, как видно из
Корана, проповедники его «истин» должны были приложить немало энергии.
Им прежде всего было необходимо убедить людей в том, что их постоянные
жизненные наблюдения, их опыт, свидетельствующие о том, что
распавшееся после смерти тело, смешавшееся с землей, рассеянное,
распыленное по песку и т. п., невозможно восстановить, неправильны.
Вот эти возражения, отраженные в Коране: «И говорят те, которые
не уверовали: «Не указать ли вам на человека, который возвещает вам,
что, когда вы разложитесь на куски, вы окажетесь в новом творении?
Измыслил он на Аллаха ложь, или в нем одержимость?» (или: «в нем
джинны», бесы, демоны. К., 34:7-8). Не случайно к таким сомнениям,
даже спустя многие столетия, вынуждены возвращаться подновители, или,
как их теперь принято называть, «реформаторы» или «модернизаторы»
ислама.
Уже шейх Мухаммед Абдо (1849-1905), бывший главным муфтием
Египта, утверждал в основанном им журнале «Аль-Манар» («Маяк»),
выходившем в Каире с 1898 года на арабском языке, что «бог не для того
создал свою книгу (Коран), чтобы в ней научным образом объяснять факты
и явления природы»[Аль-Манар. Каир, т. XII, с. 486.]. По Абдо, если в
Коране и говорится о явлениях природы, то лишь с целью указать людям
на совершенство и чудеса ее создания и на мудрость творца[Там же, с.
815.]. Поэтому, как верно отметил венгерский исламовед И. Гольдциер,
согласно шейху Абдо, «не нужно создавать себе какого-либо соблазна,
если то или иное выражение, где Коран говорит о явлениях природы, не
соответствует научным воззрениям (например, синева небес) «[Goldziher
I. Die Richtungen der islamischen Koranauslegung. Leiden, 1920, S.
351.].
Подобным образом другой мусульманский реформатор — Мухаммед Рашид
Рида (1865-1935) в том же журнале «Аль-Манар» писал, что из Корана
надо извлекать моральные и политические уроки, а не исторические
факты. Ту же мысль он повторил и в своей сводной работе —
двенадцатитомном «Толковании» Корана «Тафсир аль-Куръан аль-карим».
Если, например, в Коране сказано, что некто, «кто проходил мимо
селения», разрушенного «до основания» (2:261), высказал сомнения в
возможности воскрешения мертвого, воссоздания того, что уничтожено,
стерто с лица земли, то, по Рашиду Риде, напрасно искать, где это
произошло — в Иерусалиме, Иерихоне или где-либо еще[Cм.: Рашид Рида M.
Тафсир аль-Куръан аль-карим. Каир, т. III, с. 49.]. Важно лишь принять
как истину смысл заключенного тут поучения Корана.
Таким заявлениям авторов нового толкования Корана нельзя отказать
в известной логичности. Но они вызваны тем, что текст Корана, в
течение веков выдававшийся за непререкаемый источник сведений о
природе и обществе, не выдерживает научной критики.
Интересно вместе с тем, что новый истолкователь Корана, книги

которого и в наши дни широко используются модернистами ислама, взял в
пример стих, уже в средние века вызывавший сомнения. Еще в
«Толковании» («Тафсир аль-Куръан») историка ат-Табари (838-923)
указывалось на бесполезность попыток установить, кого имеет в виду
Коран в 261-м аяте 2-й суры. Но ат-Табари действительно не мог
пренебречь исламской традицией, по которой, как писал Бируни,
некоторые события из истории Халифата якобы ожидались с завершением
столетия, «к концу которого Аллах оживил «обладателя осла»,
упоминаемого в конце суры «Корова»[Бируни Абу Рейхам. Избранные
произведения, т.1, с. 142], то есть 2-й суры Корана.
Говорится же здесь о том, как некто «препирался с Ибрахимом» — с
мусульманским пророком, которого принято соотносить с библейским
патриархом Авраамом. Желая одержать верх в споре, Ибрахим прибег к
доказательству от противного, то есть к приведению к нелепости
допускаемого возражения противника. «Сказал Ибрахим, — читаем в
Коране: — «Вот Аллах выводит Солнце с востока, выведи же его с
запада». И смущен был тот, который не верил…»
Как видим, чтобы возвысить Аллаха и его пророка, Коран требует от
своего неназванного противника невозможного — нарушения непреложного
закона природы, по которому Солнце восходит с востока, — закона,
произвольно приписываемого тому же Аллаху!
Подобный характер носят в Коране и возражения усомнившемуся в
том, сможет ли Аллах оживить то, что давно умерло. Тогда, согласно
Корану, милосердный Аллах умертвил самого сомневавшегося «на сто лет,
потом воскресил. Он сказал: «Сколько ты пробыл?» Тот сказал: «Пробыл я
день и часть дня». Он сказал: «Нет, ты пробыл сто лет! И посмотри на
твою пищу и питье, оно не испортилось. И посмотри на своего осла…
посмотри на (оставшиеся от него. — Л.К.) кости, как мы их поднимаем, а
потом одеваем мясом…».
Таким образом, истолкование реформаторами этого места Корана не
задевает существа изложенного в нем фантастического сказания.
Напротив, под прикрытием рассуждений о том, что Коран не источник для
извлечения сведений по истории и географии, оно выводит из числа
объектов, подлежащих научной критике, именно те места в Коране,
которые прямо или косвенно не раз подвергались критическому
рассмотрению в трудах выдающихся представителей науки, в том числе в
странах распространения ислама. Еще философ и ученый-энциклопедист Абу
Наср ибн Мухаммед аль-Фараби (870-950), известный под прозвищем Второй
учитель (после Аристотеля), приведя в качестве примера рассуждения
Лукреция Кара (I век до н. э.): «Смерть не есть что-нибудь
соответствующее тому, что у нас имеется»[В тексте оригинала выражение
«то, что у нас имеется» — чрезвычайно содержательно. Оно означает:
«то, о чем мы думаем», «то, что мы представляем», «то, что мы
чувствуем».], писал: «Этот вывод не вытекает только из этого
высказывания. В действительности это выводится из следующего: «То, что
разлагается, не соответствует тому, что у нас имеется». И не только из
него. Если это высказывание правильно, то его изменяют так: «Если это
так, тогда то, что разлагается, не соответствует тому, что у нас
имеется, так как то, что разлагается, не ощущает. Если это так, тогда
то, что разлагается, не чувствует. А смерть это то, что разлагается.
Значит, смерть не чувствует»[Аль-Фараби. Логические трактаты.
Алма-Ата, 1975, с. 426.]. Так и в этом вопросе еще в средние века
ученые Востока и Запада дополняли друг друга, служили прогрессу.
О том, что критика подобных взглядов в Коране остается
небезразличной для многих, говорит и тот факт, что к ней и во второй
половине XX века обращаются видные писатели стран современного
Востока. Прогрессивный иранский прозаик Садек Чубак (род. в 1916 г.)
осветил эту тему в одном из эпизодов своего романа «Камень терпеливый»
(«Санге сабур», в русском переводе «Камень терпения»; впервые издан в
Иране в 1967 г., 2-е издание — в 1973 г.). В этом романе фантастика,
которой автор вуалирует ожидание общественных перемен теми, кто был
убежден, что нависшая над Ираном черная ночь монархии Пехлеви не может
длиться бесконечно, одновременно служит свободолюбивой критике
догматики ислама.
Прибегнув к аллегории, автор использует вероучения разных течений
ислама, опирающихся на Коран, в котором содержится осуждение
сомневавшегося в том, что можно воскресить мертвого, тело которого
превратилось в прах. Герой романа бедный учитель Ахмед-ага переезжает
и взял с собой паучиху, которую он нежно называет Асейд Молуч. Однако
по дороге стеклянная банка, в которой находилась паучиха, была разбита
полицейским. Паучиха, оставшаяся живой, промолвила: «Потерпи до тех
пор, когда Эсрафил затрубит в свою трубу (то есть когда ангел Эсрафил,
иначе Исрафиль, звуком своей трубы известит о наступлении «часа» —
конца мира и воскресения мертвых. — Л.К.)… Осталось ждать недолго.
Несправедливость полонила весь мир. Не завтра, так послезавтра ты
услышишь его трубный глас»[Чубак Садек. Камень терпения. М., 1981, с.
164.].
Как в волшебной сказке, подала голос и банка. Язык ее, как и
паучихи, вполне соответствует времени написания романа. «Все молекулы
моего существа составляли одно целое, — пожаловалась банка. — Я была
красива. Я сверкала. А теперь не найдется никого, кто бы мог собрать
нас всех и скрепить в первозданном виде. Мы только-только успели
сдружиться. Итак, все кончено…»[Там же, с. 163.] Однако речь банки
встречает ядовитую критику паучихи. «Нет, — сказала она, — конец еще
не наступил. Теперь надо терпеливо ждать, когда затрубит Эсрафил, и
тогда все молекулы твои со всех концов вселенной поднимутся в воздух и
воссоединятся друг с другом, как с магнитом. И снова ты станешь такой,
какой была в первый день. Бестолочь! Оказывается, ты не мусульманка и
в загробном мире ничего не понимаешь…»[Там же, с. 163-164.]
Говоря так, паучиха причудливо соединяет мысли, близкие
исмаилизму — крупнейшей и старейшей шиитской секте, сохраняющей веру в
метемпсихоз — посмертное переселение человеческих душ, в том числе в
животных, растения, камни и т.п., с заключенной в Коране (2:262;
75:3-4) попыткой посрамления того, кто не верил в возможность
воскрешения истлевшего, распавшегося, разбросанного в разных местах.
Не только неверный, препиравшийся с пророком Ибрахимом, сомневался в
возможности такого «воскрешения», но и сам Ибрахим для «успокоения»
своего сердца попросил господа продемонстрировать ему подобное. И
тогда Аллах сказал ему: «Возьми же четырех птиц, собери их к себе,
потом помести на каждой горе по части их, а потом позови их: они
явятся к тебе стремительно…» (К., 2:262). Демонстрируя
«несостоятельность» этого сомнения, Коран прибегает и к излюбленному
его составителями штампу восхваления Аллаха, для которого ничто не

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

«для людей имамом».
Однако и среди мусульманских богословов появились истолкователи,
не удовлетворявшиеся такой подменой. Из них шейх-уль-ислам аль-Хамиди
подыскал «обоснование» 121-му аяту 16-й суры в том, что якобы лишь об
Ибрахиме, соединявшем в себе превосходные добродетели многих, можно
сказать, что он один будто был «некоторого рода обществом» — «бер
джемагат булды»[Аль-Хамиди. Куръан тафсири. Казань, 1907, т. 1, с. 499
(на татарском яз.).].
Переводчики Корана на русский, немецкий и другие европейские
языки, как правило, продолжали следовать за основной мусульманской
традицией. И у Саблукова и у Крачковского написано: «был имамом».
Саблуков, правда, готовил особое пояснение слова «уммят (уммятан)» для
второго выпуска Приложений к переводу Корана, оставшегося
неопубликованным, а Крачковский указал в примечании другие переводы и
исследования, и в их числе критическую работу проф. Е.А. Малова
(1835-1918), о котором в «Очерках по истории русской арабистики» писал
как об «основательном знатоке татарского и арабского
языков»[Крачковский И.Ю. Избранные сочинения, т. 5, с. 129.]. Более
определенно примечание к новому изданию немецкого перевода Макса
Геннинга, где сказано: «Другое чтение: eine Gemeinde (umma)»[Der
Koran. Aus dem arabischen Ubersetzung von Max Henning. (Reclams
Universal Bibliothek, Bd. 351), 1968, S. 259.], то есть община,
общество, приход; по-арабски умма — народ. Так, истина, преодолевая
клерикальную традицию, медленно, но настоятельно пробивает путь к
широкому читателю.

О догмате несотворенности Корана

Философия, история, филология, медицина и точные науки,
развивавшиеся в средние века в Халифате, получили широкое признание
далеко за его пределами. Теперь, после крушения колониальной системы
империализме и образования на ее развалинах ряда самостоятельных,
суверенных государств Азии и Африки, играющих все более заметную
политическую и экономическую роль в современном мире, об этом факте
заговорило и исламоведение Запада.
Называя по признаку литературного языка и письменности культуру,
науку и технику всех народов Халифата арабской и произвольно сужая
понятием «ислам» весь их многогранный образ жизни, английский
исламовед Уильям Монтгомери Уотт пишет: «Когда арабские исследования,
арабская мысль, арабские сочинения предстают в полном объеме,
становится ясно, что без арабов европейская наука и философия не
смогли бы развиваться такими темпами. Арабы были не просто
передатчиками, но подлинными носителями греческой мысли. Они не только
сохранили живыми науки, которые постигли, но и расширили их диапазон.
Когда около 1100 г. европейцы стали серьезно интересоваться наукой и
философией своих врагов сарацинов (от арабского «шаркин» — восточных;
имеются в виду арабы, турки, иранцы, народы Северной Африки. — Л.К.),
эти науки были в расцвете. Европейцам пришлось учиться у арабов всему,
что было возможно, прежде чем они смогли двинуться вперед»[Монтгомери.
Уотт У. Влияние ислама на средневековую Европу. М., 1976, с. 65.].
Еще на грани VIII-IX веков, отмеченных значительным оживлением
экономической и культурной жизни Халифата, в нем возникают и получают
распространение передовые для своего времени идейные течения,
сторонники которых разрабатывают учения, приходившие в противоречие со
взглядами суннитских ортодоксов схоластов. Они знакомятся с
выдающимися творениями древней науки и литературы, в том числе с
сочинениями Аристотеля и других мыслителей древних Греции, Ирана,
Индии, переводят их, в меру сил и возможностей развивают свою
философскую, научную мысль. В числе сторонников таких позитивных
течений находились люди, получившие название мутазилитов (от арабского
«му’тазила» — удаляющиеся, отделяющиеся, обособившиеся), которые очень
рано были втянуты в догматические споры, в том числе о сотворенности
или несотворенности Корана. В Халифате о них говорили как о «людях
справедливости и единства» (бога) — «ахль альадль ва-т-таухид».
Согласно мутазилитам, Коран сотворен Аллахом, а допущение
извечности и несотворенности этой книги равносильно наделению ее
свойствами бога или, иначе, признанию наряду с Аллахом второго бога.
Мутазилиты толковали Коран во многом аллегорически, своих же
противников — суннитских богословов-ортодоксов — именовали
двоебожниками, сопоставляли их взгляды с учением христиан об Иисусе
Христе и его «единосущности» богу. Согласно доводам
теологов-мутазилитов, этим самым ортодоксы-сунниты нарушают принцип
ислама — «асль ат-таухид» — «корень признания единства» Аллаха.
Как сторонники умеренно-рационалистического течения в исламе,
мутазилиты вскоре нашли поддержку со стороны аббасидского халифа
Мамуна (813-833), сурового феодального правителя, проявлявшего интерес
к науке и литературе. Учение мутазилитов, признававшее свободу
человеческой воли, как и воли ангелов и Иблиса — дьявола, считавшее,
что Коран не извечен и является всего лишь одним из творений Аллаха,
отрицавшее антропоморфизм Аллаха, стало при Мамуне официальным,
обязательным, государственной доктриной. Инакомыслящих преследовала
своего рода мусульманская инквизиция — михна, для многих оказавшаяся
тяжелейшим испытанием (таково и буквальное значение этого слова).
Михна свирепствовала, лишь изредка несколько ослабляя свою изощренную
суровость. Это относится, в частности, ко времени правления двух
преемников Мамуна — халифов Мутасима и Васика, и была уничтожена лишь
в правление халифа Мутаваккиля (847-861), когда учение мутазилитов
было отвергнуто, объявлено еретическим. Тем не менее мутазилитами,
пытавшимися примирить ислам с некоторыми положениями античной
философии, были высказаны смелые для того времени мысли о Коране,
оставившие положительный след в истории общественной мысли Востока.
Однако было бы несправедливо умолчать о том, что критика взглядов
мусульманской суннитской ортодоксии велась видными представителями
общественной мысли Халифата задолго до возникновения мутазилитской
«ереси». Так, известный поэт Башшар ибн Бурд (убит в 783 г.) на
многолюдном собрании в Басре, выслушав стихотворения современных ему
поэтов, сказал о некоторых из них: «Эти стихи лучше любой суры

Корана». А младший современник Башшара ибн Бурда арабский поэт
Абу-ль-Атахия (ок. 750-825) не только не признавал несотворенности
Корана, но считал, что некоторые из его собственных стихотворений по
своим качествам намного выше коранических сур.
В IX веке с резкой критикой Корана как литературного памятника
выступил арабский мыслитель и литератор Ибн ар-Равенди, примыкавший
раньше к мутазилитам, а затем разошедшийся с ними и написавший против
них несколько сочинений. «…Он порвал не с одним му’тазилизмом, но и
с исламом в целом, подвергнув резкой критике достоинства Корана как
литературного памятника. Его анализ направлялся и на сущность
догматики вообще всех откровенных религий: в явлениях видимого мира он
не мог усмотреть подтверждения мудрости или справедливости его творца.
При таком необычном для мусульманской среды содержании его
произведений вполне понятна их литературная судьба. Они до нас
непосредственно не дошли и только по отрывочным упоминаниям
опровергавших его врагов можно составить некоторое представление,
конечно, принимая во внимание искажающую призму полемики»[Крачковский
И.Ю. Забытый источник для характеристики сочинений Ибн ар-Равенди. —
Доклады АН СССР. Серия В, 1926, с.71.]. Так, сохранилось его
утверждение, что «у проповедника Актама ибн ас-Сайфи можно найти куда
более изящную прозу, чем в Коране»[Мец А. Мусульманский Ренессанс, с.
280.].
Вопреки стараниям ретроградов, вольнодумные мысли Ибн ар-Равенди
не угасли. Существует мнение[Massignon L. La passion d’al-Halladj,
martyr mystique de l’Islarn. I. P., 1922, p. 148; Крачковский И.Ю.
Забытый источник для характеристики сочинений Ибн ар-Равенди, с. 74.],
что именно его творчество вдохновило арабского поэта и мыслителя
Абу-ль-Аля аль-Маарри на создание в 1033 году вольнодумного «Послания
о прощении» («Рисалат аль-гуфран») — «остроумнейшей пародии на
традиционные мусульманские описания загробной жизни»[Крачковский И.Ю.
Избранные сочинения. М.-Л., 1956, т. 2, с. 300.]. А в числе
пародируемых в ней представлений первое место занимают те, что
опираются на Коран. Уже отмечалось, что Абу-ль-Аля не отдавал
предпочтения ни одной религии. Так же он относился и к их священным
писаниям. Еще в своем обширном стихотворном цикле «Обязательность
необязательного» («Аль-Лузумийят») Абу-ль-Аля писал: «Вера и
неверие… предания, которые преемственно повествуются… Коран, текст
которого тщательно изучается… Библия[Допустимо и другое чтение:
«…Книга откровения (Коран), которая выставляется как авторитет, и
Пятикнижие…» и т. д.]… евангелия… У каждого народа есть своя
ложь, в которую, однако, люди свято веруют. Может ли после этого
какой-либо народ хвалиться, что он идет путем праведным?»
«Обязательность необязательного», как и другие лучшие
произведения Абу-ль-Аля, направлено к прославлению разума, без
которого невозможен осмысленный труд, свершение человеком возвышающего
его дела, подлинной славы и смысла его существования. Люди, по словам
поэта, равны безотносительно к тому, какому роду, племени, народу они
принадлежат.

Пусть знатный хашимит[Хашимит, то есть араб из рода хашим племени
курейшитов, к которому принадлежал пророк Мухаммед.] не похваляется
Перед человеком из племени берберов[Берберы — группа народов в
Северной Африке, Центральном и Западном Судане.].
Истиной клянусь, что халиф Али
Равен в глазах жизни его рабу Кандару.

(Перевод Б.Я. Шидфар)

И еще:

Добро — это не пост, из-за которого истаяло тело
того, что его соблюдает.
Это не молитва и не власяница, надетая на тело,
Добро — это когда ты отбросишь в сторону зло,
Когда ты, отряхнувшись, выбросишь из сердца злобу и
зависть.
Верблюды и овцы не перестают дрожать от страха,
Боясь, что их растерзают, — ведь неверно, что лев
стал отшельником.

Абу-ль-Аля обеспокоен жестокостью, суровыми нравами феодального
общества, в котором прошла его жизнь. Он был противником тех, кто
мирился с невежеством и насилием, оправдывая их отсталостью,
предрассудками, мистикой, взглядами разных течений и толков ислама и
других религий. Мрачность окружающего, однако, тяжело ранила его:

Я вижу, как нескончаем бред, которым всякая община
Наполняет свои извлечения и комментарии.

И все же, ослепнув в детстве после изнурительной болезни, живя
скромно, травимый ретроградами (из них богослов Ибн аль-Джаузи даже
спустя более столетия после кончины Абу-ль-Аля в сочинении «Козни
дьявола» пропел хвалу высшей силе, лишившей будущего поэта зрения!),
он сохранил жизнелюбие, гуманность, оптимизм. В продиктованных им
стихах читаем:

Из грязи создал господь человека,
Не говорите же, что он погряз в грязи…

А то, что в условиях отсутствия книгопечатания эта живая, мудрая,
свободолюбивая, вольнодумная поэзия сохранилась, — хотя, к сожалению,
не полностью, — свидетельство того, что и в темную ночь средневековья
у нее было больше друзей, чем недругов. Они ценили откровенное яркое
слово Абу-ль-Аля и тогда, когда он писал прозой, ценили его не всегда
легкие для чтения «Послания» — «о прощении» и «об ангелах», где, дабы
усыпить бдительность духовных цензоров — мухтасибов, сбить их с толку,
он вынужден был прибегнуть к приему самоуничижения. Современный
биограф сообщает, что о смерти Абу-ль-Аля сразу же узнали его ученики
и почитатели в разных странах. Арабский писатель и ученый, автор
биографического «Словаря литераторов» Якут (Йакут, 1178 или 1180-1229)
рассказывает, что риса[Риса (марсийя) — траурная элегия, род поэмы в
память усопшего, поэтический реквием.] на его смерть написали 84
поэта, а его могилу (в небольшом сирийском городе Мааррат-ан-Нумане,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

они делают!» (К., 7:179).
Эпитетов или, иначе, «прекрасных имен божьих» мусульманские
богословы насчитывают большое число, некоторые — более тысячи, но
большинство — 99, утверждая, что сотое имя — неизвестное, искомое,
которое-де знали лишь немногие из избранников Аллаха, например пророки
Сулейман и Иса ибн Марйам, силой сотого имени они якобы смогли
совершить немало чудес. С перечнями и пояснениями этих 99 «прекрасных
имен» в некоторых странах Ближнего Востока выходит немало книжек и
даже художественно оформленных многокрасочных почтовых открыток.
Богословами разработано особое «учение об именах божьих».
В Коране об этих именах читаем: «Скажи: «Призывайте Аллаха или
призывайте милосердного; как бы вы ни звали, у него самые лучшие
имена» (К., 17:110); «Он-первый и последний, явный и тайный, и он о
всякой вещи знающ» (К., 57:3); «Он-Аллах… знающий скрытое и
созерцаемое… царь, святой, мирный, верный, охранитель, великий,
могучий, превознесенный… творец, создатель, образователь. У него
самые прекрасные имена» (К., 59:22-24).
Он, Аллах, которому нет соименного — «живой» (40:67),
«бессмертный» (25:60), «присносущий» (20:110, 3:1), «его не объемлет
ни дремота, ни сон» (2:256). Он вечен: «Всякая вещь гибнет, кроме его
лика» (К., 28:88), его существа. На земле никто не вечен, «всякий, кто
на ней, исчезнет, и остается лик твоего господа со славой и
достоинством» (К., 55:26-27). Он, бог, — причина жизни и смерти: «он
оживляет и умерщвляет» (57:2, 2:260, 3:150), «он живит и мертвит»
(7:158; 9:117 и др.). «Он изводит живое из мертвого, и мертвое изводит
из живого. Он оживляет землю, после ее омертвения…» (30:18).
«Поистине, Аллах — дающий жизнь зерну и косточке; изводит живое из
мертвого и выводит мертвое из живого! Это вам — Аллах» (К., 6:95).
В 6-й суре с 95-го по 103-й аят излагается целая программа
могущества Аллаха, которая, прежде всего, исходит из представления,
будто весь окружающий мир своим существованием обязан его воле, и не
труд человека — земледельца, садовника, скотовода, а Аллах
обусловливает саму возможность выращивания зерна, плодовых деревьев,
садов, размножения скота, получения хорошего урожая, всех богатств
живой природы.
Аллах «выводит утреннюю зарю и ночь делает покоем, а солнце и
луну — расчислением» (времени. — Л.К.) (К., 6:96). Аллах — он тот, кто
весь мир устроил ради человека, его удобства. Так, «он… устроил для
вас звезды, чтобы вы находили по ним путь во мраке суши и моря» (К.,
6:97). «Он-тот, который низвел с неба воду, и мы (бог. — Л.К.)
произвели благодаря ей рост всякой вещи (каждого растения. — Л.К.), мы
вывели из нее зелень, из которой выведем зерна, сидящие в ряд (в
колосе. — Л.К.); и из пальмы, из ее завязей, бывают гроздья (фиников,
отяжелевшие. — Л.К.), близко спускающиеся (к земле. — Л.К.); выводим и
сады из винограда, и маслину, и гранаты, похожие и не похожие (один на
другие. — Л.К.). Посмотрите на плоды этого, когда они (наливаются,
поспевают. — Л.К.) приносят плоды, и на созревание их! Поистине, в
этом — знамения для людей, которые веруют!» (К., 6:99).
Читая такие аяты Корана, понимаешь, что они продиктованы или
написаны в расчете на читателя, которому знаком растительный мир
Аравии и смежных с нею стран. Вообще в Коране выразительно передано
чувство природы и то, как внезапная перемена погоды, например, может
влиять на настроение человека. Правда, эти картины, как правило, не
развернуты, а нарисованы будто отдельными мазками, для
неосведомленного читателя требующими пояснения. Картины эти обычно
вызваны, если можно так выразиться, прикладными миссионерскими целями,
стремлением воздействовать на тех, кто еще не поддался проповеди
всемогущества Аллаха, доводам нового вероучения. А таких в то время
было, по-видимому, немало, и вели они себя по-разному.
Так, одни из них, «когда говорят им: «Уверуйте, как уверовали
люди!» — они отвечают: «Разве мы станем веровать, как уверовали
глупцы?» Разве нет? Поистине, они — глупцы, но они не знают! И когда
они встречают тех, которые уверовали, они говорят: «Мы уверовали!» А
когда остаются со своими шайтанами (обольстителями, проповедниками их
старых культов. — Л.К.), то говорят: «Мы ведь — с вами, мы ведь только
издеваемся». Аллах поиздевается над ними и усилит их заблуждение, в
котором они скитаются слепо! Это — те, которые купили заблуждение за
правый путь. Не прибыльна была их торговля, и не были они на верном
пути!» (К., 2:12-15).
И вот в 16-м и 18-м аятах 2-й суры, продолжая эти увещевания и
угрозы, Коран нашел уместным воздействовать на своего читателя или
слушателя еще и образами, взятыми из наблюдения за людьми в необычных
ситуациях. Прежде всего, за чувством растерянности, появляющимся у
путника, который развел костер, осветивший окрестность, а внезапный
ветер затушил его, оставив человека в мгновенно охватившем его мраке.
А вслед за этим, промолвив: «Глухие, немые, слепые, — и они не
возвращаются», Коран добавляет еще образ странников ночью, в темень
попавших, в грозу вымокших, ослепленных ярким блеском молний, а затем
будто провалившихся в непроницаемый жуткий мрак и невольно
остановившихся, боясь сделать еще хоть шаг. И вновь эта живая картина
(или, вернее, канва, по которой ее можно воспроизвести) перебита и
приглушена трафаретной для Корана фразой: «О люди! Поклоняйтесь вашему
господу, который сотворил вас и тех, кто был до вас, — может быть, вы
будете богобоязненны! — который землю сделал для вас ковром, а небо —
зданием, и низвел с неба воду, и вывел ею плоды пропитанием для вас.
Не придавайте же Аллаху равных…» (К., 2:21-22).
Так Коран и здесь подводит читателя к одному из главных доводов
единства Аллаха как бога, которому «нет равных». Доказательством на
этот раз служит семейно-родовой аргумент: у Аллаха нет семьи: нет
отца, братьев, сына, жены, дочери, детей, откуда же быть «равному»? В
памятнике, отражающем период краха первобытнообщинных отношений и
установления классового общества, этот довод закономерен и логичен.
О том, что у Аллаха нет семьи, говорят в Коране не только люди,
но и джинны — духи, демоны, созданные Аллахом; согласно мусульманским
представлениям, раньше людей из «знойного» или «чистого», бездымного
огня (15:27; 55:31). В суре 72 — «Джинны» по этому поводу читаем:
«Скажи: «Открыто мне, что слушал сонм джиннов, и сказали они:

«Поистине, слышали мы Коран дивный! Он ведет к прямому пути. И
уверовали мы в него, и никогда не придадим мы нашему господу никого. И
он… не брал себе ни подруги, ни ребенка. Говорил глупец среди нас на
Аллаха чрезмерное. Мы думали, что никогда не будут говорить люди и
джинны на Аллаха ложь… И мы думали, что никогда не обессилим мы
Аллаха на земле, и никогда не обессилим его бегством (уходом от него,
от его признания. — Л.К.). И мы, когда услышали про прямой путь, мы
уверовали в него; а кто уверует в господа своего, тот не боится обиды
и безумства. И среди нас есть предавшие себя Аллаху (иначе говоря,
джинны, ставшие мусульманами. — Л.К.), и среди нас есть отступившие; а
кто предал себя (принял ислам, покорность Аллаху. — Л.К.), те пошли
прямым путем, а отступившие — они дрова для геенны», для джаханнам
(К., 72:1-5, 12-15).
Итак, и тут для составителей этого текста мир людей и духов,
демонов, джиннов был одинаково реален. Более того, и те и другие
слушают Коран!
«Глупцом» или «сумасбродом» в 4-м аяте 72-й суры, согласно
мусульманской традиции, опирающейся на 48-й аят 18-й суры Корана, где
об Иблисе сказано, что «был он из джиннов», назван дьявол ислама —
Иблис. В других местах Корана Иблис — ангел, ослушавшийся Аллаха и за
это низверженный с небес и строящий козни людям. Это мусульманский
сатана, шайтан. «Проклял его Аллах. И сказал он: «Я непременно захвачу
от твоих рабов долю назначенную, и собью их с пути, и возбужу в них
мечты, и прикажу им, и пусть они будут обрезывать уши у скота (будто
им завладел другой хозяин. — Л.К.), и прикажу им, и пусть они будут
изменять творение Аллаха!» Кто берет сатану заступником помимо Аллаха,
тот потерпел явный убыток! Он обещает им и возбуждает в них мечты. Но
обещает им сатана только обольщение! У этих убежище — геенна, и не
найдут они от нее спасения!» (К., 4:118-120).
Коран особо оговаривает, что как придание Аллаху других богов,
так и обольщение, почитание сатаны, отступника Иблиса, способного
отвращать верующих от Аллаха, — крайнее, непростительное заблуждение.
Не случайно Иблис именуется «врагом Аллаха», «отцом горечи», зла. А
тот, кто устоял против козней Иблиса, прогнал его, ставится в пример
всем мусульманам. Так, среди мусульман широко распространено сказание
о пророке Ибрахиме, прогнавшем дьявола в долине Мина близ Мекки. В
память об этом эпизоде и сейчас во время хаджжа паломники совершают в
этой долине обряд «побиения шайтана». С этим связано и часто
употребляемое заклинание: «Прибегаю к Аллаху от шайтана, побиваемого
камнями!»
Обряд «побиения шайтана», как и вообще хаджж, уходит своими
корнями к культам древней Аравии, включавшим обряд бросания камешков в
долине Мина для того, чтобы отогнать злых духов, джиннов и им подобных
«нечистых» существ от места, где происходило жертвоприношение.
Культ Иблиса занимает в исламе значительное место, как и
сохраняющееся в нем почитание святых. Это свидетельствует о том, что
ислам не составляет исключения среди монотеистических религий, для
каждой из которых характерны «уступки политеизму»[Маркс К., Энгельс Ф.
Соч., т. 20, с. 490.]. Даже знакомый по Корану догмат ислама «Нет
божества, кроме Аллаха» в большинстве направлений и сект ислама связан
с почитанием святых. Последователи шиизма, а также близких ему
течений, произнося догмат о единстве Аллаха, наряду со словами «и
Мухаммед — посланник божий» или вместо них говорят: «И Али
приближенный божий». Почти в любом мусульманском «катехизисе»
содержится наряду с учением о пророках и их чудесах параграф о святых.
В оправдание культа святых богословы обычно ссылаются на 63-й аят 10-й
суры Корана, где сказано о «близких, родных Аллаху» или, согласно
богословскому толкованию, о «друзьях божиих», которым «не будет ни
страха, ни печали».
Во всяком случае, утверждать, что ислам характеризуется
«строжайшим монотеизмом»[Шаймухамбетова Г.Б. Философия и религия в
историко-культурном развитии Востока (к постановке вопроса). —
Философия и религия на зарубежном Востоке. XX век. М., 1985, с. 35.],
— значит не считаться с реальным положением. Ведь в исламе признается
и существование ангелов, в том числе особо приближенных к Аллаху, как
Джибриль (Джабраиль), Михаиль, Исрафиль и Азраиль, которым передаются
приказания и указания всевышнего, предназначенные для посланников,
пророков и других ангелов, возглавляющих их отряды, находящиеся на
семи небесах, у райских врат, на «преградах» между раем и адом — и в
преисподней. Есть еще ангелы, которые, как сказано в Коране, «носят
трон (Аллаха. — Л.К.) и которые вокруг него превозносят хвалу господу
их, и веруют в него, и просят прощения тем, которые уверовали» (К.,
40:7). А Иблис хотя и падший ангел, однако он таков, что способен
противостоять Аллаху, сбивать верующих с «прямого пути», заставлять
«признавать правдой его мысль» (К., 34:20). В образе Иблиса и в
изображении его борьбы за верующих против Аллаха заметны сильные
отзвуки религиозного дуализма, борьбы тьмы со светом, зла против
добра, мотивы, существующие и в других верованиях — зороастризме,
маздеизме.
Есть в демонологии ислама и вера в страшное существо Даджжаль.
Он, согласно религиозному учению, прикован цепями к утесу на
необитаемом острове посреди океана, где его кормят и охраняют джинны.
Перед концом мира Даджжаль установит свое недолгое, но крайне
разорительное, жестокое царство на земле. Лишь спустившийся в это
время с четвертого неба Иса ибн Марйам сможет один или с помощью махди
— другого «благонаправленного» Аллахом существа — покончить с
разбойным царством Даджжаля и восстановить на земле чистоту и силу
ислама.
А шииты наиболее распространенного толка имамитов, или, иначе,
исна’ашария — «дюженников», веруют в наследственных имамов — глав
своей общины и государей, которых было всего 12. Последний из них —
Мохаммед аль-Махди. По их представлению, этот имам еще мальчиком
шести-девяти лет таинственно исчез: случилось это, по их подсчетам, в
восьмидесятых годах IX века. Имамиты именуют исчезнувшего имама
Мохаммедом Мунтазаром, то есть Ожидаемым, и верят, что он вернется и
наполнит землю справедливостью. В этой вере, возникшей в средние века,
причудливо отразилась народная мечта о лучшем будущем. Согласно
шиизму, их Ожидаемый — мессия, он — махди, ка’им, сахиб аз заман,
худжжат, то есть он «благонаправленный», «тот, кто поднимается после
исчезновения», он «господин времени», аргумент веры.
После исчезновения Мохаммеда аль-Махди более 60 лет общину
шиитов-имамитов возглавляли его векили — уполномоченные, «регенты», а
затем наступил период его «великого сокрытия», продолжающийся и в наши

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Насколько удается установить на основе Корана, древнеарабской
поэзии и других источников, в проповедях пророков и прорицателей,
выражавших думы и чаяния широких слоев, едва ли не главным было
осуждение раздоров и военных нападений, стычек, обещание людям
спокойной и обеспеченной жизни. У древнеарабского поэта Зухайра
(предположительно 530-628) в знаменитой касыде[Касыда (касида;
по-арабски «целеустремленная») — своеобразная ода, имеющая
обязательную вступительную часть (насиб), сюжет которой обычно
непосредственно не связан с ее основным содержанием. Касыда, в отличие
от оды, может быть направлена не только к возвеличению, но и к
уничижению рода, племени или отдельного лица, которому посвящена, то
есть может выполнять роль сатиры — хаджвия. О популярности этого жанра
среди арабов говорит легенда, по которой десять лучших касыд были
отобраны и, красиво написанные, подвешены в Каабе. Жанр касыды
известен также в тюрко- и ираноязычной поэзии.], которая, согласно
легенде, была начертана золотом на дорогой материи и вывешена в
мекканской Каабе, о войнах говорилось:

Война, словно лютый зверь, выходит на промысел,
Добычу почуявши, ее сторожит в кустах.
Как жернов, тела людей в муку истолчет она
И злобную ненависть посеет у них в сердцах.

(Перевод А. Долининой)

Вместе с тем поэт предостерегал как от беспечности, так и от
крайней, необоснованной подозрительности:

Удара не жди, а сам скорей наноси удар,
Свои защищай колодцы смело с мечом в руках.
Не чтишь ты себя — не станут люди другие чтить,
А если к чужим идешь — врагов видишь ты в друзьях.

Эти мотивы не были случайны, они волновали многих. И лишь приняв
их во внимание, можно понять сообщавшиеся пророками «откровения» с
обещанием близких перемен в жизни арабов. Пророки говорили о
приближении «вести», когда грядет «час», после которого все невзгоды
арабов прекратятся. Успокаивая, Коран не раз сообщает, что этот час
непременно наступит (15:85; 20:15). Из Корана же видно, как такие
проповеди вызывали вопросы: «Когда он наступит?» (79:42), «К какому
времени он приурочен?» (7:186). Спорили о том, когда придет этот «час»
или «день» и «весть» о нем: «О чем расспрашивают они друг друга? О
великой вести, о которой они между собой разногласят? Действительно,
скоро они узнают ее; да, действительно, скоро узнают» (78:1-5). Но так
как, несмотря на такие заверения, «час» не наступал, а жизнь была все
так же тяжела, беспокоившихся стали успокаивать: «Поведенное богом
наступит: не просите, чтобы оно ускорилось» (16:1). «Всему есть
определенная пора» (20:129). «Следуй же за тем, что внушается тебе, и
терпи, пока Аллах не рассудит: ведь он — лучший из судящих!» (К.,
10:109) и т. п.
Такие проповеди пророков, полные призывов к терпению, конечно, не
звали людей бороться за лучшую долю, а, напротив, могли лишь отвлекать
их от борьбы, обезоруживать. Но в обещаниях пророков были и доводы,
отражавшие настроения масс и поэтому получавшие широкое
распространение, особенно в Мекке, Йасрибе и таких земледельческих
областях, как Йемама, где было много иноверцев и где население
страдало от междоусобиц разных родов и племен. В Йемаме глава племени
бану-ханифа находился в вассальной зависимости от сасанидского Ирана,
хотя и принял христианство. Жившие в йасрибе и часто враждовавшие
между собой племена аус и хазрадж одно время платили дань тому же
Ирану и испытывали гнет со стороны племен иудеев бану-курейза и
бану-надир, с помощью которых правившая иранская династия Сасанидов
пыталась осуществлять свое господство. Среди иудеев Аравии в то время
получили широкую известность мессианские идеи, ожидание прихода
мессии.
Весьма характерно также, что даже, рисуя фантастические картины
наступления «последнего часа» (вроде: «Когда солнце обовьется мраком,
когда звезды померкнут, когда горы с мест своих сдвинутся… когда
звери столпятся, когда моря закипят… когда небо, как покров,
снимется, когда ад разгорится и когда рай приблизится», 81:1-3, 5-6,
11-13), Коран находил слова для осуждения обычаев первобытнообщинного
строя, пришедших в противоречие с развитием общества. В приведенной
тираде критике подвергнут жестокий обычай закапывания новорожденных,
если первый ребенок в семье — девочка. Там сказано: «…когда
похороненная живою будет спрошена: за какой грех она убита?» (81:8-9).
Безусловно, такие проповеди не могли иметь одинакового и
одновременного успеха среди всех слоев населения. Правящие круги
курейшитов и жречество не скрывали своего отрицательного отношения к
подобным проповедям. И неудивительно, что, как следует даже из
сравнительно скупых преданий и легенд о жизни Мухаммеда в Мекке,
пророк должен был проявлять там немало осмотрительности и постоянного
такта. Своих потенциальных противников или соперников ему приходилось
усматривать здесь не только среди курейшитской знати и жречества —
кахинов, поддерживавших культ доисламской многобожной Каабы, но также
в лице популярных проповедников, близких к ханифам. Беспокоил его и
возросший авторитет среди курейшитов и близких им родов и племен
поэтов и чтецов-декламаторов — ша’иров и рави, которые выступали на
устраивавшихся близ Мекки ярмарках. Не случайно поэты оказались
заклейменными в Коране.
«Не сообщить ли мне вам, на кого нисходят сатаны (шайтаны. —
Л.К.)? — читаем в 26-й суре Корана, носящей название «Поэты». —
Нисходят они на всякого лжеца, грешника. Они извергают подслушанное,
но большинство их лжецы. И поэты — за ними следуют заблудшие. Разве ты
не видишь, что они по всем долинам бродят и что они говорят то, чего
не делают…» (К., 26:221-226). Исключение допущено лишь для тех, кто
уже успел принять сторону проповедников ислама: «…кроме тех, —
добавлено, — которые уверовали и творили добрые дела и поминали Аллаха

много» (К., 26:227).
Это же показывает, что в Коране имеются тексты, продиктованные
сравнительно быстро менявшейся обстановкой периода пророческих
движений, который в Хиджазе являлся и временем раннего ислама. В сурах
Корана, которые можно рассматривать как отражение этого отдаленного
времени, встречаются не только сухие и монотонные религиозные
предписания и проповеди, но и яркая, пылкая образная речь, емкие
словосочетания и красочные сравнения, напоминающие художественные
богатства крупнейшего литературного памятника древних арабских племен,
знаменитые «Дни арабов» («Айям аль-араб»). В этих образцах древней
арабской поэзии и прозы, записанной в VIII-Х столетиях, немало того,
что так или иначе перекликается с сурами Корана. И это несмотря на
настойчивое требование Корана не путать проповедника ислама с поэтом,
или, иначе, с «ведуном», излагающим свои пустые мечтания — «пучки
снов» (К., 21: 5), видения «поэта одержимого» — меджнуна (К., 37:35).
Коран подчеркивает: проповедь посланника бога — «не слова поэта» (К.,
69:41), Аллах «не учил его стихам, и не годится это для него» (К.,
36:69).
В этих аятах, впрочем, немало и непоследовательного, что
становится особенно ясным при их сравнении с другими стихами и сурами
и с установленным наукой фактом, что именно ко времени возникновения
ислама у арабов сложилось межплеменное наддиалектное наречие, своего
рода арабское койне, которое легло в основу языка как древнеарабской
поэзии и прозы, так и Корана. Между тем, лишь приняв во внимание этот
факт, можно понять, почему в Коране и тафсире столь большое внимание
уделено языку, на котором он написан.
В добавление к утверждениям Корана, что он начертан на небе и
ниспослан пророку «на языке арабском, ясном» (К., 26:195 и др.), в
толкованиях прибавлено, будто и сам арабский язык своим появлением и
богатством обязан Аллаху. До Мухаммеда, согласно средневековым
мусульманским богословам, вторгавшимся в область лингвистики,
арабскому языку Аллах научил первого человека и пророка — Адама и
вслед за ним других посланников (расуль) и пророков — наби. Но язык,
который им преподан Аллахом, тогда еще-де не был столь совершенным,
как сообщенный при передаче Корана Мухаммеду.
Конечно, язык — важнейшее средство человеческого общения —
изменяется во времени. Как правило, он шлифуется, совершенствуется, и
в этом смысле чем в более позднее время высказан или записан тот или
иной текст, тем он должен быть более богатым. Но в легенде все
перевернуто с ног на голову и средство общения между людьми на
Аравийском полуострове перенесено в небесные просторы, к престолу
Аллаха… Разница же между наби и расулем, согласно мусульманскому
учению, в том, что наби (от арабского «наба» — весть, набувват —
пророчество) — пророчащие вестники Аллаха, а расуль — посланники, то
есть те же пророки, но получившие еще и особые «откровения» бога. Эти
«откровения» были-де записаны и составили священные книги. Так,
согласно Корану, пророкам и посланникам Мусе (Моисею Библии) дан
«Закон» (Таурат, то есть Пятикнижие, Ветхий завет), Дауду (Давиду) —
Забур, (Псалтирь), Исе ибн Марйам (Иисусу, сыну Марйам, или, по Новому
завету, — Иисусу Христу, сыну Марии) — Инджиль (Евангелие). Однако
люди, которым эти пророки Аллаха посылались, со временем исказили,
извратили переданные им истины, изложенные в названных священных
книгах. И поэтому ради восстановления истины Аллах, без воли и желания
которого, по Корану, ничего в мире не происходит, должен был посылать
все новые и новые «откровения» с новыми наби и расулями, объявившимися
у разных народов в различных странах. Согласно мусульманской традиции,
ссылающейся на слова пророка Мухаммеда, всего было послано Аллахом 124
тысячи наби и из них всего 300 расулей. В числе последних главными
принято называть шесть: Адама, Ибрахима (по Ветхому завету — Авраам),
Нуха (по Ветхому завету — Ной) и уже названных нами Мусу, Ису ибн
Марйам и Мухаммеда. Пророк и расуль Мухаммед назван в Коране «печатью
пророков» — хатяма набийина, то есть последним, завершающим,
заключающим всю их цепь.
Такая традиционная цепь пророков и посланников вполне в духе
Корана и мусульманской догматики, но в истории религии вообще она не
оригинальна. Даже и «печатью пророков» еще до ислама назывался Мани
(216-277), проповедник из Вавилонии, заложивший основы манихейства,
религии, имевшей широкое распространение в Иране, Индии и ряде других
стран от Китая до Италии. А имена Адама, Ибрахима, Нуха, Мусы, Дауда и
Исы, как мы уже упомянули, известны и из Библии, где они, однако,
начертаны в другой форме, в транскрипции, принятой их авторами в
соответствии с особенностями речи и письменности их читателей —
еврейской, греческой, латинской… Однако было бы грубой ошибкой
полагать, что вся разница в различной транскрипции.
Вопрос, к которому мы подошли, требует большого внимания и
предварительного изложения некоторых дополнительных сведений. О языке
же Корана следует добавить лишь, что известный теолог XII века
аш-Шахрастани в «Книге о религиях и сектах» («Китаб альмилаль
ва-н-нихаль»), излагая мнение мусульман-мушаббихитов (дословно —
«уподобляющих», «сравнивающих»), писал: «…Буквы, звуки и написанные
знаки (Корана. — Л.К.) — изначальны, предвечны»[Мухаммад ибн Абд
ал-Карим аш-Шахрастани. Книга о религиях и сектах (Китаб ал-милал
ва-н-нихал). Ч. 1. Ислам. М., 1984, с. 101 (далее — Аш-Шахрастани).].
Впрочем, «уподобления» этих богословов порой трудно совместить с
Кораном. Так, если в Коране не раз сказано о ясности,
членораздельности речи Аллаха (и говорится об этом, как правило, в
первом лице — как об утверждениях самого Аллаха!), то мушаббихиты
рассказывают, будто разговаривавший с Аллахом пророк Муса (4:162),
соответствующий библейскому Моисею, «слышал речь Аллаха как волочение
цепи»[Там же.].
Однако, как доведется убедиться и дальше, непоследовательность —
не редкость в богословских сочинениях.

Медина. Гонимые и гонители

Проповедь Мухаммеда, как и движение ханифов, не получила
поддержки в Мекке, пока там властвовали родо-племенная знать и тесно с
нею связанное жречество доисламской Каабы. Сторонники пророка
подвергались травле и унижениям, из-за которых некоторые из них,
согласно мусульманской традиции, были вынуждены искать убежища за
пределами Хиджаза, даже в Аксумском государстве, в Северной Эфиопии.
Впрочем, связи с Восточной Африкой были давние, эфиопская община в
Мекке известна еще в VI веке. Эфиопы оказывались в Хиджазе как мирным

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

трудно. «И разве они не видели, что Аллах, который сотворил небеса и
землю и не ослаб в их творении, в состоянии оживить мертвых? Да,
поистине, он — мощен над всякой вещью!» (К., 46:32). Аллах осуждает
тех, кто не доверяет его возможностям: «Ужели человек думает, что нам
не собрать костей его? Напротив, мы можем правильно сложить даже концы
пальцев его. А человек хочет своевольствовать… Он спрашивает: «Когда
день воскресения?» Тогда, когда зрение помрачится, и луна затмится, и
солнце с луной соединится. В тот день человек скажет: «Где мне
убежище?» Нет, не будет никакого верного прибежища. В тот день у
господа твоего твердое пристанище. В тот день обнаружится, что человек
сделал прежде, и что сделал после. Истинно, человек будет верным
обличителем самого себя, хотя бы желал принести извинения за себя»
(75:3-15).
Таким образом, и в этом вопросе все подведено ко дню страшного
суда, посмертной жизни, раю и аду.
Роль, отведенная во всех учениях и догматах Корана Аллаху,
подтверждает мысль Ф. Энгельса о том, что «единый бог никогда не мог
бы появиться без единого царя… единство бога, контролирующего
многочисленные явления природы… есть лишь отражение единого
восточного деспота…»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 27, с, 56.]. Не
случайно, что среди «прекрасных имен» Аллаха есть слово «малик», то
есть царствующий, царь. И Коран провозглашает: «Благословен тот, у
кого в руке царство, потому что всемогущ…» (67:1).
Впрочем, в сказаниях о рае и аде, изложенных в Коране, немало
непоследовательности и противоречий. В частности, в Коране, как мы уже
отметили, нет единого взгляда на то, когда наступит загробная жизнь:
сразу после смерти или лишь после воскресения мертвых и всеобщего
божьего суда. Различные толкования этого вопроса были, по-видимому,
связаны с древнеарабскими представлениями, закрепленными в
мусульманском предании, по которым душа человека в течение года после
смерти держится вблизи тела и наблюдает за тем, как его наследник и
родственники исполняют свои обязанности по отношению к умершему и его
имуществу. Но та форма, в которой в Коране даны ответы на эти вопросы,
говорит о том, что они были вызваны практическими требованиями
момента. «Направления», которые получат умершие сразу или после дня
воскресения, будут разные. Одни из них явятся «путевками» в прекрасный
рай, другие — в ужасный ад, а третьи — между раем и адом, на
«преградах» (7:41-48; здесь «преграды», по-арабски «араф», — своего
рода мусульманское «чистилище»).
Интересно и то, как его авторам — жителям знойного юга —
представляется загробный мир. В раю будто бы не будет солнца и сильной
жары, но вместо этого — много влаги и тени; в аду, наоборот, — жара,
бушует огненное пламя. Там грешники «будут среди знойного самума и
кипящей воды, в тени от черного дыма: не будет им ни прохлады, ни
отрады!» (56:41-43).
Впрочем, страдая от жары, зноя и песчаных бурь — самумов, нередко
сопровождающихся разрушительными смерчами, арабы издавна испытывали
также страх перед холодными ветрами, дующими в зимнее время с
северо-запада, претерпевали много неудобств и от резкого падения
температуры ночью. Не случайно в арабских стихотворениях, дошедших до
нас в сборнике «Хамаса» («Доблесть»), дурной человек сравнивается с
«холодным, сырым северным ветром, сирийским», от которого
отворачивается лицо. А в мусульманском предании об аде рассказывается,
что среди его отделений есть одно — аз-Замхарира, отличающееся
страшным холодом. Это представление, по-видимому, получило широкое
распространение с того времени, когда мусульмане стали жить в странах
умеренного климата. В сочинении Ахмеда ибн Фадлана, ездившего в
921-922 годах вместе с посольством аббасидского халифа к царю волжских
булгар, рассказывается, что когда они были в Хорезме и достигли
области, где снег «падает не иначе как с порывистым сильным ветром»,
то «подумали: не иначе как врата Замхарира открылись из нее на
нас»[Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу. М.-Л., 1939, с. 58; Ковалевский
А.П. Книга Ахмеда ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921-922 гг.
Харьков, 1956, с. 123.]. В позднейшем сочинении турецкого богослова
Фурати «Кырк сюаль» говорится при описании мусульманского ада
(джаханнам), что в нем есть отделение, где «господствует холод — и
настолько сильный, что если бы хоть незначительную часть его
неосторожно как-нибудь выпустить, то от него погибли бы все земные
твари»[Кырк сюаль. Казань, 1889, вопрос 11, с. 20.].
Характерно также, что, по представлениям последователей
мусульманской секты исмаилитов, живших в суровых условиях долины Хуф
на Памире, на высоте около трех тысяч метров над уровнем моря (верхнее
течение Амударьи, или, иначе, Пянджа), ад — «очень холодная страна,
где никогда не бывает тепла, страна, наполненная змеями и различными
насекомыми, среди которых живут грешники, мучаясь раскаянием в
содеянных грехах»[Андреев М.С. Таджики долины Хуф (Верховья Амударьи).
Вып. 1. — Труды Академии наук Таджикской ССР, 1953, т. 7, с. 205.].
Из этих примеров видно, как в религиозных представлениях людей
своеобразно отражаются особенности их жизни.
Коранический рай крайне чувствен, «экзотичен». Составители Корана
не пожалели на него красок. «…Вступившие в рай за свою деятельность
возвеселятся; они и супруги их, в тени, возлягут на седалищах; там для
них плоды и все, чего только потребуют» (36:55-57). Рай божий,
согласно Корану, обещается праведникам как «блеск и радость» (76:11),
он обширен, «как обширность небес и земли» (3:127); «в нем реки из
воды, не имеющей смрада; реки из молока, которого вкус не изменяется;
реки из вина, приятного для пьющих; реки из меда очищенного» (47:
16-17). Вошедшие в эти «сады эдемские… нарядятся там в запястья
золотые, жемчужные; там одежда на них шелковая» (35:30).
Ислам — религия классового общества, в его учении о рае это нашло
отражение. Коран сулит верующим райскую прохладу, приятные напитки и
черноглазых дев — гурий в воздаяние за их покорность. «Истинно, —
заключает Коран свое сказание о рае, — это есть великое блаженство!
Ради подобного сему — да трудятся трудящиеся» (37:58-59).
Как и всякое религиозное учение о загробной жизни, сказание
Корана о прелестях мусульманского рая всегда являлось в
эксплуататорском обществе классовым орудием власть имущих, средством

превращения трудящихся в безвольных рабов. Чем тяжелее, безвыходнее
было положение эксплуатируемых в реальном мире, тем более красочно и
заманчиво рисовался фантастический рай.
Подобное социальное значение имеют и рассказы Корана о мучениях
грешников в аду, где всемилостивый Аллах для них «приготовил цепи,
ошейники, геенское пламя» (76:4).
Неправильно вместе с тем модернизовать коранические представления
о рае, аде и преградах между ними. Хотя и сказано, что, например, рай
просторен, «как обширность небес и земли», но одновременно
оказывается, что попавшие в рай смогут даже «перекликаться» с теми,
что томятся в аду. И при этом, как и в земной жизни, они будут
преисполнены фанатической ненависти к тем, кто страдает в геенне
огненной. Ибо, по Корану, главное в том, какую веру исповедуют люди.
«У всякого народа — свой предел; и когда придет их предел, то они
не замедлят ни на час и не ускорят… Кто же несправедливее того, кто
измыслил на Аллаха ложь или считал ложью его знамения? Этих постигнет
их удел из книги (то есть предопределенное, предначертанное наказание.
— Л.К.). А когда придут к ним наши посланцы, чтобы завершить их жизнь,
они скажут: «Где же те, кого вы призывали помимо Аллаха?» Они скажут:
«Потерялись от нас!» И засвидетельствуют против самих себя, что они
были неверными. Он (Аллах тогда. — Л.К.) скажет: «Войдите среди
народов, которые прошли до вас из джиннов и людей, в огонь!» Каждый
раз, как входил один народ, он проклинал ему подобный. А когда они
собрались все там, то другой сказал о первом: «Господи! Эти сбили нас,
пошли же им наказание двойное из огня». Он (Аллах. — Л.К.) сказал:
«Каждому — двойное, только вы не знаете!» И сказал первый другому: «У
вас не было преимущества перед нами; вкусите же наказание за то, что
вы приобрели!» (К., 7:32,35-37).
Таковы «гуманные» отношения между людьми, даже целыми народами,
воспитываемые Кораном. Для достижения большего эффекта писавший один
из аятов 7-й суры прибег даже к известному евангельскому изречению,
впрочем, близкому образам аравийской действительности: «Поистине, те,
которые считали ложью наши (Аллаха. — Л.К.) знамения и превозносились
над ними, не откроются им врата неба, и не войдут они в рай, пока не
войдет верблюд в игольное ухо (ср. евангелия от Матфея, гл. 19, с. 24;
Луки, гл. 18, ст. 25; Марка, гл. 10, ст. 25. — Л.К.). Так воздаем мы
грешникам!» (К., 7:38).
В рай же, где «текут реки», «пришли посланцы господа… с
истиной, и было возглашено: «Вот вам — рай, который дан вам в
наследство за то, что вы делали!» И воззвали обитатели рая к
обитателям огня: «Мы нашли то, что обещал нам наш господь, истиной,
нашли ли вы истиной то, что обещал ваш господь?» Они сказали: «Да». И
возгласил глашатай среди них: «Проклятие Аллаха на неправедных,
которые отвращают от пути Аллаха и стремятся обратить его в кривизну и
не веруют они в жизнь будущую!» И между ними — завеса, а на преграде —
люди, которые знают всех по их признакам. И воззовут к обитателям рая:
«Мир вам!» — и те, которые не вошли в него, хотя и желали… И
возгласят обитатели огня к обитателям рая: «Пролейте на нас воду или
то, чем наделил вас Аллах!» Они скажут: «Аллах запретил и то и другое
для неверных…» (К., 7:41-44,48).
Итак, когда в попавших в рай проснутся чувства сострадания,
человеколюбия, то их тут же заглушат запретом всемилостивого Аллаха.
Более того, «когда они (попавшие в ад. — Л.К.) будут умолять о помощи,
им помогут водою, подобной растопленному металлу, которая будет жечь
лица. Мучительное питье! Томительное место отдохновения!» (18:28).
«Каждый раз, как захотят они выйти из него (ада. — Л.К.), из мучений в
нем, они будут возвращаемы в него: «наслаждайтесь мукою в пламени!»
(22:22). Когда же страдальцы валу предпочтут смерть испытываемым
мучениям, их лишат и смерти. «Они воскликнут: о Малик[В данном случае
слово «Малик» — собственное имя ангела, владычествующего над джаханнам
— геенной, адом. Помимо него в кораническом аду 19 стражей (74:
30-31).], господь твой послал бы нам кончину! Он скажет: вы останетесь
здесь навсегда» (43:77). Но грешники не успокоятся. «И когда они,
связанные одни с другими, им (Маликом. — Л.К.) будут повергнуты в
тесное поместилище, тогда они там будут просить себе уничтожения.
Вдень этот, — учит Коран, — не просите себе однократного уничтожения,
но просите себе многократных уничтожений» (25:14-15). Но в геенне «ему
(виновному пред Аллахом. — Л.К.) ни смерть, ни жизнь» (20:76), «он в
нем (в великом огне) не умрет, но и не будет жить» (87:12-13). «Там, —
возвещает Коран, — они пробудут, пока существуют небеса и
земля[Утверждение, имеющее противоречивые истолкования.], если только
господь не захочет чего-либо особенного: ибо господь твой есть
полновластный совершитель того, что хочет» (11:109).
Таково человеколюбие рассматриваемой нами книги, которую порой и
теперь люди, как следует в ней не разобравшиеся или доверяющие ее
превратным истолкованиям, сознательным искажениям, характеризуют как
произведение последовательного высокого гуманизма.

x x x

Итак, специфические задачи создания книги, якобы передающей
несотворенное «слово Аллаха», было трудно совместить с изложением
истории человечества. И это, естественно, привело к весьма
облегченному, хотя в целом вполне продуманному подбору материала.
Речь в Коране идет прежде всего об арабах и Аравийском
полуострове, а также о том, чем они обязаны Аллаху, его посланникам и
пророкам. В связи с этим изложены и сказания о сотворении Аллахом
мира, небесного свода и Земли, а также об ее благоустройстве, флоре и
фауне. Рассказано также о сотворении ангелов, джиннов и человека,
подчеркнуто при этом, что их главная цель — хвалить Аллаха. А далее с
падением Иблиса и грехопадением первых людей излагаются новые заботы:
посылка посланников и пророков Аллаха к людям, дабы те не сбивались с
«прямого пути», не совращались в многобожие, ширк.
Посланников и особенно пророков, по подсчетам мусульманских
богословов, были тысячи. В Коране их названо 28, начиная с Адама —
первого человека — и кончая последним — Мухаммедом, «печатью
пророков». Но Аллах тут же замечает, по-видимому, своему последнему
посланнику, что «мы посылали посланников до тебя; о некоторых мы
рассказали тебе, о других не рассказывали» (К., 40:78). «К каждому
народу был свой посланник» (10:48). Некоторые из них были
потомственными как «род Имрана»(3:31-32; 66-12).
В вопросе о том, одни ли люди в числе, посланников Аллаха, есть
несогласованность. Так, в суре 22 сказано: «Аллах избирает посланников

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

где родился и умер Абу-ль-Аля. — Л.К.) посетило несколько тысяч
человек. «Только за одну неделю на могильной плите поставили свою
печать более двухсот его учеников из Маарры, Кафр Таб, Халеба,
Тебриза, Исфахана, Саруджа, Рамлы, Багдада, Массисы, Нишапура, Анбара
и разных городов Андалусии»[Шидфар Б.Я. Абу-ль-Аля аль-Маарри. М.,
1985, с. 79-80.].
Значение творчества Абу-ль-Аля не только для Востока, но и для
Запада отмечалось не раз. Так, исходя из его вольнодумных высказываний
в «Аль-Лузумийят» и в некоторых других произведениях, немецкий арабист
Аугуст Фишер (1865-1949) в посмертно опубликованной работе говорил о
том, что средневековое движение европейского свободомыслия, позднее
нашедшее выражение, в частности, в известном трактате «О трех
обманщиках» («De tribus impostoribus»), идейно связано с влиянием
Абу-ль-Аля. Указывая на живое общение и энергичную переписку, которые
имел Абу-ль-Аля «с выдающимися умами» разных стран, А. Фишер пишет:
«Его мысли должны были достигнуть в Сирии ушей и глаз многих и оттуда
найти дорогу в Южную Италию и Андалусию, потому что связи между
Востоком и Западом были оживленными». Если «по предложению и обвинению
папы Григория IX острое слово о трех обманщиках было высказано
Фридрихом II» (1194-1250), то в этом нет ничего удивительного:
император Фридрих II, как пишет А. Фишер, с детства владел арабским
языком, «при его дворе в Палермо играли большую роль сарацины» и,
«питая большой интерес к мавританскому мусульманскому просвещению», он
мог знать и смелые мысли, высказанные Абу-ль-Аля. К тому же, по мнению
А. Фишера, Фридрих II «был свободомыслящим и страстным борцом с
религиозными предрассудками»[Таким образом, хотя прежний исследователь
Шерер «ищет начало этого движения (свободомыслящих в Европе. — Л.К.) в
средневековой Испании, а я, пишет А. Фишер, осмеливаюсь через
Андалусию проникнуть на Ближний Восток, в Сирию, и найти по меньшей
мере сильные побуждения к названному движению, в диване Абу-ль-Аля
«Аль-Лузумийят» (Fischer A. Abu l-Ala al-Ma’arri und das Buch «De
tribus impostoribus». — Die Welt des Orients, Bd. I. Heft. 5.
Stuttgart, 1950, S. 416-420).
О влиянии на Фридриха II идейных течений Арабского Востока было
известно давно. К. Маркс в «Хронологических выписках» охарактеризовал
его как «подобие, магометанского вольнодумца» (Архив Маркса и
Энгельса, т. V, с. 250).].
С критикой догмата о несотворенности Корана Абуль-Аля выступил,
по-видимому, еще в молодые годы[См.: Крачковский И.Ю. Избранные
сочинения, т. 2, с. 113.] в комментарии на сборник стихотворений
видного арабского поэта аль-Мутанабби (915-965), которого высоко
ценил. В сборнике аль-Мутанабби содержалось немало вольнодумных
мотивов. Явно поддерживая предшественника, Абу-ль-Аля назвал свой
отклик на его стихи «Му’джиз Ахмед» — «Чудо Ахмеда». Рукописи
комментария сохранились, одна из них находится в собрании Института
востоковедения Академии наук СССР в Ленинграде. Описавший ее арабист,
отметив необычность («кощунственность») его названия для мусульманина,
пояснил, что оно «заключается в двусмысленной игре именем Ахмед и
возникающем из этой игры намеке: это, с одной стороны, имя поэта, с
другой же — частая замена имени пророка Мухаммеда (так он по
мусульманской традиции один раз назван в Коране: 61:6. — Л.К.), как
Коран является чудом, открытым Аллахом Мухаммеду, так стихи
ал-Мутанабби являются чудом, созданным им самим»[Беляев В.И. Арабские
рукописи в собрании Института востоковедения Академии Наук СССР. —
Ученые записки Института востоковедения, 1953, т. 6, с. 87.]. Так в
замаскированной форме, воздав должное аль-Мутанабби, Абу-ль-Аля сумел
сказать о несостоятельности учения о превосходстве и неподражаемости
Корана.
Проницательность и смелость молодого Абу-ль-Аля в той среде, для
которой он создавал свой комментарий, должна была усиливаться еще
оттого, что по исламской догме ничто созданное людьми не может
сравниться с ниспосланным Аллахом своему пророку — наби — предвечным
Кораном, а в «Чуде Ахмеда» восхвалялись стихи поэта по прозвищу
аль-Мутанабби или, иначе, Лжепророка! Таковы были острота и тонкость
таланта Абу-ль-Аля уже в начале его творческого пути.
Несостоятельность догмата о несотворенности Корана мутазилиты и
их предшественники доказывали и не лишенными интереса сопоставлениями
с отвергаемым исламом христианским учением о Иисусе Христе. Если эта
книга, говорили они, — слово божье, вечное, как бог, тогда нет
различия между мусульманской верой и христианским учением о
единосущности Христа богу: на место сына божьего у мусульман лишь
ставится Коран.
Как мы уже отмечали, проповедь ислама с самого начала, еще в
Мекке, встречала противников среди носителей устного поэтического
творчества арабов, поэтов. Сломить настроения, связанные с трудно
изживавшимся духовным наследием первобытнообщинного строя и
культурными влияниями рушившихся под ударами войск Халифата государств
древнего рабовладельческого мира, было непросто. Свидетельства этому
сохранились в старейших памятниках арабского и арабоязычного песенного
творчества, в том числе в знаменитой многотомной «Китаб аль-агани»
(«Книге песен») Абу-ль-Фараджа аль-Исфахани (897-967).
Нельзя сказать, что в то время в Халифате Омейядов (661-750)
царила веротерпимость. Дошедшие до нас данные свидетельствуют о том,
что отгородившиеся от народа халифы и близкая им феодальная знать, не
считаясь с устанавливавшимися на основе Корана (2:216; 5:92-93)
запретами, предавались азартным развлечениям и вину, устраивали пиры,
приглашая на них певцов и актеров, «жеманников». Именно к этой
феодализирующейся знати и служившим ей кругам можно отнести выводы,
сделанные уроженцем Ливана, известным историком арабов Филиппом Хури
Хитти (род. в 1886 г.) о том, что «Мекка, а в еще большей степени
Медина стали за время Омейядов колыбелью песни и консерваторией
музыки. Они доставляли двору (халифов. — Л.К.) в Дамаске все больше
талантов. Напрасно консерваторы и улемы (богословы и законоведы
ислама. — Л.К.) выдвигали обвинения, объединяя музыку и пение с
пьянством и азартными играми; подчеркивали, что это запрещенные
удовольствия (malahi), и приводили хадисы пророка, относящие такого
рода развлечения к наиболее сильным дьявольским соблазнам»[Hitti

Philip К. Dzieje arabow. Warszawa, 1969, s. 229.].
Халифат Омейядов являлся классовым государством, и то, что
позволяла себе господствующая в нем знать, было запретным для народа,
в том числе и для тех певцов и музыкантов, которые развлекали халифа и
его приближенных. Они были вынуждены постоянно опасаться гнева властей
и духовенства, а также тех, кто был фанатично настроен.
Вот иллюстрация — конец карьеры известного певца Са’иба Хасира,
попавшего в Халифат в качестве подати, выплачивавшейся правителем
Ирана. Племянник халифа Али купил право покровительствовать ему.
Однажды Са’иб Хасир оказался у воинов халифа. Чтобы обезопасить себя,
он сказал им: «Я певец… служил эмиру верующих Йазиду, а еще до него
— его отцу». Они сказали: «Так спой и нам!» Он начал петь. Затем один
из них подошел к нему и сказал: «Ты хорошо спел, клянусь Аллахом!» — и
отрубил ему мечом голову. Халиф же, когда ему доложили об этом
убийстве, промолвил: «Поистине, мы принадлежим Аллаху»[См.: Фотиева
В.С. Певцы омейядского периода. — Письменные памятники Востока.
Историко-филологичсские исследования. Ежегодник. 1976-1977, М., 1984,
с. 187, 188.].
Жизнь человеческая в те годы ценилась невысоко. И произвол,
подобный описанному, чинился далеко не одними рядовыми
фанатиками-воинами. Вот еще пример из той же «Китаб аль-агани». Речь
идет о знатном Йахйа ибн аль-Хакаме, эмире Медины. Однажды, выйдя из
дому, он заметил «какого-то человека у солончака, что примыкает к
мечети ал-Ахзаб. Увидев Йахйу, незнакомец сел. Это вызвало в Йахйе
сомнения, и он направил своих помощников, чтобы те привели к нему
незнакомца. Они его привели, и оказалось, что он одет по-женски, в
цветное блестящее платье, по-женски причесан и его руки окрашены хной.
Помощники Йахйи сказали ему, что это Ибн Нугаш, жеманник… Обращаясь
к Ибн Нугашу, Йахйа сказал: «Я не думаю, чтобы ты читал хоть
что-нибудь из Книги Аллаха (из Корана. — Л.К.) — велик он и славен!
Прочти-ка Мать стихов Корана («Фатиху» — первую суру Корана. — Л.К.).
Ибн Нугаш ответил: «О отец наш, если бы я знал их мать, я бы знал и
дочерей». Иахйа воскликнул в гневе: «Так ты издеваешься над Кораном,
нет матери у тебя!» — и велел отрубить ему голову. Затем он кликнул
клич: «Кто приведет жеманника, тому триста дирхемов!»[Письменные
памятники Востока. Историко-филологические исследования. Ежегодник.
1976-1977, с. 193.].
Это злобное, фанатичное поведение облеченного властью высокого
халифского начальника, как видно из «Китаб аль-агани», после убийства
Ибн Нугаша для многих талантливых людей сыграло зловещую роль.
Преследуемые стали прибегать к маскировке, но людям, привыкшим к
актерской позе, рассчитывавшим, что их остроумие и необычное одеяние
оценят, это далеко не всегда удавалось. Так случилось с популярным
певцом Исой ибн Абдаллахом, которого чаще звали Тувайсом — Маленьким
павлином. Назначенный эмиром Хиджаза некий Абан, услышав пение и игру
на бубне Тувайса, пришел в восторг, даже ласково назвал его «Тавис».
Выслушал Абан и его вынужденное «свидетельство» о том, что он-де
мусульманин, исполняющий все требования и обряды ислама. А затем
сказал Тувайсу: «Говорят, что ты злосчастен». Тувайс ответил: «И еще
как!» — «А в чем проявилось твое злосчастье?» — «Я родился в ночь,
когда был взят (умер. — Л.К.) пророк — да благословит его Аллах и да
приветствует! Я был отнят от груди в ночь, когда умер Абу Бакр — да
будет Аллах доволен им! Я достиг зрелости (иначе — был обрезан. —
Л.К.) в ту ночь, когда был убит Умар — да будет благоволение над ним!
Моя невеста была приведена ко мне в ночь, когда был убит Усман — да
будет Аллах доволен им!» Тогда Абан сказал: «Уходи, чтоб ты пропал!»
Рассказ этот в «Китаб аль-агани» есть и в других вариантах. В
одном из них Абан начинает расспрашивать Тувайса: «Люди утверждают,
что ты неверный», — после чего Тувайс произносит свое «свидетельство» —
шахада. Во всяком случае, современная исследовательница, на наш
взгляд, имела немалые основания охарактеризовать эти рассказы «Китаб
аль-агани» как не оставляющие «сомнения в том, что Тувайс был одним из
тех вольнодумцев, которым и Коран и вообще ислам со всеми его
установлениями был глубоко чужд. Внешне… Тувайс выполнял все или
почти все предписания, выполнение которых требовалось от мусульманина,
внутренне же он, по-видимому, не считал их правомерными… Трудно
сказать, имело ли все это уже тогда политическую подкладку, но мы
видим, с каким презрением и чувством собственного превосходства
относится певец ко всем этим правителям — и большим и
малым»[Письменные памятники Востока. Историко-филологические
исследования. Ежегодник. 1976-1977, с. 194-195.]. Весьма интересны в
связи с этим и рассказы «Китаб аль-агани» о певицах, пользовавшихся
большой признательностью слушателей, даже если они были невольницами
или вольноотпущенницами и на них возводилась клевета и преследование
именитых ретроградов.
Вот небольшой рассказ о певице Аззе аль-Майла, вольноотпущеннице.
Однажды ее решили навестить Абдаллах ибн Джафар, племянник халифа Али,
и Ибн Абу Атик, знатный курейшит, любитель пения. Придя к Аззе, они
увидели, что перед ее дверью стоял посланец эмира, грозно
предупреждавший певицу: «Брось пение, так как жители Медины шумят
из-за тебя. Они сказали, что ты околдовала мужчин и женщин». Тогда Ибн
Джафар сказал ему: «Вернись к своему господину и передай ему следующие
мои слова: «Заклинаю тебя, чтобы ты прокричал в Медине, спрашивая,
какой мужчина стал порочным или какая женщина была соблазнена из-за
Аззы, и требуя, чтобы он открылся в этом, чтобы мы знали и чтобы он
показал нам и тебе свои обстоятельства». И посланец прокричал об этом,
но никто не обнаружился. А Ибн Джафар вошел к Аззе вместе с Ибн Абу
Атиком и сказал ей: «Да не устрашит тебя то, что ты слышала, и давай
спой нам!»[Там же, с. 198.]
Так непросто прокладывало себе дорогу песенное искусство в
Халифате, в котором, как показывает современный анализ, «слились
четыре традиции… древнее (арабское. — Л.К.) пение, характерное для
кочевого народа… культурная песня древних народов Йемена…
персидская и греческая песенные традиции…»[Там же, с. 201-202.].
Этот сложный процесс приоткрывает немаловажные стороны рождения и
развития свободолюбивой мысли в арабском Халифате в то столетие, когда
шла работа по собиранию и редактированию Корана. Процессы,
происходившие в общественной мысли стран Ближнего и Среднего Востока,
получили отражение и в позднейшем устном народном творчестве, и в
произведениях выдающихся вольнодумцев Востока, а также в названном
выше западноевропейском трактате «О трех обманщиках».
Изображение «основателей» иудаизма, христианства и ислама как
обманщиков, а их «священных книг» — Библии (Пятикнижия-Торы),

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

дни. Согласно вере, сокрытый имам жив, без него немыслимо
существование не только общины имамитов, но и всего человечества,
земли, мира. Как писал ан-Наубахти, теолог IX века, современник
Мохаммеда аль-Махди, «если бы земля осталась», без исчезнувшего имама
даже лишь «на час, то она погрузилась бы (во мрак) вместе с теми, кто
(обитает) на ней»[Ал-Хасан ибн Муса ан-Наубахти. Шиитские секты (Фирак
аш-ши’а). М.,1973, с. 190-191.]. «И ни нам, ни одному из верующих не
дозволено избирать имама по (своему) суждению и выбору… И имам лучше
знает себя и свое время, чем мы»[Там же, с. 191.].
Поэтому же он — «господин времени» — находил и находит, согласно
вере имамитов, того или тех, через которых он считает возможным и
нужным, оставаясь сокрытым, подобно мечу, «вложенному в ножны»,
выразить свою волю, передать свое решение.
Все это показывает, сколь проницательно основоположники марксизма
писали об «уступках политеизму», которые характерны для
монотеистических религий.
Можно было бы привести множество примеров, показывающих, сколь
широки «прерогативы» в исламе и лиц, имеющих своих исторических
прототипов, которых верующие оценивают как святых. Остановимся лишь на
нескольких. Впрочем, как увидит читатель, «успеху» действий этих лиц в
немалой степени способствовала доверчивость почитавших их людей, не
знавших действительных причин такого грозного явления природы, как,
например, землетрясение.
В первом случае речь пойдет об известном шейхе мусульманского
мистического (суфийского) ордена накшбанди шейхе Абу Язиде Бистами
(ум. ок. 878 г.). В прославляющем его произведении «Свет наук» («Hyp
аль-улум»), приписываемом крупному шейху Х-XI веков Абу-ль-Хасану
Харакани, читаем, как однажды этот шейх сказал: «О боже, уведоми землю
о любви моей!» Земля затряслась. Некто сказал: «О шейх, земля начала
трястись!» — Он ответил: «Да, ее уведомили!»[Hyp аль-улум. — Иран.
1929, т. 3, с. 212 (перевод).].
Второй случай относится к первой половине XIX века, к первому
имаму Дагестана и Чечни Гази Мухаммеду, призвавшему горцев к борьбе
против царизма под лозунгом газавата (джихада). В «Хронике Мухаммеда
Тахира аль-Карахи» рассказано, как после неудачной для Гази Мухаммеда
битвы под Хунзахом «некоторые люди из гимримцев в их мечети после
полуденной молитвы говорили в присутствии Гази Мухаммеда: «Этот привел
в движение великие междоусобицы и сделал мир тесным для народа». Они
как бы упрекали Гази Мухаммеда. Тогда Гази Мухаммед, рассерженный и
обиженный их словами, закричал: «Аллах, Аллах»[Глосса: «А в другом
рассказе — и сказал Гази Мухаммед: «Меня не заботит, как бы не
перевернулся мир, так или этак», и он повернул рукой направо и налево,
и мечеть задвигалась, как его рука, направо и налево, и испугались
те…» и т. д.]. И затряслась мечеть. Те устрашились и сказали:
«Давайте же покаемся». Гази Мухаммед быстро встал и сказал: «Я уже
покаялся раньше» — и ушел к себе домой. Это было то сильное
землетрясение, которое произошло в Дагестане в то время, в ту
эпоху»[Хроника Мухаммеда Тахира ал-Карахи. М.-Л., 1941, с. 52.].
Итак, ислам — религия, изобилующая многими противоречивыми и не
всегда достаточно изученными представлениями. Не составляет в этом
отношении исключения и его главная книга — Коран. Так, в одних его
аятах существование Аллаха доказывается тем «знамением», что птицы
держатся в воздухе, летают, их, утверждает Коран, «поддерживает только
Аллах» (К., 16:81). В других — содержатся представления гораздо более
сложные, заставляющие вспомнить религиозно-философские постулаты
гностиков или близких им течений, вроде: «Аллах есть свет небес и
земли» (24:35). Не случайно именно это положение Корана стало особенно
часто разъясняться богословами XX века.
С этой сложностью Корана, как и с его противоречиями и
разностильностью, нельзя не считаться. Их правильному пониманию
помогает обращение к истории ислама.
О том же, чем подкупали мусульман, чтобы те, обращаясь к Корану,
выучили первый «столп» вероучения, может сказать такой хадис,
возводимый к пророку Мухаммеду: «Посланник Аллаха… сказал: «Кто
десять раз прочтет до конца: «Скажи: «Он — Аллах — един…» (то есть
1-й аят 112-й суры Корана «аль-Ихлас» — «Очищение». — Л.К.), тому
Аллах выстроит дом в раю». Умар б. ал-Хаттаб (Омар, впоследствии
второй халиф. — Л.К.) спросил: «А если мы это сделаем многократно?»
Посланник Аллаха ответил: «(Тогда) Аллах сделает еще больше и
лучше»[Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам. Завоевание Египта, ал-Магриба и
ал-Андалуса. М., 1985, с. 323. Впрочем, этот хадис из обширного
раздела «Асхабы посланника Аллаха… которые приехали в Египет и в
передаче хадисов от которых люди сотрудничают, но которых они считают
не вполне достойными доверия в отношении хадисов» (там же, с.
281-347).].
Сколь бы ни был достоин или недостоин доверия этот хадис,
возведенный к пророку Мухаммеду и Омару ибн аль-Хаттабу, он мог быть
рассчитан только на тех, кто слепо верил в возможность весьма
облегченного получения райских благ. Таких людей, даже судя по Корану,
в то время едва ли было чрезмерно много. К тому же факты убеждают, что
вера в рай и ад у большинства арабов еще только выделялась из довольно
смутных представлений о посмертных блужданиях души человеческой.
Впрочем, мы еще вернемся к этому. Сейчас же продолжим
ознакомление с тем, что сказано в Коране об атрибутах (сифат),
свойствах Аллаха.
Не раз в Коране утверждается, что Аллах знает все, что есть на
небе и на земле, все тайное и явное. «Поистине, от Аллаха не скрыто
ничто на земле и на небе» (К., 3:4). «Аллах лучше знает
несправедливых! У него — ключи тайного; знает их только он. Знает он,
что на суше и на море; лист падает только с его ведома, и нет зерна во
мраке земли, нет свежего и сухого, чего не было бы в книге ясной (в
Коране. — Л.К.). И он — тот, который успокаивает вас ночью и знает,
что вы добываете днем… Потом (после того, как завершился
«назначенный срок» вашей земной жизни. — Л.К.) — к нему ваше
возвращение, потом он (на страшном суде. — Л.К.) сообщит вам, что вы
делали. Он — властвующий над своими рабами, и посылает он над вами
хранителей («благородных писцов», записывающих добрые и злые дела и

помыслы каждого: «Знают они, что вы делаете». 86:10-12. — Л.К.). А
когда приходит к кому-нибудь из вас смерть, наши посланцы (наблюдая и
ничего не упустив, завершив миссию невидимых лазутчик-овосведомителей.
— Л.К.)… возвращены будут к Аллаху… О да, у него власть, и он —
самый быстрый из производящих расчет!» (К., 6:58-62).
Таким образом, «всезнание», «всеведение» Аллаха не нейтрально:
следя за каждым, он предпринимает и соответствующие меры
воздействия-наказания или награды, обещает ничего не оставить без
последствий. С помощью организованного им сыска, требующего огромного
числа тайных ангелов-осведомителей, получив от них надлежащий отчет,
Аллах намерен рассчитаться с каждым. «От него не утаится вес пылинки в
небесах и на земле, и меньшее этого, и большее этого…» (К., 34:3).
«Он совершенно знал вас и тогда, когда созидал вас из земли, и тогда,
когда вы были зародышами в чревах матерей ваших» (53:33). «Мы, —
говорит Аллах, — самый верный из счетоводцев» (21:48).
Зная жизнь каждого человека, каждой твари, Аллах, по Корану,
знает и то, когда наступит «час» — последний, смертный час. «Поистине,
у Аллаха ведение о часе: он низводит дождь и знает, что в утробах, но
не знает душа, что она приобретет завтра, и не знает душа, в какой
земле умрет. Поистине, Аллах — ведущий, знающий!» (К., 31:34). «Аллах
знает, что несет всякая самка, насколько сжимаются и насколько
увеличиваются утробы. Ведь всякая вещь у него по мере» (К., 13:9).
Людей, животных — всех знает Аллах, ничто не скроет их чувств и
намерений от него. «Ужели, — когда укрывают они сердца свои, чтобы
утаиться от него, — ужели — в то время, когда закутываются они своими
одеждами — не знает он того, что скрывают они, как и того, что
показывают? Он знает внутренность сердец» (11:5-7). Еще Адаму, первому
человеку, сотворенному Аллахом, «он сказал: «Разве я вам не говорил,
что знаю скрытое на небесах и на земле и знаю то, что вы
обнаруживаете, и то, что скрываете?» (К., 2:31). «Поистине, Аллах
знает скрытое на небесах и на земле! Аллах видит то, что вы делаете!»
(К., 49:18). Аллах «знает, что входит в землю и что выходит из нее;
что нисходит с неба и поднимается на него» (К., 34:2). «Разве ты не
видишь, что Аллах знает то, что на небесах и что на земле? Не бывает
тайной беседы трех, чтобы он не был четвертым, или пяти, чтобы он не
был шестым; и меньше, чем это, и больше, без того, чтобы он не был с
ними, где бы ни были они. Потом сообщит он им, что они делали, в день
воскресения: ведь Аллах о всякой вещи знающ!» (К., 58:8). По словам
Аллаха: «Мы создали человека и знаем, что внушает ему душа его: мы к
нему ближе его шейной жилы» (50:15). Объемля всех и все «своим
знанием» (65:12), Аллах определяет «решение» судьбы каждого (40:12).
Он заранее знает их поступки, за которые в дальнейшем с них же
спрашивает и наказывает. Эта божественная «логика» давно вызывала
немало недоумений, что нашло отражение во многих произведениях
деятелей науки и литературы стран распространения ислама. Еще в первой
половине IX века именно эти недоумения получили выражение в
упоминавшемся нами рационалистическом течении мутализитов, сторонники
которого учили о свободе человеческой воли и отрицали догматы о
предопределении и несотворенности Корана. И хотя это течение вскоре
было разгромлено, но критика догм и учений ислама не утихала, что
отразилось, в частности, в народном творчестве на разных языках,
например, на тех, на которых говорили и писали в Аббасидском халифате.
Великий поэт и ученый Омар Хайям (ок. 1048 — между 1123-1131) родом из
Нишапура (Иран), в одном из приобретших большую популярность
четверостиший (рубай), обращаясь к Аллаху, писал:

Ты расставляешь западни на всех путях моих,
Грозишь убить, коль попадусь я вдруг в одну из них,
Ты сам ведь ставишь западни! А тех, кто в них попал,
Бунтовщиками ты зовешь и убиваешь их?

(Перевод В. Державина)

Как математику и астроному, труды которого составили эпоху в
точных науках, Омару Хайяму особенно претила непоследовательность
всевышнего. Да и кто такие люди, если все их действия и помыслы
заранее известны ему, предопределены?

Кто мы? Куклы на нитках, а кукольщик наш — небосвод.
Он в большом балагане своем представленье ведет.
Нас теперь на ковре бытия поиграть он заставит,
А потом в свой сундук одного за другим уберет.

(Перевод В. Державина)

Мутазилиты и те, что следовали за ними и высказывали вольнодумные
взгляды, выступали и против антропоморфизма, проявлений которого
немало в Коране. Действительно, у каждого, кто обращается к образу
всевышнего в Коране, объемлющего «своим знанием все вещи» (6:80),
невольно встает вопрос: а чем же он познает, при помощи чего он
«всеведущ»? И вот оказывается, что он антропоморфен, у него те же
органы чувств, что и у тех, кто трудился над собиранием и составлением
Корана.
Аллах прежде всего обладает зрением и слухом, он «слышащий,
видящий» (22:60; 31:27; 42:8; 58:1), «слушающий, видящий» (К., 40:21),
«всеслышащий, всевидящий» (К., 17:1). Что же Аллах видит? «Аллах видит
рабов!» (К., 40:47), он «видит своих рабов» (К., 3:19). Аллах не схож
с богами родо-племенного общества, считавшимися с родственными
отношениями, и в этом помогают ему органы чувств. Коран говорит тем,
кто не уверовал в Аллаха: «Не помогут вам ни ваши родственники, ни
ваши дети в день воскресения (страшного суда. — Л.К.). Он разделит вас
(отделит одних от других. — Л.К.): Аллах видит то, что вы делаете!»
(К., 60:3).
Видя то, что делают люди, Аллах, по словам Корана, может помочь
им или, напротив, помешать, наказать их. Так, к своему пророку Дауду
Аллах благоволил: «Мы смягчили ему железо: «Делай спускающиеся вниз
(укрывающие бойца брони, кольчуги. — Л.К.) и размеряй панцирь. Делайте
благое, я ведь вижу то, что вы делаете!» (К., 34:10). Но, оказывая
Дауду покровительство, Аллах подчеркивает, что ценит выражаемую ему
благодарность, вспоминая и одобряя за это не только самого Дауда, но и
его «род»: «Немногие из моих рабов благодарны!» (К., 34:12). И в
познании этого обстоятельства Аллаху, по Корану, помогает зрение. Тому
свидетель история пророков, суть которой сжато изложена в 5-й суре.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

путем, с торговыми караванами, так и в числе воинов других государств.
Например, их было немало в походе, предпринятом в середине VI века
правителем Химьяритского государства, расположенного на юге
Аравийского полуострова; история этого похода, в котором, по преданию,
вели слона или 13 слонов, отражена в 105-й суре Корана «Слон» —
«аль-Филь».
После кончины жены пророка Хадиджи и смерти вскоре главы рода
хашимитов Абу Талиба, дружественно относившегося к своему племяннику
Мухаммеду, во главе их рода по праву старшинства оказался Абд аль-Узза
ибн Абд аль-Мутталиб. По преданию, являясь родным дядей Мухаммеда, он
был непримиримым недругом его «пророческой миссии», ярым защитником
традиционного культа Каабы.
Мухаммед пытался нейтрализовать фанатичные наскоки дяди и его
близких, но удача в то время была явно не на его стороне.
Оказавшись в положении, когда ни сам он, ни разделявшие его
взгляды курейшиты не могли рассчитывать на помощь своего рода и
племени, Мухаммед, судя по преданию и упоминавшемуся выше старейшему
жизнеописанию пророка — сире Ибн Исхака — Ибн Хишама, стал искать
выход на стороне, вне Мекки. Первая попытка найти поддержку в соседнем
небольшом городе Таифе у арабского племени сакифитов окончилась
безуспешно: пророку с трудом удалось спастись от их гнева. Дальнейшие
поиски свели Мухаммеда с мединцами, которым он был близок по матери,
происходившей из Медины. Обстановка в этом городе была неспокойной.
Населявшие Медину арабские племена аус, хазрадж и другие, а также
издавна жившие в нем значительные группы исповедовавших иудаизм племен
кайнука, надир и курайза страдали от все чаще вспыхивавших
междоусобиц, в основе которых лежала борьба за плодородные земли.
Согласившись на роль своеобразного «третейского судьи», а отнюдь
не вероучителя, Мухаммед стал переселять своих сторонников из Мекки в
Медину. Вслед за ними он и сам совершил хиджру — переселение в этот
город. С момента этого переселения ведется мусульманский лунный
календарь хиджры. Летосчисление по нему начинается с 16 (точнее, вечер
15) июля 622 года н. э. Это был первый день нового года — месяца
мухаррема — по лунному календарю древних арабов. Надо сказать, что
днем, когда произошло переселение сторонников Мухаммеда из Мекки в
Медину, в разных преданиях называются разные дни: 14, 20 или 21
сентября 622 года. На это обстоятельство еще в XI веке обратил
внимание знаменитый хорезмский ученый Абу Рейхан Бируни — (973 — ок.
1050), писавший, что «существует разногласие относительно того, в
какой из понедельников была хиджра»[Бируни Абу Рейхан. Избранные
произведения. Ташкент, 1957, 1, с. 374.].
Далеко не просто, не сразу и не только мирным путем Мухаммеду и
его соратникам, переселившимся в Медину и называвшимся мухаджирами
(«переселенцами» — по-арабски мухаджирун) удалось примирить племена
аус и хазрадж и вместе с примкнувшими к ним мединцами (ансарами —
помощниками) встать в середине двадцатых годов VII века во главе
нового большого объединения родов и племен Хиджаза с центром в Медине.
Это объединение было создано не по родовому или племенному признаку, а
по взаимному признанию равных прав мухаджиров, ансаров, местных
иудейских племен, а также других иноверцев. При соблюдении взаимного
мира и поддержки, в том числе в случае военных действий, которые
предпримут мухаджиры, ансары и племена, исповедующие иудаизм, они
обязывались самостоятельно улаживать дело освобождения или выкупа
попавших в плен единомышленников. Убийца не мог найти оправдания и
защиты ни у кого из договаривающихся сторон; вражда и кровная месть
между ними исключались. Мухаджир Мухаммед признавался судьею и своего
рода политическим главой этого нового объединения. В подтверждение
этой договоренности было обнародовано вошедшее в Коран «откровение» о
равенстве исповеданий: «В религии нет принуждения» — «Ля икраха
фи-д-дини» (2:257).
У этого нового объединения, по-видимому, было немало энтузиастов,
давно искавших выхода из нелегкого материального и правового
положения. Но перед ними вскоре возникли новые трудности, решение
которых нельзя было откладывать.
Вопреки модернизированным истолкованиям, какой-либо
демократической социальной программы новое объединение не содержало,
так же как не содержали ее и более ранние и поздние «откровения». Вот
пример. Как в Мекке, так и в Медине было немало ростовщиков, к которым
порой приходилось обращаться не только купцам, но и малоимущим,
беднякам. И в Коране находим аяты, осуждающие ростовщиков, лихву
(риба). Но в целом позиция Корана в этом вопросе половинчата. Коран
выступает против чрезмерно высоких процентов, когда за одалживаемую
монету брали две, а то и четыре. С этим он обращается и к тем
ростовщикам, которые приняли ислам: «О вы, которые уверовали! — читаем
в 3-й суре. — Не пожирайте роста, удвоенного вдвойне, и бойтесь
Аллаха, — может быть, вы окажетесь счастливыми!» (К., 3: 125). И еще:
«…бог позволил прибыль в торговле, а лихву запретил… Верующие,
бойтесь бога и оставьте то, что достается вам лихвой, если вы
верующие. Если не сделаете того, то знайте, что у бога и посланника
его война с вами. Но если вы покаетесь, то в ваших руках останется
капитал» (2:276, 278-279). Итак, эта «война», по существу, не шла
дальше некоторого ограничения ростовщичества. И неудивительно, что
ростовщичество в Аравии и других мусульманских странах при арабских
халифах и позднее продолжало существовать, хотя порой и в скрытых
формах. А в XX веке в Саудовской Аравии, на территории которой
находятся Мекка и Медина, получило развитие и банковское дело. Как
отмечается в справочнике «Саудовская Аравия», «под влиянием запрета,
наложенного Кораном на ростовщичество… саудовские банки не
выплачивают и не взимают процентов. Однако они получают «комиссионные»
за обслуживание, которые составляют от 7 до 8,5 % в зависимости от
типа займа и его целевого назначения. На срочные вклады и
сберегательные счета начисляются «комиссионные» в пределах 3,5 —
5%»[Саудовская Аравия (справочник). М., 1980, с. 188.]. Есть в этом
государстве «Исламский банк развития». А правящий клан Саудовского
королевства является вкладчиком многомиллиардных сумм в банках
Соединенных Штатов Америки и других капиталистических стран. Банки
существуют теперь и в таких мусульманских государствах, как Пакистан и

Иран.
Имущественное и социальное неравенство сохранялось как среди
мухаджиров, так и среди ансаров и других членов мединского
объединения. И трудности, которые они испытывали, оказывались разными
для семей с неодинаковым достатком, различными материальными
возможностями и положением в новом объединении. Конечно, всех
мухаджиров в той или иной мере связывал факт их переселения, а также
то, что все они признавали Мухаммеда не только юридическим главой
своего объединения, но и выразителем близких им духовных интересов. В
известной мере последнее относилось и к ансарам. Однако много ли
общего, помимо отмеченного, было у малоимущих мухаджиров и ансаров,
например, с богатым купцом Абу Бекром (Абу Бакр), выдавшим свою
десятилетнюю дочь Аишу за пятидесятилетнего Мухаммеда и занимавшим в
новом объединении видное положение?
Все это осложняло жизнь мединского объединения, так или иначе
отражаясь и на его культе. Примером может служить построенная в Медине
бедной, неимущей частью верующих покрытая крышей мечеть (масджид), в
которой они укрывались от дождя и зимней стужи. Мечети в Аравии тогда
строились без крыш: они представляли собой место, с четырех сторон
обнесенное стеной. Не было в то время и определенной стороны
поклонения молящегося — кыблы (киблы). В Коране говорится, что
молящийся пророк обращал свое лицо в разные стороны неба (2:139).
Храм, построенный, согласно преданию, «для больных и нуждающихся, для
дождливой ночи и зимней ночи»[По арабскому историку и богослову IX-Х
вв. ат-Табари (Annales, ed. М. J. De Goeje, I. Lugduni Batavorum,
1879, p. 1704); Бартольд В.В. Сочинения, т. 6, с. 542.], Коран объявил
мечетью «вреда» и назвал его строителей соперниками и лжецами,
стремящимися вносить «разрыв между верующими». «В ней никогда не
становись на молитву… Бог — не вождь людям нечестивым. Здание их,
которое построили они, до тех пор не перестанет быть недоумением в
сердцах их, пока сердца их не будут истерзаны» (9:108-111). Лишь
позднее, когда ислам распространился и на севере, стали строиться
мечети, как правило, крытые и даже отапливаемые.
Этот пример может служить наглядной иллюстрацией того, что в
раннем исламе многое было иным, чем сейчас. Вообще, как известно,
религиозные верования, хотя и в фантастической форме, отражают
действительность и подвержены изменениям в соответствии с новой
исторической обстановкой.
Однако было бы неправильно упускать из вида и то, что объединяло
мухаджиров, да и в той или иной мере разделявших их участь ансаров.
Ведь тот же названный выше Абу Бекр, как и его зять, да и большинство
мухаджиров не могли не понимать, что, израсходовав средства,
привезенные из Мекки, они попадут в весьма незавидное положение, если
не сумеют найти себе другого занятия, иного выхода. В числе ансаров
были люди, помогавшие мухаджирам, безвозмездно предоставлявшие им свои
дома, подсобные помещения, продукты. Но сколько же можно было
рассчитывать на подобную благотворительность? Да и разве борьба с
Меккой окончилась — не она ли стала одной из главнейших задач
мухаджиров? Не их ли цель — ослабление жречества Каабы, опирающегося
на курейшитскую знать? Не это ли вынудило их уйти из родного дома,
совершить хиджру? Все это не могло не побудить Мухаммеда и его
соратников, стоявших во главе мединской общины, при помощи примкнувших
к ним ансаров встать на путь активных действий против мекканцев.
По преданиям и согласно «Книге жития посланника Аллаха» Ибн
Исхака — Ибн Хишама, мухаджиры начали нападать на торговые караваны
мекканцев, в том числе на отправлявшиеся в запретные (харам) месяцы,
считавшиеся у арабов наиболее безопасными. Это вызывало среди арабов
нарекания, сомнения и ропот. Но мухаджирам надо было во что бы то ни
стало добиться успеха, и поэтому они шли на риск. Расчет оказался
верным: их действия принесли мединской общине немалую добычу и
окрылили ее.
Так, в начале 623 года мухаджирам удалось ограбить караван
курейшитов, вышедший в запретном месяце раджабе из Мекки в Сирию.
Особенно удачным для мухаджиров во главе с Мухаммедом стало нападение,
совершенное в марте 624 года, приходившемся также на запретный месяц,
на этот раз — рамадан (рамазан). Абу Суфйан, возглавлявший караван,
шедший из Сирии в Мекку, узнав о приготовлениях мединцев, сумел
провести его в Мекку через Тихаму, область у побережья Красного моря.
Затребованные им из Мекки наскоро собранные отряды курейшитов
встретились с воинами мухаджиров при Бедре (Бадре), где у источника
пресной воды дорога из Медины соединялась с главным караванным путем.
Мединцам снова повезло. У них было воинов едва ли не вдвое
меньше, чем прибывших из Мекки, но, заняв выгодную позицию, они сумели
одержать решительную победу и захватить ценную добычу и пленных,
которых отпускали в случае, если те принимали Мухаммеда за пророка,
изрекавшего истину; в противном случае с них требовали выкуп.
В «Книге жития посланника Аллаха» Ибн Исхака — Ибн Хишама
сказано, что, когда между мединцами, участвовавшими в сражении при
Бедре, начались споры из-за дележа захваченного, Мухаммеда осенило
«откровение», по которому раздел добычи был предоставлен пророку.
Этому посвящена 8-я сура Корана — «Добыча»: «Они спрашивают тебя о
добыче; скажи: «Добыча в распоряжении Аллаха и его посланника. Бойтесь
Аллаха; будьте мирны между собою: повинуйтесь Аллаху и его посланнику,
если вы стали верующими», А 42-й аят этой же суры уточняет, что «из
всего что ни берете вы в добычу, пятая часть богу, посланнику и
родственникам его, и сиротам, и бедным, и путнику…».
Как можно судить по Корану, земледельческое население Медины не
было склонно к участию в такого рода набегах и военных операциях
мухаджиров. Очевидным откликом на их сопротивление этому являются
некоторые аяты 2-й суры Корана — «Корова» («аль-Бакара»), в которых на
них произведен определенный нажим: «Предписано вам сражение, а оно
ненавистно для вас. И может быть, вы ненавидите что-нибудь, а оно для
вас благо, и может быть, вы любите что-нибудь, а оно для вас зло, —
поистине, Аллах знает, а вы не знаете!» (К., 2:212-213).
Смущало многих и то, что военные акции, как мы уже знаем,
проводились в запретные месяцы, то есть в месяцы, которые почитались
арабами-многобожниками, а затем и в исламе как священные. Из них
рамадан считается месяцем поста, в который Аллах впервые ниспослал
«откровение», то есть часть Корана Мухаммеду, а раджаб — месяцем, в
27-ю ночь которого пророк совершил мгновенное путешествие из Мекки в
Иерусалим (аль-Кудс) и оттуда на седьмое небо, к престолу Аллаха: по
этому поводу в исламе позднее был установлен ежегодный праздник
«вознесения» или «восхождения» (мирадж, раджаб-байрам).

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

из ангелов и из людей» (К., 22:74). А в суре 21 читаем другое. Аллах
говорит своему посланнику: «И до тебя мы посылали только людей,
которым внушали… Мы не наделяли их телом, при котором они не ели бы
пищи, и не были они вечными» (21:7-8).
Для периода возникновения ислама, связанного с необходимостью
постоянного сопротивления арабов агрессивным вторжениям чужеземцев на
их земли, вторжениям не только военным, но и мирным, в том числе и
проповедническим, миссионерским, характерно содержащееся в Коране
напоминание, что «каждый посланник, какого ни посылали мы (Аллах. —
Л.К.), говорил на языке своего народа, для того, чтобы говорить
понятно им» (14:4), то есть тем, к которым он обращался.
Место, отведенное в сурах Корана разным пророкам, неодинаково.
Есть такие, как Йусуф, рассказ о котором занимает целую суру (12), о
других же пророках упоминается лишь вскользь, например об аль-Иасе
(6:86; 38:48)[Г.С. Саблуков под этим именем, которое он
транскрибировал как Альясаг (аль-Ясаг), усматривал праведника и
пророка, соответствующего библейскому Елисею (евр. Елиша).] и
Зу-ль-Кифле — «Обладателе доли» (21:81; 38:48). Название целой суры
тем или другим именем также не всегда показатель того, что она
посвящена именно этому лицу, его жизни, образу. Так, в суре 31 —
«Лукман» это имя названо всего два раза, в 11-ми 12-м аятах, а далее,
до аята 18, с перебоями в аятах 13 и 14, изложено его обращение к
сыну, проникнутое подлинным лиризмом. В суре всего 34 аята, но из них
именно это краткое обращение остается в памяти, неся на себе печать
откровенной исповеди человека, чувства и помыслы которого хотя и
связаны с религией, с необходимостью исполнения предписаний ислама, но
не заглушили искренней любви к сыну, теплых отцовских чувств. Лукмад
хочет воспитать сына человеком мужественным, твердым при выполнении
своего долга, не кичливым, честным и скромным. «О сынок мой! — так
нежно начинает свое обращение Лукман. — Не придавай Аллаху
сотоварищей… Выстаивай молитву, побуждай к благому, удерживай от
запретного и терпи то, что тебя постигло, — ведь это из твердости в
делах. Не криви свою щеку пред людьми и не ходи по земле горделиво.
Поистине, Аллах не любит всяких гордецов, хвастливых! И соразмеряй
свою походку и понижай свой голос: ведь самый неприятный из голосов —
конечно, голос ослов» (К., 31:12, 16-18).
Имя Лукмана известно арабам с доисламских времен, о его таланте,
долголетии и мудрости сложены многочисленные сказания, о нем говорится
в многочисленных произведениях письменной литературы и фольклора, с
его именем связывают многие изречения, пословицы, басни. Он же на
Среднем Востоке и у народов Средней Азии прославлен как искусный
лекарь, целитель, врач — Лукман-хаким. В Коране сказано, что Аллах
«даровал Лукману мудрость» (31:11).
Академик Крачковский в своих примечаниях к переводу Корана
написал, что аяты с именем Лукмана в 31-й суре, «по всей вероятности,
[это-] цитаты с монотеистической обработкой», а аяты «13-14 — вставка
— переход речи к Аллаху. Может быть, раньше [они шли] за 18
стихом…»[Коран. Перевод и комментарии И.Ю. Крачковского, с. 579.].
Главное здесь — в наличии в числе почитаемых в Коране лиц древнего
арабского образа, наделенного мудростью. Это еще одно доказательство
того, что в идейной борьбе, происходившей в период составления этой
книги, в нее были включены рассказы как о сторонниках и защитниках
ислама (безотносительно к тому, имели они исторических прототипов или
нет), так и те персонажи, образы которых являлись признанными и
любимыми в арабских племенах Древней Аравии.
В большинстве других аятов суры «Лукман» — обычные для Корана
мотивы, нет и той непосредственности, искренности, что в обращении
мудреца к своему сыну. Напротив, тут встречаем угрозы и мстительность.
Вот-де не все еще уверовали, «и среди людей есть такой, который
препирается относительно Аллаха… Пусть не печалит тебя его неверие.
К нам (к Аллаху. — Л.К.) их возвращение, и мы сообщим им о том, что
они совершили… Мы дадим им немного попользоваться (свободой,
вольномыслием. — Л.К.), а потом вынудим их к мучительному наказанию»
(К., 31:19, 22-23).
Арабы, жители полуострова, с трех сторон омываемого морями и
океаном, — одни из самых древних моряков, кораблестроителей и
ирригаторов, а также строителей плотин и каналов. Еще в доисламское
время арабские мореплаватели предпринимали далекие плавания, были
известны по всему восточному побережью Африки и на прилегающих
островах, а также по побережьям Персидского залива, Ирана, Индии,
Цейлона, вплоть до Китая, где около 300 года н. э. арабские купцы
образовали торговую колонию в Кантоне. Тогда же арабы вели морскую
торговлю через Цейлон с Суматрой, Индонезией. Торговали рабами,
шелком-сырцом и шелковыми изделиями, золотом, серебром, ценными
породами дерева, пряностями; всемирную славу приобрели вывозившиеся в
больших количествах из Южной Аравии ладан и мирра.
Осложняли и мешали развитию регулярной торговли войны, особенно
те, что велись между крупнейшими державами Ближнего Востока —
Византией и Ираном, каждая из которых стремилась обеспечить себе
господство во всех смежных регионах, в том числе на севере и юге
Аравийского полуострова. Прав современный исследователь Т.А.
Шумовский, заявляя, что «длительные ожесточенные войны на
многострадальной земле Йемена и Хадрамаута создали состояние
постоянной опасности для иноземных судов, заходивших в южноарабские
порты, и для караванов, переправлявших ценные товары из Адена в страны
Средиземноморья. Жизнь купцов и сохранность товаров на территории
беспокойной страны оказывались под угрозой безнаказанного применения
насилия. Портовое хозяйство страдало от перехода власти из рук в руки,
нормальная деятельность всемирно известных портов была парализована.
Коренной принцип здоровых экономических связей между народами,
провозглашенный еще в древней Вавилонии, — безопасность торговых
путей, — оказался нарушенным»[Ахмад ибн Маджид. Книга польз об основах
и правилах морской науки. Арабская морская энциклопедия XV в.
(Введение). М., 1985, т. 1, с. 57.].
Этот процесс еще в середине прошлого века привлек внимание
основоположников марксизма. Ф. Энгельс в письме К. Марксу около 26 мая
1853 года писал: «По поводу великого арабского нашествия, о котором мы

говорили раньше, выясняется, что бедуины, подобно монголам,
периодически совершали нашествия, что Ассирийское и Вавилонское
царства были основаны бедуинскими племенами на том же самом месте, где
впоследствии возник Багдадский халифат… Таким образом, мусульманское
нашествие в значительной степени утрачивает характер чего-то
особенного». И дальше, характеризуя положение у арабов юго-западной
части Аравийского полуострова, Энгельс продолжал: «Там, где арабы жили
оседло, на юго-западе, — они были, видимо, таким же цивилизованным
народом, как египтяне, ассирийцы и т. д.; это доказывают их
архитектурные сооружения. Это также многое объясняет в мусульманском
нашествии»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 28, с. 209-210.].
Отвечая Ф. Энгельсу на это письмо, К. Маркс 2 июня 1853 года в
свою очередь указал на важные моменты происходившего процесса и
некоторые общие закономерности. «Между прочим: 1) У всех восточных
племен можно проследить с самого начала истории общее соотношение
между оседлостью одной части их и продолжающимся кочевничеством другой
части. 2) Во времена Мухаммеда торговый путь из Европы в Азию сильно
изменился, и города Аравии, принимавшие ранее большое участие в
торговле с Индией и т. д., находились в торговом отношении в упадке;
это, конечно, также дало толчок»[Там же, с. 214.].
Письмо К. Маркса вскоре же вызвало ответ Ф. Энгельса, детальная
аргументация которого полностью подтверждена современными данными. В
частности, Ф. Энгельс отметил: «Плодородие земли достигалось
искусственным способом, и оно немедленно исчезало, когда оросительная
система приходила в упадок; этим объясняется тот непонятный иначе
факт, что целые области, прежде прекрасно возделанные, теперь
заброшены и пустынны (Пальмира, Петра, развалины в Йемене и ряд
местностей в Египте, Персии и Индостане). Этим объясняется и тот факт,
что достаточно бывало одной опустошительной войны, чтобы обезлюдить
страну и уничтожить ее цивилизацию на сотни лет. К этому же разряду
явлений относится, по моему мнению, и уничтожение южноарабской
торговли в период, предшествующий Мухаммеду, которое ты совершенно
справедливо считаешь одним из важнейших моментов мусульманской
революции. Я недостаточно хорошо знаком с историей торговли шести
первых столетий христианской эры, чтобы быть в состоянии судить,
насколько именно общие, мировые материальные условия заставили
предпочесть торговый путь через Персию к Черному морю и через
Персидский залив в Сирию и Малую Азию торговому пути через Красное
море. Но во всяком случае немалую роль играло то, что в упорядоченном
персидском царстве Сасанидов караваны ходили сравнительно безопасно, в
то время как Йемен с 200 до 600 г. почти постоянно находился в
порабощении у абиссинцев, которые завоевывали и грабили страну. Города
Южной Аравии, находившиеся еще в римские времена в цветущем состоянии,
в VII в. представляли собой пустынные груды развалин»[Маркс К.,
Энгельс Ф. Соч., т. 28, с. 221-222.].
Здесь же, сославшись на Коран и «арабского историка Новаири», то
есть имея в виду, очевидно, пятую часть 30-томной (или, точнее,
31-томной) энциклопедии «Нихайат аль-араб фи фунун аль-адаб» («Предел
желаний в отношении отраслей образованности») знаменитого историка и
юриста эпохи владычества мамлюков в Египте Шихабаддина Ахмеда
ан-Новаири (ан-Нувайри; 1279-1332)[Переводы отрывков из энциклопедии
Новаири в XIX в. публиковались в европейских востоковедческих
изданиях: Wustenfeld F. Geschichtschreiber der Araber und ihre Werke.
Gottingen, 1882, S. 166-167. Арабский текст произведения Новаири издан
в Каире в 18 частях в 1925-1955 гг. Исторический материал, охваченный
Новаири, доведен им до 1331 г., то есть обрывается всего за год до его
смерти.], Ф. Энгельс отметил, что жившие по соседству с Южной Аравией
«бедуины за эти 500 лет (то есть с VII по XI в. включительно, о
которых писал Новаири. — Л.К.) создали чисто мифические, сказочные
легенды об их происхождении…»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 28, с.
222.].
Но, конечно, мифология не вытеснила историческую память народа,
его наблюдения и опыт. И в новых условиях первой половины VII века все
это пригодилось ему. Так, когда в 639-640 годах из-за жестокой засухи
в Сирии и Аравии, в Хиджазе, в том числе в Мекке и Медине, начался
голод, то для быстрейшей переброски египетской пшеницы был не только
использован водный путь, но в этих же целях восстановлен древний
затянутый песками канал, соединявший Нил с Красным морем.
Сохранившаяся переписка между халифом Омаром ибн аль-Хаттабом и его
египетским наместником хотя и передана в пересказах предания, в
хадисах, но тем не менее свидетельствует об осведомленности обеих
сторон, как следовало наладить это неотложное дело. Завоевателями для
этих целей были привлечены египтяне, в том числе копты. Был вырыт
«канал, который на окраине ал-Фустата и который называют Каналом эмира
верующих». Он прошел «от Нила до ал-Кулзума и… поплыли по каналу
суда», на которых переправляли «что хотели из съестных припасов в
Медину и Мекку»[Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам. Завоевание Египта,
ал-Магриба и ал-Андалуса, с. 182.]. Переслано было столько продуктов,
что завоеватель Египта Амр ибн аль-Ас даже счел уместным предупредить
халифа Омара, что обеспеченность хлебом может снизить приток из
Хиджаза воинов на войны, которые Халифат разворачивал вне Аравии под
знаменами войны за веру — джихада. «О эмир верующих! — сказал Амр, —
когда жители Хиджаза получат съестные припасы Египта и его плоды в
сочетании со здоровым (климатом) Хиджаза, они не будут спешить на
джихад». Умар ответил: «Я сделаю следующее: по этому морю будут
перевозить только долю жителей Медины и Мекки»[Там же, с. 183.].
Словом, даже помощь голодающим сообразовывалась с политическими и
военными задачами, на страже которых стояли халиф Омар и его
исполнительные соратники. Целями военной экспансии определялись и
другие их решения, вроде запрета воинам из арабов приобретать и
обрабатывать землю в Египте и других странах, которые они
завоевали[См. там же, с. 180-181.].
В Коран, книгу небесную, «несотворенную», естественно, столь
«земные» признания, как правило, не включались. Поэтому хотя в нем
есть заявления о том, что Аллах «дает на службу вам корабли, чтобы
они, по его велению, плавали в море; дает на службу вам реки» (14:37),
но нигде нет речи о развитии человеческих знаний, трудовой сноровки. И
даже сказанное об Аллахе в 97-м аяте 6-й суры: «Он поставил звезды для
вас для того, чтобы по ним вы во время темноты на суше и на море
узнавали прямой путь», — есть констатация данных, которыми
руководствовался в своей повседневной практике не только моряк, ведший
корабль ночью, в темноте, но и любой каравановожатый или пастух,
перегонявший стадо. Могло им помогать в этом и наблюдение за «горными

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

евангелий и Корана — как лжи, по-видимому, к концу Х и особенно в
XI-XII веках становится широко известным на Ближнем и Среднем Востоке.
В Иране в это время защитники мусульманской ортодоксии приписывают
такие представления сектантам-карматам Бахрейна с целью обличения и
преследования сторонников этого широкого, в основе своей
антифеодального движения.
В «Сиасет-намэ» — книге о правлении, приписываемой везиру Низам
аль-мульку, рассказывается, что предводители карматов, оказавшись в
Ираке, в Лахсе, «бросили в поле и осквернили все имевшиеся списки
Торы, Евангелия и Корана. Бу-Тахир (предводитель карматов Абу Тахир
Сулейман. — Л.К.) говорил: «Три лица принесли порчу людям: пастух,
лекарь и погонщик верблюдов»[Сиасет-намэ. Книга о правлении вазира XI
столетия Низам аль-мулька. М.-Л., 1949, с. 222. Ср.: Sadek V.
Ateisticky proud «De tribus impostoribus» a arabska filosofie. — Novy
Orient (Praha), 1962, э 9, с. 198-199; Сагадеев А.В. Ибн-Рушд
(Аверроэс). М., 1973, с. 154-167.]. Здесь, как и в позднейшем
западноевропейском трактате «О трех обманщиках», под обманщиками
подразумевались Моисей («пастух»), Иисус («лекарь») и Мухаммед
(«погонщик верблюдов»). Естественно, что в произведении, созданном в
средневековом Иране, особое значение было придано посланнику Аллаха.
Развившееся в борьбе против свободомыслия, а также против
мутазилитов и иных «ересей» схоластическое мусульманское богословие —
калам (приверженцы его ставили целью словесное обсуждение и логическое
подкрепление положений ислама) жестоко расправлялось с каждым, кто был
не согласен с официальной догматикой, в частности, высказывался против
догмата о несотворенности Корана. По толкованию Абу Ханифы (ум. в 767
г.) — главы наиболее распространенного религиозно-юридического толка
(мазхаб) суннитского ислама, Коран «пред творцом не есть
сотворенное»[Так якобы ответил Абу Ханифа на вопросы, заданные ему
христианином в присутствии халифа Харун ар-Рашида. Эти «ответы» в
целях прославления Абу Ханифы и халифа до Октябрьской революции не раз
издавались ив нашей стране. См.: Фауз ан-наджат («Спасительный путь»).
Казань, 1840, с. 47; есть также казанское издание 1888 г.]. Согласно
учению ханифитов, «тот, кто говорит, что Коран сотворен, — кафир», то
есть неверный. А получить название кафира там, где ислам являлся
государственной религией, было равносильно объявлению вне закона.
В Коране говорится, будто «нет зерна во мраке земли, нет былинки,
ни свежей, ни сухой, которые не были бы означены» в нем (6:59). На его
же страницах читаем, что Коран ниспослан в «объяснение всех вещей, в
руководство, милость, благовестие покорным», мусульманам (16:91); в
нем «не выдуманный рассказ, а подтверждение открытого до него,
истолкование всем вещам…» (12: 111). На этом основании в исламе было
развито положение, что вообще вся мудрость и совершенство — в Коране,
а поэтому якобы никакие произведения, кроме него, не могут быть
ценимы. Эта мысль, с помощью которой богословие пыталось обесценить
мысли и дела человеческие, одержать верх над наукой и прогрессом,
обобщена, например, Бади аз-Заманом аль-Хамадани (ум. в 1007/1008 г.)
в следующем поучении:
«Начни изучение Корана; затем перейди к тафсиру: бог будет при
этом тебе помогать. Не позволяй себя отвлекать от того, что я тебе
здесь предписываю, этими книгами-мучениями, потому что это было бы
пустым расточительством времени, так как не страшна никакая мука,
которая не указана в Коране».
Это положение отстаивается и в работах мусульманских богословов
реформистского направления. «Коран, если бы он был даже и сомнительным
свидетелем, — писал один из них, — ни один мусульманин… не имеет
права обвинять в ошибках»[Abdelkader Hadj Hamou. L’lslam est-il
immuable? — Mercure de Fiance, 1930. t. CCXIX, N 765, p. 606.]. В
связи с этим нельзя не признать справедливым возражение австрийского
исследователя X. Готшалка, сделанное им по поводу работы о
средневековом исламе, изданной в Чикаго в 1946 и 1947 годах. X.
Готшалк пишет, что в «рамках ислама критика Корана невозможна»[Wiener
Zeitschrift fur die Kunde des Morgenlandes. Bd. 51 Heft 4. Wien, 1952
S. 324.]. Когда в 1926 году видный египетский ученый и писатель Таха
Хусейн (1889-1973) выступил с книгой о древнеарабской поэзии
(«Фи-ш-шир аль-джахили»), из которой следовало, что он смотрит на
Коран не как на «ниспосланное с неба откровение», а как на сочинение
араба Мухаммеда и, считаясь с данными науки, высказывает сомнение в
историческом существовании Ибрахима (Авраама) и Исмаила, то на него
тотчас ополчились защитники мусульманской традиции, всячески понося
его труды в печати[Нападки на Таха Хусейна рассмотрены в работе И.Ю.
Крачковского «Таха Хусейн о доисламской поэзии арабов и его критики».
— См.: Избранные сочинения. М.-Л., 1956, т. 3, с. 189-222.]. Книга
Таха Хусейна, написанная с позиции сравнительно робкой
рационалистической критики, изображалась как одна из «опор неверия»,
предназначенная «для сокрушения религии».
Прошло немало лет, прежде чем лучшее, что содержит обширное
научное и литературное наследство Таха Хусейна, стало получать
заслуженное широкое признание. Еще в 1914 году он защитил диссертацию
о любимом поэте — Абу-ль-Аля аль-Маарри, и «это была первая докторская
диссертация во всем арабском мире»[Лука А. Таха Хусейн и европейская
культура. — Культуры — диалог народов мира. Культура народов Востока.
— Unesco, 1985, э 3, с. 27.]. Незадолго до кончины Таха Хусейн в
октябре 1973 года был удостоен премии Организации Объединенных Наций
«За защиту прав человека». Как пишет его современный египетский
биограф, «наблюдая в течение всей жизни великий спор XX в. между
современностью и традицией, Т. Хусейн способствовал развенчанию мифа о
извечном конфликте культур Востока и Запада, убедившись на собственном
опыте в том, что они являются составными элементами всей культуры
человечества»[Там же, с. 37.].
Конечно, под влиянием изменений в общественной жизни в наше время
выдвигаются новые истолкования религиозных догматов и обрядов. При
этом обнаруживается как сила секуляризационных процессов, так и
противостоящих им стремлений дальнейшего использования ислама в
политической жизни. Естественно, что эта картина приобретает немало
оттенков, каждый раз завися от конкретных исторических условий страны,
государства, для которого она стала характерной.

Изучение, издания и переводы Корана

Итак, Коран по представлению мусульман — книга предвечная,
боговдохновенная, «слово Аллаха». Об этом можно прочитать на страницах
самого Корана, в котором данная особенность связывает его с древней
традицией «безавторской» литературы, восходящей к таким произведениям,
как Библия и Авеста.
При составлении и редактировании Корана сохранение этой традиции,
очевидно, произошло под влиянием необходимости поддержания высшей
категории авторитета Аллаха, культ которого вышел за пределы древнего
пантеона арабов и занял место первого и единственного бога, как
провозглашено в шахада — «символе веры» ислама: «Нет божества, кроме
Аллаха» — «Ля илях илла ллах».
Эта особенность неоднократно разъяснялась в работах исламоведов,
писавших о Коране, а также в комментариях и статьях его переводчиков,
особенно тех, кто подолгу жил в странах распространения ислама. Так,
арабист и иранист, автор арабско-французского словаря, издатель,
исследователь и переводчик персидских классиков Манучихри и Саади,
драгоман[Драгоман (франц., от арабск, тарджуман — переводчик) —
переводчик при дипломатических представительствах и консульствах,
главным образом в странах Востока.] при французском посольстве в Иране
Альбин де Биберштейн-Казимирский (1808-1887) во вступительной статье к
переводу Корана, сделанному им с арабского языка на французский,
писал: «…Коран не представляет нам почти никаких указаний на жизнь и
особу арабского пророка. Это отстранение вообще видно во всем Коране;
это слово божие, сказанное Магомету и переданное его устами народу
арабскому. Приводя текст Корана, магометанин никогда не скажет:
«Магомет говорит», но «бог, всевышний говорит»; поэтому нельзя и
ждать, чтоб бог изъяснял согражданам Магомета подробности о его семье,
происхождении и приключениях в его жизни»[Коран Магомета. Переведенный
с арабского на франц. Казимирским с примеч. и жизнеописанием Магомета.
М., 1864, с. III.].
Однако признание этого факта не помешало Казимирскому свой
перевод назвать в нарушение догмата несотворенности Корана так, будто
это произведение авторское, принадлежащее одному лицу: «Mahomet. Le
Koran…» Соответственно озаглавлены и его русские переводы К.
Николаева, которые выдержали в России пять изданий — 1864, 1865, 1876,
1880 и 1901 годов: «Коран Магомета. Переведенный с арабского на
французский переводчиком французского посольства в Персии Казимирским,
с примечаниями и жизнеописанием Магомета. С французского перевел К.
Николаев»[Дополнен и несколько изменен титул лишь в издании 1901 г., в
котором читаем: «Новый перевод, сделанный с арабского текста М.
Казимирским, переводчиком при французском посольстве в Персии. Новое
издание, пересмотренное, исправленное и дополненное новыми
примечаниями. Перевод с французского А. Николаева». На поверку это
издание в основном лишь слегка отредактировано, но часто далеко не
лучшим образом. Это видно уже из титульного листа, где Альбин
Казимирский написан с инициалом «М.», а К. Николаев превратился в А.
Николаева. Впрочем, путаница с инициалом «М.» произошла и в новейшем
французском переиздании перевода А. Казимирского, озаглавленном более
строго: «Le Coran. Traduction et notes par М. (!) Kazimirski…» (P.,
1980). В рецензии на это издание, в котором принял участие востоковед
М. Родинсон, немецкий арабист К. Рудольф привел биографические данные
А. Биберштейна-Казимирского, родившегося близ Люблина и, еще будучи
школьником, эмигрировавшего из Польши. Выясняется также, что путаница
с его инициалом имела место и в других зарубежных изданиях, в том
числе вышедших до русского 1901 г.: по-видимому, не зная имени,
издатели ставили нейтральное «М.», которое на титуле французской книги
можно прочитать и как «Monsieur» — сударь, господин. (OLZ, Berlin, 80
(1985), 1, S. 48-49).].
Перевод Казимирского в этом смысле не уникален. Вот заголовки
книг трех его предшественников на том же поприще. Прежде всего,
перевод на английский язык арабиста Джорджа Сэйла (1680-1736): «The
Koran commonly called the Alcoran of Mohammed: translated into English
immediately from the original Arabic… by G. Sale, London, 1734»
(«Коран, обычно называемый Алкоран Мохаммедов: переведен на английский
непосредственно с арабского оригинала… Дж. Сэйлом. Лондон, 1734»). В
русском переводе, однако, оговорка «обычно называемый» снята и книга
названа утвердительно: «Ал Коран Магомедов, переведенный с арабского
языка на английский… Георгием Сейлем. С английского на российский
перевел Алексей Колмаков, ч. I-II. Спб., 1792».
А вот заглавие немецкого перевода Фр. Бойзена: «Der Koran oder
das Gesetz fur die Muselmanner durch Muhammed, den Sohn Abdallah…
unmittelbar aus dem Arabischen ubersetzt… v. Fr. Eb. Boysen. Halle,
1773» («Коран или Закон, данный мусульманам Мухаммедом, сыном
Абдаллаха… непосредственно переведенный с арабского… Фр. Е.
Бойзеном. Галле, 1775»).
А.С. Пушкин, создавая свои незабываемые «Подражания Корану»,
пользовался переводом, называвшимся «Книга Аль-Коран аравлянина
Магомета, который в шестом (!) столетии выдал оную за ниспосланную к
нему с небес, себя же последним и величайшим из пророков божьих». В
книге две части, в каждой из которых сказано, что она «перевод с
аравского на французский язык Андрея дю-Рюэра-де-ла-Гард-Малезера».
Сообщено также, что она «печатана в Амстердаме и Лейпциге в 1770 году,
по российски же переложена, Московского наместничества, Клинской
округи, в сельце Михалеве 1790. В Санктпетербурге, в типографии
Горного Училища 1790 года». Перевел ее с французского видный русский
драматург и переводчик, член Российской академии М.И. Веревкин
(1732-1796).
Следует отметить, что Пушкин не поддался влиянию ни заголовка
перевода А. Дю Рие (Andre Du Ryer), ни приложенной к нему статьи
«Житие лжепророка Магомета вкратце», написанной библиотекарем Сорбонны
аббатом Ладвокатом, и заметил важнейшую особенность Корана как книги,
где «в подлиннике Алла везде говорит от своего имени, а о Магомете
упоминается только во втором или третьем лице»[Пушкин А.С. Собрание
сочинений. М., 1974, т. 1, с. 252.].
Анализ источников подтверждает, что традиция истолкования Корана
как авторского произведения последнего мусульманского пророка
утверждалась прежде всего не на Востоке, а в Западной Европе, едва ли
не ранее всего в католической среде, в миссионерских обличительных
целях. Так повелось с периода распада Кордовского халифата и успехов
реконкисты — отвоевания народами Пиренейского полуострова земель,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45