Рубрики: РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

книги про религию

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

явлениях природы, а также в общественной жизни. Прогресс реален только
на основе знания закономерностей, при возможно более полном учете
объективных законов природы и общества. Действия людей имеют смысл
лишь тогда, когда они могут ожидать каких-то заранее определенных
результатов, а предвидение будущего возможно лишь потому, что в
природе все взаимосвязано, происходит закономерно, то есть одинаковые
причины при одинаковых условиях вызывают и одинаковые последствия.

История человечества по Корану.
Фантастика и действительность

В Коране отсутствует представление о человеке как «венце
творения», а также о постепенности развития жизни на Земле, ее
биосферы и тем более ноосферы — сферы человеческого разума.
Согласно Корану, созданию Аллахом человека предшествовал акт
сотворения им ангелов и джиннов, его небесной крылатой опоры. В суре
«Ангелы» об этом сказано: «Хвала Аллаху, творцу небес и земли,
сделавшему ангелов посланниками, обладающих крыльями двойными,
тройными и четверными. Он увеличивает в творении, что ему угодно» (К.,
35:1); он «сотворил джиннов из чистого огня» (К., 55:14); «из огня
знойного» (К., 15:27). И все же акту сотворения человека Аллах, судя
по изложенному в Коране древнеарабскому сказанию, придает особое
значение. Даже после того как им был вылеплен своего рода манекен
человека и осталось лишь его оживить, Аллах решил обсудить свой
поступок с ранее им созданными многокрылыми помощниками. Некоторые из
новейших комментаторов пытались углядеть в этом «обсуждении» признак
особой демократичности всевышнего.
Между тем, если исходить из Корана, это «обсуждение» или «совет»,
«беседа», «состязание» с «верховным сонмом» ангелов выглядит весьма
деспотично. Во всяком случае, в этом «обсуждении» не чувствовалось
какой-либо терпимости, внимания к созванному ангельскому сонму, даже
признака толерантности. Создатель заранее предопределил свое решение
и, выслушав единственного возражавшего, тут же сурово наказал его.
Коран в нескольких сурах возвращается к этому эпизоду, но каждый раз
излагает всего лишь сухой конспект, как бы канву рассказа о «совете».
Так, в суре 38 читаем:
«Вот сказал господь твой ангелам: «Я создаю человека из глины. А
когда я его завершу и вдуну в него от моего духа, то падите,
поклоняясь ему!» И пали ниц ангелы все вместе, кроме Иблиса[Из этого
аята (38:74) выходит, что Иблис — из ангелов, а, согласно аяту 48 18-й
суры Корана, «был он из джиннов». Пытаясь найти выход из этого
противоречия, авторы тафсиров приводят сложные «доводы», по одним из
которых Иблис — из ангелов, но судя по его поступкам — из джиннов, а
по другим — он по природе своей джинн, но жил среди ангелов и даже
командовал тысячами из них.], — он возгордился и оказался неверным. Он
(Аллах. — Л.К.) сказал: «О Иблис, что удержало тебя от поклонения
тому, что я создал своими руками? Возгордился ли ты или (проявил
высокомерие. — Л.К.) оказался из высших?» Он (Иблис. — Л.К.) сказал:
«Я лучше него: ты создал меня из огня, а его создал из глины». Он
(Аллах. — Л.К.) сказал: «Выходи же отсюда; ведь ты — побиваемый
камнями. И над тобой мое проклятие до дня (страшного. — Л.К.) суда».
Он сказал: «Господи, отсрочь мне до дня, когда они (люди. — Л.К.)
будут воскрешены!» Он (Аллах. — Л.К.) сказал: «Поистине, ты из тех,
кому отсрочено до дня определенного срока!» Он (Иблис. — Л.К.) сказал:
«Клянусь же твоим величием, я соблазню их всех, кроме рабов твоих
среди них чистых!» Он (Аллах. — Л.К.) сказал: «Поистине, я говорю
правду, наполню я геенну тобой и теми, кто последовал за тобой, —
всеми!» (К., 38:71-85).
Итак, сотворение первого человека, согласно Корану, одновременно
явилось актом падения джинна или ангела «из числа высших», ставшего
дьяволом, сатаною, шайтаном, царем преисподней. Впрочем, во 2-й суре
Корана падение Иблиса, а также введение человека в рай изображено уже
с другими подробностями. Прежде всего, здесь сказано не только о
первом человеке, но и о его супруге. Адам уже одушевлен и представлен
ангелам в качестве «наместника» Аллаха «на земле». А ангелы дают
понять Аллаху, что они уже знают, на что способны люди, и явно их не
одобряют. Ангелы говорят Аллаху: «Разве ты установишь на ней (на
Земле. — Л.К.) того, кто будет там производить нечестие и проливать
кровь, а мы возносим хвалу тебе и святим тебя?»
Этот текст дал повод одному из египетских теологов и реформаторов
ислама Мухаммеду Абдо (1849-1905) предположить, что речь здесь идет о
сотворении предков одних лишь арабов, а не всего человечества, иначе
откуда бы ангелы знали, каковы люди?
Вслед за этим в Коране вновь продолжена довольно сухая
конспективная речь: «И научил он Адама всем именам (ангелов; а по
истолкованию шиитских богословов — еще не родившихся на земле их
верховных имамов. — Л.К.), а потом предложил их ангелам и сказал:
«Сообщите мне имена этих, если вы правдивы». Они сказали: «Хвала тебе!
Мы знаем только то, чему ты нас научил. Поистине, ты — знающий,
мудрый!» Он сказал: «О Адам, сообщи им имена их!» И когда он сообщил
им имена их, то он (Аллах. — Л.К.) сказал: «Разве я вам не говорил,
что знаю скрытое на небесах и на земле и знаю то, что вы
обнаруживаете, и то, что скрываете?» И вот, сказали мы ангелам:
«Поклонитесь Адаму!» И поклонились они, кроме Иблиса. Он отказался и
превознесся и оказался неверующим. И мы сказали: «О Адам! Поселись ты
и твоя жена в раю и питайтесь оттуда на удовольствие, где пожелаете,
но не приближайтесь к этому дереву, чтобы не оказаться из
неправедных». И заставил их сатана споткнуться о него и вывел их
оттуда, где они были. И мы сказали: «Низвергнитесь, [будучи] врагами
друг другу! Для вас на земле место пребывания и пользование до
времени» (К., 2:28-34).
С незначительными изменениями этот текст приведен в сурах 15,
аяты 26-43 и 20, аяты 114-126. Изменения относятся, в частности, к
уточнению того, из чего сотворен человек. Следует отметить, что в
Коране нет по этому вопросу единого взгляда. Так, в суре 15 трижды
повторено: «из звучащей, из глины, облеченной в форму». Помимо этого
говорится, что бог сотворил человека из праха (3:52; 22:5), из

сущности «глины» (7:11), из глины сухой, звучащей, как сосуд, глиняное
блюдо (55:13), еще из глины липкой, пристающей, следовательно сырой
(37:11), из глины гончарной, «скудели» (15:26); наконец — «из воды».
Из влаги — «из капли» — человек и размножается (25:56; 80:17-18). По
последнему вопросу в Коране изложен, впрочем, и другой, взгляд,
восходящий, как выясняется[См.: Винников И.Н. Коранические заметки. —
Исследования по истории культуры народов Востока (В честь академика
И.А. Орбели). М-Л., 1960, с. 309-311.], к концепции, широко
распространенной в древнем мире: бог «сотворил человека из сгустка»
крови (алак — К., 96:1-2); из него же он формируется (23:14). Различие
этих версий лишний раз подтверждает сложность и неодновременность
составления Корана.
Содержание Корана, естественно, в значительной мере отражало
общественное сознание арабов середины VII века н. э., но в то же время
оно в пережиточной форме сохранило немало того, что относится к их
общесемитическим древним религиозным сказаниям, усложненным порой
значительными внешними воздействиями. Так, утверждение, что жена Адама
была сотворена одновременно с доставлением ему в пищу «восьми скотов в
четырех парах» (39:8), закрепляло в сознании людей подчиненное
положение женщины по отношению к мужчине. В Коране же содержится
текст, не раз служивший подтверждением древнего сказания о том, что
Хава сделана Аллахом для Адама. Аллах, читаем в Коране, «тот, кто
сотворил вас из единой души и сделал из нее супругу, чтобы
успокаиваться у нее» (К., 7:189).
Причудливым напоминанием о нелегкой аравийской действительности в
20-й суре являются обращенные к Адаму и его жене слова Аллаха,
сказанные после того, как Иблис отказался поклониться. «О Адам! —
предупредил Аллах. — Ведь это — враг твой и твоей жены. Пусть же он не
изведет вас из рая, да не окажешься ты несчастным! Ведь тебе можно не
голодать там (в раю. — Л.К.), и не быть нагим, и не жаждать там, и не
страдать от зноя» (К., 20:115-117).
Однако в следующей же строчке оказывается» что эти предупреждения
все предопределяющего Аллаха оказались напрасными. «И нашептал ему
(Адаму. — Л.К.) сатана, он сказал: «О Адам, не указать ли тебе на
дерево вечности и власть непреходящую?» И они оба (Адам и его жена. —
Л.К.) поели от него, и обнаружилась пред ними их скверна, и стали они
сшивать для себя райские листья, и ослушался Адам господа своего и
сбился с пути» (К., 20:118-119).
В суре 7, соблазняя Адама и его жену, Иблис уточнил: «Запретил
вам ваш господь это дерево только потому, чтобы вы не оказались
ангелами или не стали вечными» (К., 7:20).
Лишь после «грехопадения» своих созданий Аллах проявил упорство.
В 20-й суре, вслед за нейтральным аятом 120 («Потом избрал его господь
и простил его и повел прямым путем») читаем: «Он (Аллах. — Л.К.)
сказал: «Низвергнитесь из него (из рая. — Л.К.) вместе, врагами друг
другу! А если придет к вам от меня руководство — то, кто последует за
моим руководством, тот не собьется и не будет несчастным! А кто
отвратится от воспоминания обо мне, у того, поистине, будет тесная
жизнь! И в день воскресения соберем мы его слепым»… Конечно,
наказание будущей жизни сильнее и длительнее!» (К., 20: 121-123, 127).
В этих сказаниях Корана содержится и «объяснение» того, почему же
сотворенные Аллахом Адам и его жена впали в многобожие. Оказывается,
когда жена Адама «отяжелела, оба они воззвали к Аллаху, господу их:
«Если ты даруешь нам праведного, мы будем тебе благодарны!» И когда он
даровал им праведного, они устроили для него (Аллаха. — Л.К.)
сотоварищей… Превыше Аллах того, что они придают ему в сотоварищи!»
(К., 7:189-190).
Выходит, что Аллах, сотворивший человека, создал «людей только
для того, чтобы они поклонялись мне» (51:56), в начале их жизни
лишается этого поклонения.
Многочисленность подобных нарушений элементарной логики,
непоследовательностей и противоречий в Коране, как мы уже отметили,
вызвала к жизни опирающуюся на тот же Коран богословскую теорию
«отменения», делящую его аяты на «отменяющие» и «отмененные» (насых и
мансух). Однако появление этой «теории» не изменило состава Корана.
Впрочем, критика его учений возникла еще до этой теории и вольно или
невольно отразилась в книгах теологов ислама.
Едва ли не наиболее ярко это сказалось на комментариях богословов
к сказанию о сотворении человека и падении Иблиса. Упоминавшийся
богослов Мухаммед аш-Шахрастани уже в предисловии к своей «Книге о
религиях и сектах» («Китаб аль-милаль ва-н-нихаль») счел нужным
разъяснить, что «первое сомнение, возникшее среди людей, — сомнение
Иблиса…». И вот, мол, из «противопоставления им собственного мнения
божественному» — «ответвилось семь сомнений. Они распространились
среди людей и проникли в умы людей…».
Каковы же эти сомнения? Первое: Иблис сказал: «До того как
сотворить меня, он (Аллах. — Л.К.) уже знал, что из меня выйдет и что
из меня получится. Так почему же он сотворил меня первым? Какова же
мудрость в том, что он сотворил меня?
Второй (вопрос). Раз он сотворил меня по своей воле и желанию, то
зачем же он обязал меня признать его и повиноваться ему? Какова же
мудрость в этой обязанности, коль скоро он не воспользуется
повиновением и не пострадает от непослушания?
Третий (вопрос). Раз он сотворил меня и обязал меня и я следовал
вмененной им обязанности признавать (его) и повиноваться (ему)… то
зачем он обязал меня повиноваться Адаму и поклоняться ему? Какова же
мудрость в этой обязанности?..
Четвертый (вопрос)… Почему же он проклял меня и изгнал из рая,
когда я не поклонился Адаму? Какова же мудрость в том?..» А если это
мудро, то зачем же вслед за этим (пятый вопрос) Аллах «открыл мне путь
к Адаму, так что я вторично вошел в рай, совратил его своим
искушением, и он вкусил после этого от запретного дерева, и (он)
изгнал его из рая вместе со мной? Какова же мудрость в том, учитывая,
что если бы он запретил мне входить в рай, то Адам отдохнул бы от меня
и пребывал бы в нем вечно?». И еще, продолжал Иблис в шестом вопросе,
зачем Аллах, после всего сказанного «предоставил мне власть над его
(Адама. — Л.К.) потомками, так что я вижу их там, где они не видят
меня, мое искушение действует на них, а на меня не действует их сила и
их могущество?.. Какова же мудрость в том, учитывая, что если бы он
сотворил их сообразно природе… с тем чтобы они жили непорочными,
послушными, покорными, то было бы лучше для них и более достойно
мудрости?»
Наконец, седьмой вопрос, подводящий итог всем высказанным

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Л.И.Климович.
Книга о Коране
Книга о коране, его происхождении и мифологии

Москва
Издательство политической литературы
1986

======================================================================
Книга рассказывает о том, что представляет собой «священное
писание» ислама, которое, по мусульманским представлениям, было
продиктовано самим Аллахом. Автор с марксистско-ленинских позиций
анализирует происхождение, содержание, а также историю изучения и
переводов на другие языки этого религиозного памятника древнеарабской
литературы. Выявляя исторические корни догм и законоустановлений
Корана, он уделяет особое внимание социальной роли предписаний этой
священной для мусульман книги в прошлом и новейшим их истолкованиям.
Рассчитана на пропагандистов, преподавателей и студентов высших и
средних специальных учебных заведений и всех интересующихся проблемами
атеизма.
======================================================================

СОДЕРЖАНИЕ

Глава I
КОРАН И РАННИЙ ИСЛАМ
«Книга книг» ислама
Истоки ислама и пророки в Аравии
Медина. Гонимые и гонители
Халифат и завоевания арабов

Глава II
СОСТАВЛЕНИЕ, ИЗУЧЕНИЕ И ПЕРЕВОДЫ КОРАНА
Собирание и составление Корана
О догмате несотворенности Корана
Изучение, издания и переводы Корана

Глава III
МИРОВОЗЗРЕНИЕ КОРАНА
Аллах — бог Корана
Коран о Вселенной, Земле, флоре и фауне
История человечества по Корану. Фантастика и действительность
Коран и социальные проблемы

======================================================================

Глава I. КОРАН И РАННИЙ ИСЛАМ

«Книга книг» ислама

Во многих религиях мира имеются книги, которые почитаются
верующими как священные. Таковы Веды у индусов, Авеста у
зороастрийцев, Библия (Ветхий завет) у иудеев, Библия, включающая
помимо Ветхого завета Новый завет, у христиан. Обычно в них содержатся
сказания о боге и о богах, их вестниках, посланниках и пророках,
рассказы о загробном царстве, ангелах и чертях, рае и аде, о том, как
и кем сотворены мир, земля, человек, животные и растения, установлены
обряды и обычаи, определены поступки верующих, порой даже
перечисляется, какие из них похвальные, достойные награды — земной и
загробной и какие — осуждаемые, преследуемые людскими и небесными
законами…
Проповедники всех религий утверждают, что только книги их веры
правильные, божественные, боговдохновенные. Наука же подходит ко всем
этим книгам одинаково, объективно, без предвзятости. Так она
рассматривает и Коран — главную священную книгу одной из наиболее
распространенных и относительно молодых религий — ислама.
Коран (по-арабски «аль-Куръан») — это обычно солидный том,
включающий более 500 страниц текста на арабском языке. Почти таков же
объем его перевода на восточные и на западные языки. В нем 114
разделов, или глав, разной длины, каждая из которых называется сура,
что по-арабски означает шеренга или ряд, например, ряд камней в кладке
здания. В Коране сура также обозначает часть книги или отдельное
поучение (9: 65, 128; 24: 1)[Здесь и далее первая цифра указывает суру
(главу), а вторая — аят (то есть «знамение», «чудо», в переносном
смысле — стих) Корана.]. С этими значениями слово «сура» вошло в
некоторые восточные языки и сохраняется в переводах на них Корана[См.,
например, перевод на язык урду, сделанный явно для мусульман шиитского
направления, так как включает 115-ю суру «Два светила», которую не
признают мусульмане наиболее распространенного направления ислама —
суннизма: Quran: Maulavi Abdul Qadir ka tarjuma, zuban i urdu men, aur
hashiye nasara musannif ke. llahabad, 1844.]. В других книгах, в том
числе на арабском языке, для обозначения главы или части книги слово
«сура», как правило, не используется. Этим, как и многим другим, в
течение столетий подчеркивается уникальность Корана и его построения,
его неподражаемость — иджаз аль-Куръан.
Суры Корана разного размера: во 2-й, наибольшей из них — 286
аятов, а в наименьших — 103, 108 и 110-й — всего по три аята. Длина
сур уменьшается, если не считать небольших отклонений, к концу книги.
Первая сура — «аль-Фатиха» — «Открывающая [книгу] » содержит всего
семь аятов; употребляется как молитва, своего рода мусульманский «Отче
наш».
По вероучению ислама, Коран — книга несотворенная, существующая
предвечно, как сам бог, Аллах; она его «слово» (2: 70; 9: 6; 48: 15).
Название «Коран» происходит от арабского глагола «кара’а», означающего
читать вслух речитативом, декламировать. Оригинал Корана, согласно
исламу, начертан на арабском языке на листах — сухуф и свитки с ним
хранятся на седьмом небе, отсюда и одно из его названий — Свитки,

Книга (74: 52; 80: 13; 98: 2). Коран — «Мать книги» — Умм аль-китаб,
находится под престолом Аллаха; и только один Аллах в этой небесной
книге «стирает, что желает, и утверждает» (К., 13: 39)[Буква «К» в
скобках перед цифрами, указывающими суру и аят, означает, что текст
Корана в данном случае приведен по переводу академика И.Ю.
Крачковского (1883-1951). См.: Коран. Перевод и комментарии И.Ю.
Крачковского. М., 1963. В остальных случаях, как правило, использую
перевод востоковеда профессора Г.С. Саблукова (1804-1880), до сих пор
единственный полный русский перевод, сделанный с арабского оригинала и
изданный при жизни переводчика (Казань, 1877; посмертные издания —
Казань, 1894 и 1907 гг., последнее с постраничным параллельным
арабским текстом). В отдельных случаях вношу в этот перевод поправки,
продиктованные сравнением с арабским оригиналом, а также с
соображениями, высказанными в хранящихся у меня неопубликованных
рукописях Г.С. Саблукова.
Н.Г. Чернышевский, бывший в Саратове учеником Г.С. Саблукова,
писал о нем как об одном из «добросовестнейших тружеников науки и
чистейших людей…» (Чернышевский Н.Г. Автобиография. — Полное
собрание сочинений. М., 1939, т. 1, с.702). Из новых публикаций о Г.С.
Саблукове см.: Крачковский И.Ю. Чернышевский и ориенталист Г.С.
Саблуков. — Избранные сочинения. М. — Л., 1955, т. 1, с. 213-224;
Валеев P.М. Г.С. Саблуков — тюрколог (К 180-летию со дня рождения). —
Советская тюркология. Баку, 1984, э 5, с. 35-41.] что считает нужным.
Естественно, что создание столь крупного произведения, как Коран,
хотя и производящего при ближайшем ознакомлении впечатление сборника
высказываний, проповедей, сказаний и правовых норм, как правило,
тематически и хронологически не систематизированных, было делом
непростым, да еще у народа, не имевшего до этого столь обширных
письменно зафиксированных религиозных или светских сочинений. Не
случайно в самом же Коране появление этого большого письменного
памятника не раз истолковывается как небывалое, чудесное. От имени
Аллаха в нем написано: «Скажи: «Если бы собрались люди и джинны, чтобы
сделать подобное этому Корану, они бы не создали подобного, хотя бы
одни из них были другим помощниками» (К., 17: 90). Отсюда же следует,
что для сочинивших эту фразу сказочные демонические силы — джинны —
были столь же реальными, как и люди, им казалось даже, что люди и
джинны могли совместно выполнять одну и ту же работу, помогать друг
другу.
Эта мысль, отражающая характерное для Корана мифологическое
мышление, в котором преобладает эмоционально-интуитивное начало,
содержится и в рассказах о его ниспослании людям. По ним Коран стал
известен людям как «откровения» (21: 46; 53: 4), ниспосылавшиеся
Аллахом своему последнему посланнику и пророку Мухаммеду (иначе —
Мухаммаду, Мохаммеду, Магомеду, Магомету) при посредстве потусторонней
силы — ангела, названного «духом святым», «духом верным» (16: 104; 26:
193, 194), по имени Джибриль (Джабраиль, Джебраиль; 2: 91)[В этой
книге нет необходимости во всем следовать принципам академической
транскрипции собственных имен и терминов арабского языка,
предполагающим у читателей знание его фонетических особенностей. Но,
как правило, в цитатах и примечаниях библиографического характера
транскрипция собственных имен и специальных терминов дается в
соответствии с принятой в указываемых изданиях. В тех же случаях,
когда употребляемое в Коране слово или имя собственное известно у ряда
народов, исповедующих ислам, и в другой транскрипции, оно приводится в
скобках вслед за арабским термином.]. Многочисленные рассказы и
истолкования их чудесного ниспослания пророку содержатся в позднейших
мусульманских преданиях (хадис, Сунна, хабар, ахбар) и в комментариях,
толкованиях Корана — тафсире.
Судя по этим более поздним данным мусульманской традиции,
«откровения» Аллаха передавались пророку примерно в 610-632 годах н.
э., а их запись, собирание зафиксированного и особенно составление
книги растянулись на долгие годы. Трудности, которые при этом пришлось
преодолевать, как увидим, не сводились лишь к отсутствию у арабов в
прошлом подобной практики.
Представления о божественном происхождении языка, текстов и книг,
почитаемых верующими других религий как священные, были известны в
Аравии еще до возникновения ислама. Подобных взглядов придерживались
жившие там христиане, иудаисты и зороастрийцы. A в Древней Индии
приверженцы Вед, возникших в конце II — начале I тысячелетия до н. э.,
верили, что их передававшиеся изустно тексты существуют извечно,
подобно богу, дыхание которого якобы определило присущую им
литературную форму. Веды также сразу не записывались, недаром для их
обозначения в Индии употреблялось слово «шрути» — «услышанное». В
культовой практике они и до настоящего времени передаются в устной
форме.
Однако сходство таких представлений ни в коей мере не является
свидетельством того, что одни из них возникли под влиянием других. И в
данном случае они возникли, развивались и сосуществуют независимо друг
от друга.
История, как известно, преподносит людям порой немало неожиданных
уроков. В их числе и тот, что книга, с начала сложения которой прошло
почти 14 веков, и в наши дни в ряде стран сохраняет значение не только
как исторический и религиозный памятник, но и как произведение
широкого социального смысла. В странах, где ислам — государственная
религия, из положений Корана исходят многие правовые нормы,
законодательство — шариат, на Коране присягают и дают клятвы,
нарушение которых признается тягчайшим грехом, преступлением. Изучение
Корана и его толкований (тафсир) является одним из профилирующих
предметов многих учебных заведений в таких странах, как Пакистан,
Иран, Саудовская Аравия. Объясним интерес к этой книге и в тех
современных зарубежных государствах, где трудности поиска «третьего
пути» способствуют обращению к прошлому, питают надежду обрести в нем
желанный выход…
Естествен интерес к «книге книг», ее истории, содержанию,
изучению и со стороны многонационального читателя в нашей стране, где
до Великой Октябрьской социалистической революции в ряде обширных
районов ислам в течение столетий являлся наиболее распространенным
вероисповеданием.
Коран изучается давно: не будет преувеличением сказать — веками.
Но в странах распространения ислама, за редкими исключениями, изучение
его было подчинено задачам конфессионального и правового порядка. В
регионах, где господствующими являются другие религии, особенно
католицизм и иудаизм, эта задача не только в средние века и в Новое

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

захваченных арабами и берберами, позднее ставшими известными под
именем мавров, а также после образования, в результате первого
Крестового похода, Иерусалимского королевства (1099-1291). Позднее, с
развитием в Европе книгопечатания, в XV и особенно в XVI и XVII веках
эта традиция утвердилась.
Конечно, и в мусульманской среде, как мы могли заметить в
приведенном выше отрывке из «Сиасет-намэ» Низам аль-мулька, близкие
этому мысли уже в XI веке смущали не одного мусульманина. Немало
вольнодумных замечаний в отношении тех или иных сур и аятов Корана
содержится и у его мусульманских истолкователей. Именно эти исламские
авторитеты во многом влияли на переводчиков и европейских
комментаторов Корана в решении вопроса о происхождении тех или иных
его аятов и сур. Некоторые из таких мест нами были перечислены при
ознакомлении с примечаниями академика Крачковского (см. выше), где,
например, в отношении одного аята замечено, что он — «добавление
Усмана», а другого, что это — «цитата Абу Бакра после смерти
Мухаммеда». В последнем случае речь идет о 138-м аяте 3-й суры Корана,
где в третьем лице сказано о возможной смерти Мухаммеда. Еще
знаменитый историк и комментатор Корана ат-Табари (838-923) написал об
этом аяте как неизвестном при жизни «посланника Аллаха»; его-де
сообщил мусульманам ставший первым халифом Абу Бекр. Это место из
ат-Табари переводилось и на русский язык[См.: Крымский А. История
мусульманства. Самостоятельные очерки, обработки и дополненные
переводы из Дози и Гольдциэра. 2-е изд. Ч. 2. — Труды по
востоковедению, издаваемые Лазаревским институтом восточных языков.
Вып. XVIII. М., 1904, с. XI.].
У комментаторов Корана встречаются и другие любопытные замечания.
Так, в известном, неоднократно издававшемся тафсире кади[Кади (кази,
казый) — шариатский судья.] XIII века Абдаллаха Байдави «Анвар
ат-танзиль» («Светочи наития»)[Beidawii commentarius in Coranum.
Lipsiae, 1846-1848, vol. 1-2.] в толковании 93-го аята 6-й суры Корана
есть такая запись: «Абдулла, сын Сагада, сына Абу Сархова, был писцом
у посланника Аллаха. Когда были открыты (Мухаммеду. — Л.К.) аяты: мы
сотворили человека из самого чистого вещества, из глины (23:12 [В
изданном переводе Корана Саблукова уточнено: «Мы сотворили человека из
сущности глины». То же, по сути, в переводе Крачковского: «Мы уже
создали человека из эссенции глины».]. — Л.К.) и далее сказаны были
слова: и потом произвели его на свет другим творением (23:14 [В
изданном переводе Саблукова: «Потом из этого производим другое
творение». У Крачковского: «Потом мы вырастили его в другом
творении».]. — Л.К.), Абдулла, удивляясь этим словам о создании
человека, сказал: благословен бог наилучший из творцов (23:14 [В
изданном переводе Саблукова: «Благословен бог, искуснейший из
творцов!» У Крачковского: «…благословен же Аллах, лучший из
творцов».]. — Л.К.), тогда Мухаммед сказал: напиши и эти слова (твои),
потому что они слова откровения. Тогда Абдулла пришел в недоумение и
говорил: если Мухаммед истинный пророк, то и мне дается откровение так
же, как дается откровение ему; а если он ложный пророк, то и я могу
говорить так же, как говорит он»[Цитирую по арабскому тексту и
русскому переводу тафсира Байдави, написанному на отдельном листке,
вложенном в рукопись неопубликованного 2-го Приложения к переводу
Корана Г.С. Саблукова. Цитаты из Корана даны без кавычек, но в
рукописи подчеркнуты. Мои исправления минимальны: вместо «пророка
божия» в соответствии с арабским текстом пишу: «посланника Аллаха».
Байдави у Саблукова транскрибируется в соответствии с принятым у татар
и других тюркоязычных народов произношением — Бейзавий.].
Нетрудно понять, что за этой живой зарисовкой — слегка
завуалированный суровый повседневный труд писцов, требовавший
усидчивости и постоянного внимания, напряжения внутренних сил, но не
убивавший в лучших из них вольномыслия, желания вникнуть в то, что им
диктовали, стремления приподнять завесу над тем, как рождается
«несотворенное», «боговдохновенное». Факт этот, как видим, не стал
скрывать от своих читателей и столь авторитетный комментатор Корана,
как Абдаллах Байдави.
Нелишне также напомнить данные современной науки — психологии и
экспериментальной фольклористики, установивших, что человеческая
память не гарантирует сколько-нибудь длительного сохранения
незафиксированных текстов. Даже у профессиональных сказителей, в
течение долгих лет исполняющих эпические произведения, обычно
сохраняются лишь фабульная основа воспринятого и передаваемого ими, а
также связанный с этой основой эмоциональный фон. Отсюда смутность и
ограниченность представлений о времени и месте происходящего,
композиционные, хронологические и т. п. смещения в текстах, дошедших
через устные пересказы, или представляющие их позднейшую запись,
доработку. Само собой разумеется, что возведение таких текстов к
определенному реальному лицу часто носит весьма условный характер, а
тем более, если это лицо, этот источник иллюзорный — «высшая неземная
сила».
Однако когда такая запись, даже прошедшая несколько редакций,
канонизирована и более тысячелетия как принята миллионами верующих за
произведение «безавторское», боговдохновенное, несотворенный оригинал
которого находится на седьмом небе, у вседержителя, то странно, не
назвав определенной причины и не приведя соответствующей аргументации,
выдавать ее за сочинение определенного лица, хотя бы оно одновременно
считалось посланником (ар-расуль) этой высшей инстанции. Между тем
именно так поступили с Кораном при его переводе на западноевропейские
языки.
Вспомним также, как трудно давалось составление Корана,
подготовка первого, а затем и второго его списка, как теперь пишут,
«редакций», рассчитанных на то, чтобы удовлетворить ими всех
мусульман, приверженцев разных течений, имевшихся в раннем Халифате.
Несмотря на многие усилия, это достигнуто не было.
В чем же заключалась сложность?
По-видимому, прежде всего в необычности задачи, поставленной
халифом: создать книгу, которая бы имитировала «слово Аллаха»,
хранимое на седьмом небе, а отнюдь не жизнеописание реального
человека, проповедника, пророка, занятого вместе со своими соратниками

и единомышленниками разработкой и распространением нового вероучения и
даже войной с инакомыслящими. То, что материал, над которым работали
люди, трудившиеся над составлением этого сочинения, как мы знаем,
вскоре был уничтожен, сожжен, мешает восстановить картину этой работы
с достаточной ясностью, и все же можно предположить, что получаемые
ими записи во многом не подходили составителям «боговдохновенной»
книги из-за своей заземленности.
Жители Мекки, Медины и других мест Аравии первых десятилетий VII
века были людьми, в большинстве своем отдававшими большую часть своего
времени тяжкому труду кочевника, земледельца, садовода, скотовода,
пастуха, каравановожатого, ремесленника, торговца, а отнюдь не
отвлеченному созерцанию, отшельничеству или мистицизму. Еще К. Маркс и
Ф. Энгельс предостерегали от увлечения экзотикой, от изображения людей
Востока как неких безудержных фанатиков. Критикуя немецкого идеолога
буржуазного индивидуализма и анархизма Макса Штирнера (1806-1856),
основоположники марксизма писали в «Немецкой идеологии»: «Упорной
борьбой монгольской расы люди построили небо» — так полагает
«Штирнер»… позабыв, что действительные монголы нанимаются гораздо
больше баранами, чем небесами…»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с.
155. В оригинале игра слов: «Hammel» — «баран», «Himmel» — «небо».]
Естественно предположить, что большинство арабов, слушавших
«посланника Аллаха» или его соратников и даже что-либо записывавших из
их речей, проповедей, поучений, наставлений, приговоров, обращали
внимание, как правило, не на изрекавшиеся ими отвлеченные постулаты,
не на теологию и космогонию, а на беспокоившую их конкретность, сердца
их откликались прежде всего на злободневность, на то, о чем их
спрашивали дома и в общине, знание чего могло помочь им в жизни.
Именно это запоминалось лучше всего. Но как раз эта историческая
конкретность, заземленность, казавшаяся наиболее убедительной тем, кто
слушал пророка, не помогала, а мешала составителям и редакторам
«божественного откровения».
И очевидно, что едва ли не главным при выполнении задачи,
стоявшей перед составителями Корана, было нарушить заземленность
поступавших к ним и ими делавшихся записей, искусственно разорвав и
перетасовав их по разным сурам. Не случайно то и дело нарушается
повествовательность содержащихся в Коране сказаний, хронологическая и
смысловая последовательность не только сур, но и аятов. По той же
причине в этой книге много имен разного рода мифологических,
легендарных персонажей, а иногда конкретных деятелей древнего мира, но
нет или почти нет имен тех, кто возглавлял пророческое движение в
Аравии, в частности в Хиджазе, в Мекке и Медине (Йасрибе) периода
возникновения ислама. Имя Мухаммеда упомянуто всего четыре раза и
пятый раз в форме «Ахмед», и все эти упоминания содержатся в разных
сурах, в контексте, который, как правило, создает впечатление, что
речь идет не о современнике записи, а персонаже уже сложившейся
легенды. Неудивительно, что в Коране не оказалось имен первых четырех
халифов, хотя это вскоре вызвало недовольство, например, сторонников
Али ибн Абу Талиба, затем ставшего четвертым халифом. Естественно, что
составлявшие Коран вскоре нажили немало противников. В числе их,
вероятно, были и те, кто давал им записи с именами своих соратников,
быть может, и со своим именем, а затем в тексте Корана, ставшем
каноническим, этих имен, в том числе своего, не обнаружили.
Все это происходило в условиях классового общества, в первые
десятилетия Халифата в Медине, при весьма напряженной внутренней и
внешней обстановке. Именно в этой обстановке Халифат нуждался не
только в книге, которая бы освящала и утверждала его идеологию — ислам
как высшую истину — аль-хакк (2:85; 11:20; 22:53 и др.), но
одновременно служила бы основой правовых установлений, провозгласив
себя верным ориентиром, по которому следует «судить среди людей» (К.,
4:106), быть «арабским судебником» (13:37). И Халифат такую книгу
получил при непосредственном участии и под наблюдением первых халифов.
В материалах, аккумулированных в аятах и сурах Корана,
воспроизведен большой и весьма неоднородный материал за длительное
время. Здесь имеются как свидетельства первого пробуждения сторонников
монотеизма в условиях еще не сломленного политеизма, так и отражение
торжества над ним, даже начала открытой войны со всеми иными культами,
в том числе монотеистическими.
Нельзя не признать, что сам факт составления в возникшем в VII
веке в Халифате этой большой и сложной по содержанию книги, да еще
частью ритмизованной и даже рифмованной, был в целом позитивным,
свидетельствовал о происходивших в жизни арабов значительных
переменах. К тому же это было первое обширное по объему и охвату
освещаемого в нем разнообразного материала произведение, написанное на
арабском языке и всячески этот язык прославляющее, пропагандирующее. И
даже в этом проявился новый пропагандистский характер ислама по
сравнению со старыми политеистическими культами арабов. Он сохранился
и углублялся позднее и в преданиях ислама, опиравшихся на Коран.
Например, согласно хадису, возводимому к Ибн Аббасу (ум. в 687 или 689
г.), пророк однажды сказал: «Любите арабов по трем [причинам]: Я араб,
и Коран арабский, и язык живущих в раю тоже арабский»[Kahle P. The
Qur’an and the Arabiy. — Ignace Goidziher Memorial Volume. Part 1.
Budapest, 1948, p. 174.].
В этом старом хадисе, как и в самом Коране, действительность
уравнивалась с фантастикой, происходящее на земле — с представлением о
кораническом рае, но при этом не забывалось о пропаганде ислама.
Конечно, первоначально Коран был обращен к арабам, по-видимому,
Медины, отношения между родами и племенами которой часто нарушались
кровавыми усобицами. Коран звал этих арабов к примирению, видя
средством этого новое вероучение: «Держитесь за вервь Аллаха все, и не
разделяйтесь, и помните милость Аллаха вам, когда вы были врагами, а
он сблизил ваши сердца, и вы стали по его милости братьями!» (К.,
3:98).
Конечно, в период установления классового общества такая
проповедь затушевывала сословные и классовые противоречия,
способствовала их приглушению. Но она призывала к межродовому и
межплеменному объединению арабов и в этом смысле была позитивной.
Однако с распространением ислама и власти Халифата в завоеванных им
странах, народы которых не только говорили на различных языках, но и
создали на них в течение веков немало выдающихся произведений науки и
культуры, такое возвеличение одного народа, языка, веры да еще
завоевателей, как мы уже отмечали, являлось односторонним и не служило
прогрессу. К тому же, как мы убедимся позже, это не ограничивалось
сферой языка, идеологии, этноса, вероучения.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

сомнениям. Иблис вновь признает, что он сотворен Аллахом, который
обязал его «в общем и в частности», а затем, после всех нарушений и
проклятий, он дал Иблису «власть над людьми. Но зачем же он (Аллах,
спрашивает Иблис. — Л.К.), когда я попросил у него дать мне отсрочку,
сказав: «Дай мне отсрочку до дня, когда они (люди. — Л.К.) будут
воскрешены», — согласился с этим? Какова же мудрость в том, учитывая,
что если бы он погубил меня тотчас, то Адам и люди отдохнули бы от
меня и в мире не осталось бы никакого зла? Не лучше ли сохранить мир в
благоустройстве, чем смешивать его со злом?»[Аш-Шахрастани. Книга о
религиях и сектах, с. 30,31.].
Критика каждой религии рождается прежде всего среди
последователей, приверженцев этой религии. Так было в старых
доисламских культах, так было в буддизме и христианстве, то же
положение и в исламе. Процесс этот развивался исподволь, порой
неравномерно, проявляясь на первый взгляд в весьма отдаленных и
оторванных друг от друга центрах культурной жизни, однако на деле
имеющих уходящие в далекую древность взаимосвязи. Впрочем, научное
подтверждение и осмысление этих взаимосвязей пришло лишь в XIX и XX
веках, даже в последние 20-25 лет.
Как пишет современный американский археолог, действительный член
Американской академии наук и искусств в Бостоне Карл К.
Ламберг-Карловский, «международные археологические исследования и
сотрудничество за последние два десятка лет привели к совершенно
новому пониманию «интернационализма», который отличал область от
Средиземноморья до Инда и от Средней Азии до Аравийского полуострова».
Так, при раскопках в Юго-Восточном Иране «в Яхья-тепе обнаружили
материалы, отражающие культурные связи не только с Месопотамией,
долиной Инда и Средней Азией, но и с недавно открытыми культурами III
тысячелетия до н. э., занимавшими восточное побережье Аравийского
полуострова. В клинописных текстах Месопотамии конца III тысячелетия
до н. э. неоднократно упоминаются крупные торговые центры Дильмун,
Маган и Мелухха». «От города Мари, расположенного в Северной Сирии, до
острова Тарут в Персидском заливе и далее до Махенджо-Даро в долине
Инда были найдены весьма близкие формы сосудов-чаш… Большое значение
имеет и то, что сложная иконография на этих сосудах-чашах предполагает
общность религиозной идеологии, которая была распространена на очень
обширной территории. Можно предположить, что во многие области она
привносилась специально для того, чтобы облегчить упрочение власти и
узаконить верховное правление в обществе, где усиливалось социальное
расслоение и формировались классы»[Ламберг-Карловский К.К. О
взаимодействиях древних культур в Западной и Южной Азии. — Наука и
человечество. 1985. М., 1985, с. 78, 76. 74.].
Поиски упомянутого Дильмуна привели другого современного
археолога, Джеффри Бибби, руководившего в течение ряда лет датской
археологической экспедицией на острове Бахрейн в Персидском заливе, а
также в ряде пунктов государств восточного побережья Аравийского
полуострова, к небезынтересной попытке установления связи их
древностей с одним из коранических сюжетов и проявлений современного
мусульманского культа. Речь идет об изложенном в 18-й суре Корана
сказании о неком «рабе Аллаха», сопровождавшем пророка Мусу и его
помощника в их поисках «слияния двух морей» (арабское слово «бахрейн»
значит «два моря» — 18:59-81; 25:55; 35:13). У авторов тафсиров,
богословской литературы ислама и в устных легендах этот «раб Аллаха»
отождествляется со святым или, иначе, пророком аль-Хидром — «Зеленым»
(иначе — Хызр, Хыдыр. Хадир, Хазир, Кыдыр), нашедшим источник «живой
воды» и ставшим бессмертным. Некоторые места поклонения этому святому
Дж. Бибби посетил. Он даже стремится, заглянув в далекое прошлое,
найти в нем зародыш современного культа и одновременно параллели к
некоторым мотивам и персонажам не только Корана, но и «Гильгамеша» —
одного из древнейших эпосов мира. «И ведь женщины, в ночь со вторника
на среду бодрствующие у святилища Аль-Хидра, моля бога о ребенке, тоже
по-своему ищут бессмертия. Вера в то, что молитва будет услышана, —
одного порядка с верой, которая сорок пять веков назад вела Гильгамеша
через моря к слуге Рогатого, Зиусудре, бессмертному обитателю
Дильмуна»[Бибби Дж. В поисках Дильмуна. М., 1984, с. 238. Пережитки
культа Хидра-Хизра, развившегося из первобытных верований, связанных с
обожествлением сил природы, есть и в нашей стране, причем его
связывают также со святыми Илйасом (Хызр-Ильяс, Хыдыр-Ильяс),
Джирдисом (Георгием), Зу-ль-Карнайном (Искандаром, Александром
Македенским). По легенде, Хидр обычно невидим, но помогает больным,
защищает путников. Его появление даже в мертвой пустыне может ее
оживить, она покроется зеленой растительностью и т. д.].
Аш-Шахрастани, писавший в XII веке, совершенно правильно
подметил, что не только религиозные верования распространены среди
разных народов, но также и сомнения в их правильности. Весьма
характерно, что после изложения доводов, высказанных Иблисом,
аш-Шахрастани предоставил слово некоему «толкователю Евангелия»,
сообщившему о бессмысленности каких-либо обращений к Аллаху, кем бы ни
были обращающиеся: ангелами или джиннами, как Иблис. Ибо, как здесь
сказано от имени Аллаха, «если бы ты считал истинным, что я — бог
миров, то ты не обращался бы ко мне со [своим] «почему». Я — Аллах,
нет божества, кроме меня, меня не спрашивают о том, что я делаю,
спрашивают людей». И тут же явно для неосведомленного цензора —
мухтасиба — добавлено: «То, что я привел, приведено в Торе и написано
в Евангелии так, как я это привел»[Аш-Шахрастани. Книга о религиях и
сектах, с. 31.].
Но кому, какие аш-Шахрастани, персу из Шахрастана, расположенного
на севере Хорасана, учившемуся в Нишапуре и Гургандже, выступавшему на
многочисленных диспутах, было хорошо известно, где действительные
истоки вольнодумных сомнений, некоторые из которых он изложил? Еще
академик Бартольд, характеризуя Шахрастани, счел уместным ознакомить
читателя с мнением о нем «местного историка», приведенным знаменитым
арабским ученым и писателем Иакутом (между 1178 и 1180-1229). Этот
историк, честно отметив, что Шахрастани «был хорошим ученым», вместе с
тем сокрушался по поводу того, что «он уклонился от света шариата и
углубился в дебри философии. Мы с ним были соседями и товарищами, —
пишет Иакут, — он употреблял много стараний, чтобы доказать правоту

учений философов и опровергнуть выставленные против них обвинения. Я
присутствовал в нескольких собраниях, где он исполнял обязанности
проповедника; ни разу он не сказал: «так сказал бог» или «так сказал
пророк божий» и не разрешил ни одного из вопросов шариата. Бог лучше
знает, каковы были его взгляды»[Бартольд В.В. Сочинения. М., 1963, т.
1, с. 496.]. Знания же аш-Шахрастани, безусловно, являлись весьма
обширными, и их характер имеет для правильного понимания его труда
первостепенное значение.
Еще в IX веке, особенно в правление халифа Мамуна (813-833),
когда учение мутазилитов стало государственным вероисповеданием, в
дискуссиях о добре, зле и т. п., устраивавшихся в Багдаде и других
центрах Аббасидского халифата, принимали участие и иноверцы, в том
числе ученые из христиан и зороастрийцев. В это же время на арабский
язык переводилось немало произведений древнегреческих, сирийских,
индийских и других авторов. Писались иноверцами и новые произведения.
Одним из них явилась книга некоего мага Мартанфарруха «Истолкование,
устраняющее сомнения» («Шканд гуманик вичар»), написанная, как
предполагают, около середины IX века. В этой книге с позиций здравого
смысла подвергнуты острой критике представления о единстве бога, его
всемилостивости, о грехопадении и другие представления не только
христиан, манихейцев, иудеев, но и мусульман. Рукопись этой книги
сохранилась не полностью, но и то, что дошло до нас, весьма
выразительно. Так, говоря о единстве бога, автор не допускает
возможности, чтобы из одного источника — единого бога — шло «и горе, и
грех, и правда, и ложь, и жизнь, и смерть, и добро, и зло». Почему,
говорит Мартанфаррух, всемилостивый бог допускает к своим созданиям
зло — чертей и дьявола, адские исчадия? «Если он этого не знает, то
где же его: премудрость и всезнание? Если же он не хочет отдалить от
своих созданий вред и зло и дать каждому в отдельности благо, то куда
делись его справедливость и правосудие? Если он не дал этого, так как
не мог, то в чем же его всемогущество?»
Рационалистические доводы приведены Мартанфаррухом и при критике
сказаний о грехопадении и предшествовавшем ему эпизоде с Адамом,
которому бог «по причине дружбы и уважения заставил поклониться
величайших ангелов и многих служителей своих». Затем бог послал этого
мужа «в райский сад, дабы он занимался там садоводством и питался
всеми плодами, кроме плодов того дерева, о котором он (бог. — Л.К.)
сказал: «Не ешь!» И приготовил он для того мужа искусителя и
соблазнителя и впустил его в сад…».
Зачем, спрашивал Мартанфаррух, бог позволил первым людям,
соблазненным обманщиком, поесть запретных плодов в райском саду, а
потом за это их наказал? «А затем, почему же он не сделал этот сад
столь хорошо и прочно огражденным, чтобы тот обманщик (змей, дьявол. —
Л.К.) не мог туда пробраться? И еще. Если он все это знал и хотел,
чтобы это случилось, то недостойно это его, чтобы при своей мудрости и
воле он сотворил нечто, о чем потом пожалел, и чтобы воле и приказу
его сопротивлялись и враждовали с его пророками и исполнителями его
приказов…»
Именно в этих простых, логичных доводах, берущих начало в суровой
действительности феодального общества, следует искать и корни тех
сомнений, которые столь строго возводил к «первопроклятому», Иблису,
аш-Шахрастани. На наш взгляд, критика Мартанфарруха весьма точно и
проникновенно охарактеризована известным востоковедом Е.Э. Бертельсом
(1890-1957): «Здесь ни разу не назван ни ислам, ни Коран, но вместе с
тем очевидно, что для подрыва авторитета коранического предания автор
умышленно не ссылается на какие-либо священные книги, не опирается на
древние учения, а критикует его с точки зрения здравого смысла,
рационалистически, методами, показывающими знакомство с классической
диалектикой»[Бертельс Е.Э. Избранные труды. История
персидско-таджикской литературы. М., 1960, с. 123.].
В XII веке, когда писал аш-Шахрастани, критика идеи первородного
греха, за который Адам и его жена были изгнаны из рая, обосновывалась
уже и социальными мотивами. К этому времени и жена Адама, ни разу не
названная по имени в Коране, стала именоваться Хавой (Хавва), а плоды
с коранического райского «дерева» определены как колосья пшеницы,
пшеничное зерно. И вот замечательный поэт из Ширвана Афзальаддин
Хакани (1121-1199), немало видевший человеческого горя в родном
Азербайджане и за его пределами, с горечью отметил, что грехопадение и
понесенное за него от Аллаха наказание ничего не изменили, — люди и в
годы жизни поэта, как и он сам, страдали из-за хлеба, вернее, из-за
того, что его не хватало.

Был изгнан Адам из Эдема за зернышко райской пшеницы.
Достоинство вынужден был я свое потерять из-за хлеба.
О боже! Ты знаешь о муках моих и муках Адама!
Ты сам прогневись на пшеницу, чтоб нам не страдать
из-за хлеба.

(Перевод В. Державина)

Эта мысль и через века волновала тех, кому, подобно Хакани, было
мучительно унижаться ради «белого хлеба властителей с черной душою». И
вновь они не могли не вспомнить, что изгнание Адама, вопреки
благочестивым проповедям и сказаниям, не принесло людям пользы. Живший
в Индии выдающийся поэт и мыслитель Мирза Абдулкадир Бедиль
(1644-1721), придерживаясь традиции, восходящей к Хакани, рассказал в
четверостишии о нищете и бедствиях, царивших в его время:

Бедный Адам — он страдать на земле обречен.
Чем, кроме смерти, он будет от смерти спасен?
Райской пшеницы поел он вчера — пострадал,
Есть ему нечего ныне — страдает от этого он.

(Перевод Л. Пеньковского)

Да, сказание Корана об Адаме и его жене, не знавших в раю голода,
не замечавших наготы, не страдавших от зноя и жажды (20: 116-117),
обращает взгляд человека не вперед, в будущее, а назад, в прошлое.
Будто счастливый период истории человечества, его «золотой век»
остался позади.
Этот рассказ, имеющий сходство с библейским, дает искаженное,
идеализированное представление о первобытном обществе. «Что
первобытный человек получал необходимое, как свободный подарок

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

время, но часто еще и теперь определяется целями миссионерства и тесно
связанного с ним колониализма и неоколониализма.
Крах колониальной системы империализма внес немало позитивного в
жизнь народов Ближнего и Среднего Востока, разбудил и поднял на
принципиально новую высоту историческое самосознание и национальные
интересы освободившихся народов, побудил их объективно оценить прошлое
и настоящее своих стран, чтобы наметить возможные пути в завтрашний
день, в будущее.
То, что достигнуто, еще только начало. Но оно вдохновляет и
диктует необходимость найти справедливый, взвешенный подход к теме,
освещаемой и в данной работе.
Немалое значение для правильного понимания этого вопроса может
представить изучение социальной роли догматов, учений и
законоустановлений Корана, как и вообще ислама, в период становления и
истории социалистического общества.

Истоки ислама и пророки в Аравии

Возник ислам в Азии на Аравийском полуострове, в его западной
части — области Хиджаз, в начале VII века. Здесь в то время в древних
городах Мекка и Йасриб (с эпохи ислама — Медина, что значит по-арабски
«город», мадина) жили арабы и сравнительно небольшие группы других
народов, исповедовавших древнеаравийские политеистические культы и
частично христианство, иудаизм и зороастризм.
В Хиджазе и в смежных с ним областях Аравии происходило
разложение патриархально-родового строя и формирование классового
общества. В отдельных местах полуострова уже длительное время
существовали рабовладельчество и работорговля, а в некоторых областях,
особенно на юге, появились зачатки раннефеодальных форм эксплуатации.
Уже более века в жизни арабов чувствовалось назревание значительных
идейных и социальных сдвигов, перемен, получивших отражение едва ли не
во всех сферах их бытия. Обострение этих процессов в немалой мере было
связано с событиями, происходившими не только в самой Аравии, но и в
смежных с нею странах. Дело в том, что народы обширного Аравийского
полуострова, расположенного на стыке Азии, Африки и Средиземноморского
бассейна, издавна были вовлечены в торговые, политические и культурные
связи с близкими и далекими странами Востока и Запада. Особое значение
для них в столетия, непосредственно предшествовавшие возникновению
ислама, имели отношения с двумя крупнейшими государствами региона —
Ираном и Византией. В свою очередь каждая из этих монархий, учитывая
экономическое и стратегическое значение Аравии, стремилась установить
над нею свое господство — прямое или косвенное, используя для этой
цели своих сателлитов как на севере, так и на юге полуострова. Задача
противодействия агрессивным намерениям соседних Ирана и Византии в
немалой мере способствовала возникновению нескольких союзов арабских
племен, действия которых порой становились весьма эффективными, но,
как правило, сами эти союзы были недолговечными, эфемерными. Вместе с
тем образование почти каждого из союзов племен, отражаясь в сфере
идеологии, по условиям времени сказывалось и на их религиозных
воззрениях, культе. Возникновению племенных объединений порой
предшествовала деятельность проповедников, выступавших в роли пророков
и прорицателей и широко использовавших религиозные мотивы.
Процесс разрушения обычаев и культов патриархально-родового строя
был весьма длительным и протекавшим не одновременно в разных областях
Аравии. Их преодоление продолжалось века и до сих пор не всюду может
считаться полностью завершенным.
Общественные перемены, находившие выражение в росте
объединительных стремлений арабских родов и племен, в области религии
проявились в усилении тенденции централизации их древних культов.
Храмы и боги наиболее сильных родов и племен стали занимать главное,
господствующее положение в обществе. Храмы и боги слабых, зависимых
родов и племен оказались в положении второстепенных святилищ и богов.
Со временем они уничтожались или сохраняли лишь ограниченное, местное
значение. Незавидная участь многих из этих святилищ и их богов позднее
была описана арабскими авторами. Немалый интерес представляет одно из
первых сочинений на эту тему — «Книга об идолах» («Китаб аль-аснам»)
Хишама ибн Мухаммеда аль-Кальби, историка конца VIII — начала IX века,
к материалам которого мы еще обратимся.
Находившийся в Мекке — крупнейшем торговом и культурном центре
Хиджаза — древний храм Кааба, названный так по внешнему виду,
напоминающему сооружение кубической формы (по-арабски «каъба» —
игральная кость, куб), стал одним из важнейших религиозных центров
Западной Аравии. Еще задолго до возникновения ислама к этому храму
совершалось религиозное паломничество арабов. Господствовавшее в Мекке
племя курейшитов (курейш, корейш), среди знати которого были крупные
торговцы, ростовщики и рабовладельцы, образовало особое
«товарищество», или союз, занимавшееся караванной торговлей. Как
отмечено в Коране, они отправляли караваны «зимой и летом» (106: 2). В
окрестностях Мекки курейшитами устраивались ярмарки, на которые
съезжались представители многих родов и племен. Время этих ярмарок,
длившихся четыре месяца в году, объявлялось священным. Любые военные
столкновения, нападения друг на друга ради мести или грабежа торговых
караванов были под строгим запретом. Нарушения этого запрета (харам)
осуждены от имени бога в Коране (29: 67).
Сосредоточив в Мекке и ее окрестностях ряд заповедных мест —
масджидов, считавшихся священными, племенная и жреческая знать
курейшитов добилась ежегодного участия обитавших поблизости арабских
родов и племен в ярмарках и паломничествах, проводившихся в Мекке и ее
окрестностях, и тем самым усилила свое экономическое, политическое и
идейное влияние на других арабов. Последнее нашло отражение в ряде
преданий, в частности в том, где рассказывается о находившихся в Каабе
ко времени возникновения ислама 360 изображениях божеств различных
арабских родов и племен, количество которых позднее стало связываться
с числом дней в году. Ключи от Каабы и руководство совершавшимися в
ней богослужениями удерживались в руках рода хашим племени курейшитов;
потомки его сохраняют эти ключи и в настоящее время.
Меры, которые курейшиты принимали для распространения «духовного»

воздействия своего храма, по-видимому, способствовали также появлению
легенды, усматривающей в культе Каабы источник почитания камней и
истуканов по всей Аравии. Так, в упомянутой «Книге об идолах»
аль-Кальби эта легенда подкреплена рассказом о доисламском пророке
Аллаха Исмаиле, сыне Ибрахима, образ которого в Коране и в
общесемитических истоках близок библейскому патриарху Аврааму.
Согласно Корану, Исмаил вместе с отцом «положил основание» Каабы,
воздвиг ее (2: 121). А затем у поселившегося в Мекке Исмаила, как
пишет аль-Кальби, появилось «многочисленное потомство», которое со
временем изгнало из Мекки жившее там племя амаликитов (амалик); но и
после этого город оказался для потомков Исмаила тесен «и начались
между ними столкновения и вражда, и одни из них изгнали других. И те
разошлись по стране в поисках пропитания». И вот-де от них и пошло
поклонение «истуканам и камням», ибо «никто не покидал Мекки, не взяв
с собой камня из Святилища (из почитаемой округи мекканской Каабы. —
Л.К.). И где бы они ни селились, они ставили этот камень и обходили
вокруг него, как обходили вокруг Каабы, желая снискать этим ее
милость. А еще они почитали Каабу и Мекку и совершали хаджж и
умру»[Хишам ибн Мухаммад ал-Калби. Книга об идолах (Китаб ал-аснам).
М., 1984. с. 14.], то есть поддерживали древние, сохраненные и в
исламе общее и малое паломничества.
Эти доводы аль-Кальби повторены и в старейшей из дошедших до нас
биографий пророка Мухаммеда — «Книге жития посланника Аллаха» («Китаб
сират расуль Аллах») басрийца Ибн Хишама (ум. в 834 г.),
переработавшего более старую, не дошедшую до нас «Книгу военных
действий и жития (пророка)» Ибн Исхака из Медины (704-767 или 768).
Культ камней и идолов существовал не только в Аравии, и его
распространенность объясняется не столь просто, как полагал
аль-Кальби. Но примечательно, что арабский историк и в то далекое
время искал естественную причину распространения фетишизма,
приписывания сверхъестественной силы камням и вытесанным из них
идолам. Отраженное в Коране, это заблуждение, порожденное отсталостью,
беспомощностью древнего человека в борьбе с природой, в пережиточных
формах дожило до последних десятилетий XX века. Достаточно вспомнить
почитаемые и в наши дни в исламе черный камень — аль-хаджар аль-асвад
— куски лавы или базальта метеоритного происхождения, теперь
вмурованные в восточную стену Каабы и скрепленные каменным барьером и
серебряным обручем на высоте полутора метров; камень «стояние
Ибрахима» — макам Ибрахим — во внутреннем дворе той же Большой
мекканской мечети, а также находящийся там же «счастливый камень» —
аль-хаджар аль-асъад, и т. д. Вера в магическую силу этих камней и
совершаемых к ним хаджжа и умры и других обрядов до сих пор
подогревается исламскими богословами, прибегающими в этих целях к
подновленным истолкованиям древних сказаний о пророке Ибрахиме и его
сыне Исмаиле, который почитается и в качестве родоначальника всех
северных арабов. А о черном камне и ныне сообщают как об окаменевшем
ангеле, спущенном из рая. Он-де в день страшного суда оживет и
предстанет в роли заступника за целовавших его верующих. Кстати, вся
видимая поверхность этого камня отполирована и почернела, по-видимому,
от бесчисленных прикосновений и поцелуев паломников.
Впрочем, очень рано среди мусульман возникло и скептическое
отношение к культу камней, проявилась его трезвая оценка. Даже то, что
черный камень ныне не целый, а состоит из трех сравнительно больших и
нескольких мелких искусственно скрепленных кусков, — следствие далеко
не одинакового отношения к этому фетишу со стороны верующих. Во всяком
случае, недоверие к чудесным возможностям черного камня, очевидно,
весьма рано приобрело влиятельных сторонников. Об этом говорит, в
частности, очень мягкое, своего рода «компромиссное» возражение
противникам его культа, с которым якобы обратился к черному камню Омар
ибн аль-Хаттаб, второй из четырех первых «праведных» халифов,
правивший в Медине в 634-644 годах. Он будто бы сказал: «Конечно, я
знаю, что ты только камень, который не может принести ни пользы, ни
вреда («так обычно характеризуются в Коране идолы», — добавил от себя
опубликовавший это изречение венгерский академик Игнац
Гольдциер, 1850-1921. — Л.К.), — и если бы я не видел, что пророк тебя
целовал, то я бы тебя больше никогда не целовал»[Goldziher I. Die
Heiligenverehrung in Islam. — Goidziher I. Muhaminedanische Studien.
Halle a. S., 1889, S. 369.].
Выдающийся арабский поэт и мыслитель Абу-ль-Аля аль-Маарри
(973-1057 или 1058) из Сирии в своем сборнике стихов «Обязательность
необязательного» («Лузум ма ля йалзам», или, короче, «Лузумийят»)
связал культ камней в Мекке с представлениями и обычаями разных
народов и с их религиями. Относясь к исламу как к одной из религий,
сменяющих в обществе с течением времени одна другую, Абу-ль-Аля был
чужд нетерпимости к другим вероисповеданиям. С завидной объективностью
он относился к заблуждениям последователей любой веры — христианства,
иудаизма, зороастризма и ислама. Он писал:

Твердят христиане: «Всесилен Христос».
Ну, как не дивиться той силе!
Какой бы всесильный безропотно снес,
Когда его смертные били!
Нам хвалят евреи свое божество,
О добром твердят Иегове.
Он добрый? Как странно! Тогда отчего
Он требует жертвенной крови?!
Обряды персидские дико смешны.
Царю удивляюсь Хосрову[Поэт имел в виду, очевидно,
древнеиранского шаха Хосрова II Парвиза, правившего в 591-628 гг.]:
Ведь, чтобы «очиститься», персы должны
Умыться… мочою коровы.
Разумностью, логикой веры своей
И ты не хвались, мусульманин!
В дороге пройдя мимо сотен камней,
Лишь в Мекке целуешь ты камень.
Религия хитрым сплетением слов
Силки для людей расставляет.
Различны силки — неизменен улов:
Глупец в них всегда попадает.

(Перевод В. Демидчика)

В культе мекканской Каабы (как, впрочем, и в культах других

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

В силу этого, несмотря на значительное распространение арабского
языка, разговорного и особенно литературного, противопоставление его
всем другим языкам долго не удержалось. Происходили существенные
изменения в политическом значении арабских халифов. Например, в
Багдаде халифы-аббасиды с 945 года, когда власть оказалась в руках
иранцев-бундов, и в 1055 году, когда их сменили тюрки-сельджукиды (до
распада государства Сельджукидов в 1118 г.), были лишены светской
власти. Поэтому и в таких произведениях, как известное нам
«Сиасет-намэ», написанное в XI веке на персидском языке и
приписываемое везиру двух сельджукских султанов Низам аль-мульку, о
языках стали писать более осторожно. Вот, например, изречение видного
мусульманского традиционалиста Хасана Басри (ум. в 728 г.): «Не тот
мудрый, кто больше знает по-арабски и владеет большим числом изящных
выражений и слов арабского языка; мудрец тот, кто сведущ в каждом
знании». Автор «Сиасет-намэ» счел уместным и сам добавить к этому
изречению: «Для сего годится всякий язык, который знаком. Если
кто-либо будет знать все предписания шариата и толкование к Корану на
языке тюркском, персидском или румийском (греческом или сирийском. —
Л.К.), а арабского не знает, все равно он является человеком
возвышенного знания. Конечно, лучше, если он знает арабский. Всевышний
ниспослал Коран на арабском, и Мухаммед Мустафа (то есть пророк,
избранник Аллаха. — Л.К.)… был арабоязычен»[Сиасет-намэ, с. 62.].
Так жизнь брала свое, воздействуя на сферу идеологии,
литературного языка, права, культа, вероучения. Даже такое
предписание, как пятикратность исполнения мусульманами ежедневной
молитвы (салат, намаз), которого нет в Коране, введено в ислам под
воздействием культов, распространенных в Иране. Далее мы увидим, что
влияние существовавших в древнем Иране представлений сказалось и на
картинах загробной жизни в Коране.
И все же наибольшее воздействие на ислам оказали древнеарабские
культы. Влияли на ислам и распространенные в Аравии чужеземные
религии, в том числе и зороастризм. Однако ни один из этих источников
не определил того нового, что проявилось в исламе, и прежде всего его
пропагандистского характера. В этом смысле исламу ближе всего было
христианство, последователи некоторых направлений и сект которого еще
задолго до возникновения ислама, как мы уже знаем, жили в Аравии.
Эту новую существеннейшую сторону ислама очень точно определил Ф.
Энгельс, подчеркнув непосредственную зависимость происхождения ислама
(как и других мировых религий) от изменений, совершавшихся в истории
народов, среди которых они возникли и развивались. «Великие
исторические повороты, — писал Ф. Энгельс, — сопровождались переменами
в религии лишь поскольку речь идет о трех доныне существовавших
мировых религиях: буддизме, христианстве, исламе. Старые стихийно
возникшие племенные и национальные религии не имели пропагандистского
характера и лишались всякой силы сопротивления, как только бывала
сломлена независимость данных племен или народов… Только по поводу
этих, более или менее искусственно возникших мировых религий, особенно
по поводу христианства и ислама, можно, сказать, что общие
исторические движения принимают религиозную окраску»[Маркс К., Энгельс
Ф. Соч., т. 21, с. 294.].
Изменения в общественных отношениях в Аравии, связанное с ними
образование нового политического объединения арабских племен, а затем
обширного раннефеодального государства — Халифата, начавшего широкие
завоевательные войны в странах Азии и Африки и спустя уже 30 лет
переместившего свой политический и частью религиозный центр в Дамаск,
а позднее в Багдад и другие важные средоточия экономической и
культурной жизни, — все это являлось теми «общими историческими
движениями», которые «приняли религиозную окраску» и привели к
развитию и оформлению идеологии ислама, начальные зерна которой
заложены в Коране.
Представлением, в значительной мере связывающим Коран с
христианством и частично, через влияние Ветхого завета, с иудаизмом,
является упоминавшееся нами учение о посланниках и пророках Аллаха.
Сказания о них занимают около четверти Корана, обычно сопровождаясь
обещаниями жестокой расправы с теми, кто не будет слушаться «вестников
Аллаха». Исходя из имен пророков и посланников и отдельных черт их
«жизнеописаний», обычно полагают, что едва ли не большинство сказаний
Корана — всего лишь слегка измененные «биографии», заимствованные из
более древних, чем ислам, чужеземных религий и их «священных книг».
Действительно, в Коране содержатся рассказы о посланниках или пророках
Аллаха, имена которых в большей или меньшей мере соответствуют именам
библейских пророков, патриархов и иных персонажей. В их числе: Нух
(Ной), Ибрахим (Авраам), Лут (Лот), Исхак (Исаак), Исмаил (Измаил),
Иакуб (Иаков), Йусуф, Юсуф (Иосиф Прекрасный), Муса (Моисей), Харун
(Аарон), Айюб (Иов), Дауд (Давид), Сулейман (Соломон), Илйас (Илия),
Иса ибн Марйам (Иисус Христос, Иисус, сын Марии), и без имени: Ибн
Марйам — Сын Марии. К ним в значительной мере искусственно притягивают
и таких пророков, как Идрис, Зу-ль-Кифль, Худ (Гуд), Салих, Шухайб
(Шохайб).
На самом деле едва ли не большинство пророков и посланников
Аллаха имеют в Коране и у его мусульманских комментаторов
«жизнеописания», во многом отличающиеся от соответствующих
«жизнеописаний» в Ветхом или Новом заветах. К тому же разница между
этими персонажами заключается далеко не в одних «жизнеописаниях».
Примером может служить Иса, Иса ибн Марйам Корана, в котором нередко
видят Иисуса Христа.
Мы еще остановимся на этом. Здесь же в отношении Исы — Иисуса
достаточно напомнить, что Коран отрицает христианское учение об его
«единосущности» с богом, как и вообще представление о «троице»
(4:169). По Корану, «богу несвойственно иметь детей» (19:36). И
«откуда у него будут дети», раз у него «нет подруги» (6:101;
72:3)[Впрочем, в шиитском направлении ислама, также опирающемся на
Коран, получило развитие сказание о непорочности, девственности Марии,
Марйам. «Равной Марии» и девственной (аль-батуль) шиитские авторы
называют Фатиму, дочь пророка Мухаммеда, жену халифа Али, мать
шиитских имамов Хасана и Хусейна.]. Утверждая, что «мессия — сын
божий», христиане, по Корану, «уподобляют себя неверным, бывшим

прежде». Ибн Марйам, как говорит Аллах в Коране, «он — только раб,
которому мы даровали милость и сделали его примером для сынов Исраила»
(К., 43:57, 59). Этот же Иса ибн Марйам — пророк и посланник (расуль)
Аллаха, предсказавший пришествие вслед за ним последнего посланника
Ахмеда, под именем которого, согласно, мусульманским комментаторам,
следует понимать Мухаммеда. «И вот сказал Иса, сын Марйам, — читаем в
Коране: — «О сыны Исраила! Я — посланник Аллаха к вам, подтверждающий
истинность того, что ниспослано до меня в Торе (в Пятикнижии, в Ветхом
завете. — Л. К.), и благовествующий о посланнике, который придет после
меня, имя которому Ахмад» (Ax-мед; К., 61:6).
Выступая против почитания Иисуса Христа как «сына божия»,
дословно «сына Аллаха», Коран неосновательно приписывает подобное
почитание также иудаизму. Читаем: «Иудеи говорят: Узайр
(предположительно Ездра, автор ветхозаветной «Книги Ездры» и
кодификатор Пятикнижия. — Л.К.) — сын божий», сын Аллаха (9:30). Но
Коран все же выделяет христиан (как и иудеев), из общей среды
многобожников. Желая оправдать положение, согласно которому Иса ибн
Марйам учит «правильно» — он даже якобы был послан богом для
«благовестия» о том, что после него придет пророк Мухаммед (Ахмед) и
лишь его последователи извратили истинный смысл этой проповеди, Коран
приписывает ему, мессии, следующие слова: «О сыны Исраила!
Поклоняйтесь Аллаху, господу моему и господу вашему!» Ведь кто придает
Аллаху сотоварищей, тому Аллах запретил рай. Убежищем для него —
огонь, и нет для неправедных помощников (заступников. — Л.К.)!» (К.,
5:76). Считая христиан, как и иудеев, «людьми писания» («ахль
аль-китаб»), надлежащим образом изложенного пророками и только позднее
искаженного их последователями, Коран принимает на себя миссию
исправления и этих извращений.
Наличие в Коране многих в той или иной мере подновленных старых
легенд и сказаний, как мы уже знаем, подчас вызывало нарекания и
возражения уже при его составлении. Это отражено в Коране, хотя его
авторы и расценивают такие возражения, как слова «неверных»: «Когда
читаются им наши знамения (аяты, стихи Корана. — Л.К.), они говорят:
«Мы уже слышали их! Если бы мы захотели, сказали бы такие же, как и
сии; это только истории о старине» (8:31). Хариджиты — последователи
одного из старейших направлений ислама — отбрасывают 12-ю главу Корана
(суру «Йусуф»), как имеющую характер любовного сказания. Между тем в
Коране этот сюжет назван «лучшим из рассказов», открытым в книге
Аллаха (12:3), и одновременно некой тайной или рассказом «про скрытое»
(К., 12:103).
Нет спору, что основной сюжет этой главы изложен на редкость
цельно. Но и в этой суре есть нарушения, следы «перетасовывания»
аятов, о котором мы уже упоминали. Так, довольно сторонним здесь
оказался 103-й аят со словами «про скрытое», по которому выходит, что
история о Йусуфе — Иосифе Прекрасном — была для тех, кто составлял
Коран, «одной из неизвестных повестей». В этой же суре есть аят 49,
судя по которому писавший его не знал и о зависимости урожая в Египте
от разливов Нила: он сводил все к отсутствию дождя. В переводе
Крачковского здесь лишь некая калька: «Потом наступит после этого год,
когда людям будет послан дождь и когда они будут выжимать». А у
Саблукова, которого порой обвиняют в буквализме, — более живая
картина: «После того наступит год, в продолжение которого жители этой
страны будут иметь много дождей и соберут виноград».
Наличие в Коране тех или иных старых сказаний не вызывает
сомнения, и у нас еще будет возможность на этом остановиться. Здесь же
коснемся вопроса, почему многие из этих сказаний находятся в тех или
иных версиях или вариантах в Библии и как это истолковывалось и
толкуется, как связано с искусственно выпячиваемым вопросом об авторе
(или авторах) Корана?
Прежде всего, немного истории.
Арабы и евреи — семиты. В племенах тех и других еще в далекой
древности возникло немало близких сказаний, мифов, легенд, имевших,
однако, у каждого из них свои неповторимые черты. С этими общими и в
не меньшей мере специфическими чертами двух самобытных народов,
отраженными во всех сферах жизни, в том числе в их литературах и
вероучениях, нельзя не считаться, обращаясь как к Библии, так и к
Корану. Очень важны в этом отношении соображения, высказанные в
переписке основоположников марксизма, относящейся к 1853 году. «Теперь
мне совершенно ясно, — писал Ф. Энгельс К. Марксу около 26 мая 1853
года, — что еврейское так называемое священное писание есть не что
иное, как запись древнеарабских религиозных и племенных традиций,
видоизмененных благодаря раннему отделению евреев от своих соседей —
родственных им, но оставшихся кочевыми племен. То обстоятельство, что
Палестина с арабской стороны окружена пустыней, страной бедуинов,
объясняет самостоятельность изложения. Но древнеарабские надписи,
традиции и коран, а также и та легкость, с которой распутываются все
родословные и т. д., — все это доказывает, что основное содержание
было арабским или, вернее, общесемитическим, так же, как у нас с
«Эддой»[«Эдда» — собрание мифологических и героических сказаний и
песен скандинавских народов; сохранилась в двух вариантах, относящихся
к XIII веку. Песни «Эдды» отразили состояние скандинавского общества в
период разложения родового строя и переселения народов. В них
встречаются образы и сюжеты из народного творчества древних германцев
(Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 28. Примечания, с. 607).] и германским
героическим эпосом»[Там же, с. 210.].
Естественно, что сказания об одних и тех же или близких по имени
и «жизнеописанию» персонажах, безотносительно к тому, имеют они
исторических прототипов или нет, сложившиеся у народов, родственных по
происхождению, но затем разошедшихся и проложивших каждый
самостоятельный путь развития, могут быть во многом несхожими. И если
у одного из них то или другое сказание записано раньше, а у другого —
позднее, то несправедливо, сравнивая их, отдавать первенство тому, у
которого оно зафиксировано в более раннее время. Объективное изучение,
казалось бы, должно исходить из равноценности любой версии, каждого
варианта и выявлять, какой из них и чем обогащает это сказание или,
напротив, обедняет его, что за национальный или племенной колорит в
нем отразился, а не из того, какой из вариантов раньше записан.
Последнее вместе с тем не означает, что время, обстоятельства и
характер любой записи, как и родственной ей версии или варианта, не
имеют значения. Однако, как это ни странно, при сравнении сходных
эпизодов из книг, признанных в различных религиях священными, эти,
казалось бы, логичные и гуманные требования, как правило, не
принимались и не принимаются во внимание. При сравнении коранических

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

природы, — писал В. И. Ленин, — это глупая побасенка… Никакого
золотого века позади нас не было, и первобытный человек был совершенно
подавлен трудностью существования, трудностью борьбы с природой»[Ленин
В.И. Полн. собр. соч., т: 5, с. 103.].
Позднейшее предание ислама развило учение об оставшемся позади
«золотом веке». Так, слова Корана о том, что Адам и его жена до
грехопадения не замечали наготы, послужили поводом для рассказа, будто
Адам был введен в рай в одежде. Аллах-де после сотворения и
одушевления Адама обрядил его в райские одежды, а ангелы, усадив на
трон, сто лет носили Адама на своих плечах по небесам. Затем Аллах
сотворил для Адама крылатую лошадь из белого мускуса, названную
Маймуна (счастливая); одно крыло у нее было из жемчуга, другое — из
коралла. Ангелы Джибриль, Микаиль и Исрафиль, усадив на Маймуну Адама,
вновь катали его по всем небесам. Нетрудно заметить, что в этом
предании, изложенном, например, в не раз издававшейся на арабском
языке книге «Дакакиль-ахбар ва хакаик аль-игтибар» кадия Аби Абдуллы
Кулаги, миф переплетен с элементами сказки, в жизни создателей которой
— кочевников лошадь имела большое значение. Свое желание возможно
скорее преодолевать пространство они выразили в красочном образе
крылатого коня (вспомним «тулпар» в сказках народов Средней Азии и
Казахстана).
Однако, если в народном творчестве этот сюжет, как правило,
возвеличивает творческие силы человека, его разум, благородство,
стремление к взаимной выручке, гуманность, то в Коране эти светлые
чувства затенены, принижены мыслью о том, что, сколько бы человек ни
старался, ничего хорошего он не создаст. Ибо, как гласит «слово
Аллаха», «знайте, что жизнь в здешнем мире есть обманчивая утеха,
обольщение, суетный наряд, тщеславие между вами, желание отличиться
множеством имущества и детей: она подобна тем произрастаниям при
дожде, которые собой пленяют земледельца, потом увядают, после того
видишь их пожелтевшими, напоследок делаются сухими стеблями… Жизнь в
здешнем мире есть только обманчивое наслаждение» (57:19-20).
Эти мотивы Корана отражают настроения людей, видевших, что народ
томится в нищете и голоде, тогда как захватившая власть знать чинит
насилие и самоуправство, поддерживает рабовладельцев и ростовщиков,
продажность и корыстолюбие. Но эти люди не находили выхода из тяжелого
положения. Такое случалось в истории разных стран и народов.
Обилие в «слове Аллаха» подобных настроений, связанных с
обещаниями близких перемен в жизни арабов и наступлением «конца мира»,
светопреставления, привело отдельных исследователей к выводу о том,
что Коран (за исключением тех его мест, которые имеют законодательный
характер и по времени своего происхождения являются более поздними)
есть новый «Апокалипсис», «откровение о конце мира». Этот взгляд
развит французским исламоведом Полем Казанова в его книге «Mohammed et
la fin du monde» (Paris, 1911) и затем нашел отражение в некоторых
работах упоминавшегося выше египетского ученого и писателя Таха
Хусейна. Любопытно в этом смысле и «важное примечание» А. Массэ,
сделанное им при анализе Корана периода «до хиджры» в книге «L’lslam»
(Paris, 1930, р. 82; ср. 2-е изд. русского перевода с 6-го
французского издания: Массэ А. Ислам. Очерк истории. М., 1963, с. 78):
«…прежде всего, главная идея Магомета была не провозглашением
единобожия, но объявлением приближения последнего часа…» На наш
взгляд, едва ли правильно отделять проповедь о «приближении последнего
часа», имевшую место в период возникновения ислама, от провозглашения
единобожия. К тому же мессианские и эсхатологические места Корана,
часть которых, безусловно, древнего происхождения, могли быть затем
усилены при его редактировании, расстановке в нем диактрических
знаков, оформлении как книги. Нужно иметь в виду, что ожидания
наступления «последнего часа» и связанных с ним крутых перемен не раз
были и позднее, например, вера в то, что Халифату арабов суждено
просуществовать лишь сто лет. Известно, что подобный «религиозный
психоз» наблюдался и в католических странах Западной Европы накануне
1000 года.
Как мы знаем, в Коране действительно говорится о «часе» и о том,
что он близок. «Я (Аллах. — Л.К.) готов его открыть, чтобы всякая душа
получила воздаяние за то, о чем старается!» (К., 20:15-16). Однако
история подтвердила, что не мотивы, связанные с ожиданием
светопреставления, содержавшиеся в проповедях пророков раннего ислама,
сплачивали и поднимали народ на борьбу против угрозы чужеземного ига,
за объединение арабских родов и племен, не они отражали процесс
«пробуждающегося арабского национального чувства»[Маркс К., Энгельс Ф.
Соч., т. 28, с. 222.], которое подогревалось вторжениями иноземцев на
земли арабов.
Безнадежность, отчаяние, мысли о том, что спасение и воздаяние
придут после смерти, никогда не поднимали на борьбу, не служили
надежной поддержкой людям. Если считать, что «жизнь ближайшая», то
есть единственная земная действительность, «только пользование
обманчивое», как написано в Коране (К., 57:19-20), то стоит ли за
обман бороться? Коран же эту мысль еще подогревает домыслом о том,
что, «кто желает посева для ближней (иначе говоря, земной жизни. —
Л.К.)… нет ему в последней (посмертной. — Л.К.) никакого удела!»
(К., 42:19). «О люди! — предостерегает Коран. — Бойтесь господа вашего
и страшитесь дня, когда родитель не возместит за ребенка и рожденный
(от него. — Л.К.) не возместит ничем за своего родителя! Поистине,
обетование Аллаха — истина; пусть же тебя не обольщает жизнь
ближайшая…» (К» 31:32-33), — эта единственная земная жизнь.
По Корану получается, что призвание человека не в труде, который
был бы полезен ему, его семье, роду, племени, нации, всему обществу,
не в совместной борьбе людей разных народов и стран за лучшую жизнь, а
в том, чтобы, безропотно перенося любые невзгоды, беспощадный гнет
эксплуататоров, обратить свои помыслы на личное «спасение» в загробной
жизни, которая якобы наступит после смерти. Не к такому ли идеалу
зовут те, кто, подобно, например, Абу-ль-Караму аль-Андарасбани,
богослову и мистику, составившему на арабском языке биографический
словарь аскетов и подвижников, которые «словом и делом выражали полное
равнодушие к земным благам… старались меньше и реже есть, пить,
спать, улыбаться и даже разговаривать, больше молиться, плакать и

уединяться»? Один из них даже «по 10 лет не улыбался, другой проводил
все ночи в молитвенных бдениях, третий роздал все деньги и отпустил на
волю рабов (выходит, был рабовладельцем! — Л.К.), четвертый упорно
отказывался от должности судьи, пятый не обратил внимания на
землетрясение во время молитвы и т. п.»[Халидов А.Б. Биографический
словарь ал-Андарасбани. — Письменные памятники Востока. 1971. М.,
1974, с. 147.].
Аль-Андарасбани жил в Хорезме в XII веке. Однако факты, подобные
описанным им, встречались и значительно позднее. Даже и пишущий эти
строки помнит описанный в газете случай, как в Казани в 1926 году
обворовали квартиру в присутствии хозяйки-мусульманки,
воспользовавшись тем, что она в силу своей религиозности, стараясь не
нарушить предписаний шариата, не прекратила исполнявшегося ею намаза,
молитвы[См.: Климович Л. Классовая сущность ислама. — Антирелигиозник,
1927, э11, с. 23.].
Отпускали рабов, крепостных перед смертью порой и люди, не
отличавшиеся религиозностью, по своему великодушию, из гуманных
соображений. У Андарасбани же восхваляется случай, вызванный
эгоистическими мотивами, ожиданием посмертного воздаяния, то есть та
сторона религии, которая с позиций человеколюбия неизменно осуждалась.
Вот что писал основоположник турецкой революционной поэзии Назым
Хикмет (1902-1963) в автобиографическом романе «Романтика», поясняя,
почему его главный герой Ахмед порвал с исламом.
«После окончания школы-интерната — там молитвы и соблюдение поста
были обязательными — я бросил и намаз и пост. Да и Коран-то никогда
толком не мог прочесть… Но я был набожным. Говоря точнее, я даже и
не думал о том, что бог может и не существовать. Потом однажды я
подумал, что верующие совершают благие дела лишь в надежде на награду
от господа бога, в надежде на то, что они попадут в рай, обретут
бессмертие. А грехов они избегают потому, что боятся наказания, боятся
угодить в ад. Меня, словно сам я никогда не был верующим, поразила эта
неволя, на которую обрекает себя каждый верующий, поразил их эгоизм.
С тех пор по сей день Ахмед старался делать все свои дела, не
заботясь о награде и не опасаясь наказания»[Хикмет Н. Романтика. М.,
1964, с. 11.].
Мотивы принижения земной жизни, обещаниями сладостной посмертной
пронизывают весь Коран. «Здешняя жизнь — только игра и забава; будущее
жилье лучше для тех, которые богобоязненны» (К., 6:32); «О народ мой!
Ведь эта ближняя жизнь — только пользоваиие, а ведь будущая — дом
пребывания» (К., 40:42): «…они радуются ближней жизни, но жизнь
ближайшая в отношении к будущей — только временное пользование!» (К.,
13:26).
Судя по Корану, большое внимание этим мотивам уделялось потому,
что такие утверждения проповедников ислама встречали резкие возражения
со стороны слушавших их в Мекке и Медине не только многобожников, но и
людей, которых именовали дахритами (дахрийа). Это были люди,
отрицавшие загробную жизнь, считавшие, что есть только одна земная
жизнь, ограниченная для каждого человека определенным периодом: «губит
нас только время» (К., 45:23). В 17-й суре Корана, относимой к
объявленным пророком Мухаммедом в Мекке, читаем и о том, что
«большинство людей не хотят принимать, единственно из-за неверия»,
«различные примеры», которые приводятся им проповедником. Они говорят:
«Никогда мы тебе не поверим, до тех пор, пока ты не изведешь из земли
источника, или не будет у тебя сада из пальм и виноградных лоз, и
посреди него не велишь течь ручьям, или не извергнешь на нас неба, как
ты утверждаешь, кусками[Имеются в виду метеориты, или болиды,
появление которых, как следует из Корана, считалось проявлением гнева
бога, его кары (см. 34:9 и др.).], или не приведешь Аллаха с ангелами,
или не будет у тебя дома из золота, или не поднимешься на небо. И мы
не поверим до тех пор твоему восхождению, пока не ниспошлешь к нам
оттуда книгу, которую мы сможем прочитать» (17:91-95).
Эти настойчивые возражения проповедникам новой веры перекликались
с вольнодумными традициями, возникшими задолго до ислама и отраженными
в ряде памятников Древнего Востока, таких, как клинописные таблички
Ниневийского архива, «Песнь арфиста» из Древнего Египта,
многочисленные философские сочинения Древней Индии и т. д.
Так, в Древнем Египте написаны произведения, в которых высказано
неверие в существование загробного царства и вечной жизни, люди
призываются к наслаждению всеми радостями здесь, на Земле. Умерев,
говорит поэт, «никуда ты не выйдешь, чтобы увидеть солнце». Подобная,
в основе своей вольнодумная, атеистическая мысль выражена в
стихотворении, созданном в Древней Индии:

Пока живем, да будем счастливы!
Того тут нет, кто не помрет.
Когда же он помрет
И в пепел обратится, —
Откуда вновь ему явиться?

Академик Ф.И. Щербатской (1866-1942) писал о философах Древней
Индии: «Нигде, пожалуй, дух отрицания и возмущения против оков
традиционной морали и связанной с ними религии не выразился так ярко,
как среди индийских материалистов»[Щербатской Ф.И. К истории
материализма в Индии. — Восточные записки. Л., 1927, т. 1, с. 1.]. В
подтверждение своей мысли он приводит красноречивые «стихотворные
тезисы индийского материализма». Например:

Три автора составили священное писание,
Их имена суть шут, обманщик, вор.

«Большинство индийских философов… были убеждены, что никакого
бога вообще не существует, и активно стремились доказать это», — пишет
видный современный философ-марксист Индии Д. Чаттопадхьяя. Мыслители
Индии, продолжает он, создали произведения, которые «без преувеличения
можно назвать самой богатой атеистической литературой древнего и
средневекового мира»[Чаттопадхьяя Д. Индийский атеизм. Марксистский
анализ. М., 1973 с. 23.]. Те же тенденции можно наблюдать и во многих
произведениях, созданных в странах распространения ислама. Тем более
что и здесь они опирались на опыт народа, на его повседневные
наблюдения, расширявшие кругозор, повышавшие и углублявшие
аргументацию авторов этих произведений.
Возражения в Коране могли исходить от людей, знавших легенды
проповедников зороастрийской религии, которые утверждали, будто в

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

религиозных центров Аравии конца VI и первых десятилетий VII века) на
первое место выдвинулся бог Аллах, имя которого образовано от
арабского слова «илах» — божество и определенного члена «аль»
(альилах) или от арамейского «алаха». Это был древний бог племени
курейшитов, занявший господствующее положение среди богов зависевших
от них арабских родов и племен. По мнению академика В.В. Бартольда
(1869-1930), возможно, что находившийся в доисламской мекканской Каабе
самый большой идол «Хубал и мусульманский Аллах — одно и то
же»[Бартольд В.В. Сочинения. М., 1966, т. 6, с. 87.].
Отождествление не случайно. Скорее всего оно отражает обычай,
подобный древнему восточносемитскому: «Первоначально восточные семиты
называли, по-видимому, главного родового или племенного бога не
собственным именем, а словом «хозяин», «господин» («ба’ал», акк.
«бел»)…»[Дьяконов И.М. Народы древней Передней Азии. —
Переднеазнатский этнографический сборник, I (Труды института
этнографии им. Н.Н. Миклухо-Маклая. Новая серия, т. XXXIX). М., 1958,
с. 47, 55. Культ Хубала был известен еще в Набатейском царстве — одном
«из самых древних и (до возникновения Арабского халифата) значительных
арабских государств на территории Передней Азии» (в пределах
современной Иордании). Бог Хубалу назван здесь «в погребальной
надписи… из Хегры (1 г. до н. э.)». Сохранилось «также имя
собственное Бен-Хубалу — «сын Хубалу» (Шифман И.Ш. Набатейское
государство и его культура. Из истории культуры доисламской Аравии.
М., 1976, с. 5, 99).] Обращение к богу, занимавшему в Каабе
«центральное положение» со словом «Хубал» — «Ху (в) бал» могло иметь
сходное значение. Кстати, местоимение «хуа» — он со значением
«истина», «бог», «Аллах» и теперь можно видеть начертанным по-арабски
на стенах многих больших и малых старых мусульманских храмов. Отсюда
понятно, почему Коран, даже перечислив трех древнеарабских богинь, о
Хубале промолчал. Вместе с тем академик Бартольд имел все основания
отметить, что древние арабы к помощи Аллаха прибегали преимущественно
во время поездок по морю. «В Коране несколько раз говорится, что люди,
когда их настигает буря на море, призывают Аллаха и дают обет искренно
служить ему, но, когда они благополучно высаживаются на берег,
забывают о своем обете и снова начинают служить идолам»[Бартольд В.В.
Сочинения, т. 6, с. 638.].
О значении, придававшемся культу Аллаха, говорит и тот факт, что,
согласно мусульманскому преданию и наиболее ранним биографам пророка
Мухаммеда (Ибн Исхак, Ибн Хишам), его отец носил имя Абдаллах, что
буквально значит «раб Аллаха». А божества племен, зависевших от
курейшитов, выдавались за «детей Аллаха». Так, его дочерьми
назывались, например, богиня племен хавазин и сакиф аль-Лат (иначе —
Илат) и аль-Узза, о которой, как и еще об одной богине арабских
племен, сказано в 53-й суре Корана. Так, Аллах занимает место
всевышнего бога — Аллах таъала.
Но Коран — произведение, в котором отражены патриархальные устои.
Ко времени возникновения ислама в хозяйстве древнего араба-кочевника
женщина играла все более подчиненную роль. За счет принижения женщины,
занятой в основном домашним трудом, возвысилось общественное положение
мужчины. Счет родства стал вестись по мужской линии, и религиозные
сказания говорили о мужских божествах и духах как об имеющих
наибольшее влияние и силу.
Коран отвергает мысль о возможности существования у Аллаха
дочерей, в том числе богинь аль-Лат и аль-Уззы и богини
Манаты — йасрибских племен аус и хазрадж, прежде всего потому, что
допущение этого предположения было бы несправедливо по отношению к
Аллаху. Ведь люди, гордясь своим потомством, о дочерях стали
умалчивать.
«Видели ли вы, — замечает в связи с этим Коран, — ал-Лат, и
ал-‘Уззу, и Манат — третью, иную?[Комментируя это место Корана,
академик И.Ю. Крачковский (со ссылкой на: Jeffery A. The Foreign
Vocabulary of the Qur’an. Baroda, 1938, p. 27) отметил, что «Аллат,
Мануту, Хубалу — набатейские божества» (Коран. Перевод и примечаниям.
Ю. Крачковского, с. 602). Однако на Арабском Востоке получил
распространение другой взгляд на названные доисламские божества, — по
которому «Хубал, Узза и аль-Лат по своему происхождению из Вавилонии»
(Fund Safar. Mosul Museum and its Antiquities. Baghdad, 1958, p. 9)]
Неужели у вас (дети. — Л.К.) — мужчины, а у него (Аллаха. — Л.К.) —
женщины? Это тогда — разделение обидное! Они — только имена, которыми
вы сами назвали (их, этих богинь. — Л.К.), — вы и родители ваши. Аллах
не посылал с ними никакого знамения. Они (арабы, почитающие
вышеперечисленных богинь. — Л.К.) следуют только предположениям и
тому, к чему склонны души, а к ним уже пришло от господа их
руководство» (К., 53: 19-23). Последним Коран намекал на изрекаемые
пророками откровения.
В образах бога, созданных воображением верующих разных стран,
всегда отражаются особенности их жизни. Человек наделял своими чертами
и свойствами бога. Из таких антропоморфных представлений об Аллахе
исходит довод, приведенный в 101-м аяте 6-й суры Корана, гласящий, что
бог не мог иметь детей потому, что «не было у него подруги», жены.
Впрочем, возможно, это аргумент не только против почитания
древнеарабских богинь, но и против догматов христиан, живших в Мекке,
Насрибе и других местах Аравии, против их культа Марии (Марьям,
Марйам) как богородицы.
Вообще в Мекке, едва ли не важнейшем торговом,
социально-экономическом и религиозном центре Аравии, в то время
появились люди, в той или иной мере отражавшие взгляды и устремления
жителей всего аравийского региона, а частично и соседних стран.
Одновременно здесь создались весьма благоприятные условия для раннего
пробуждения вольномыслия, появления людей, скептически относящихся к
старым политеистическим верованиям с их громоздким культом и
обращавшихся к монотеизму. Вместе с тем они не принимали взглядов,
которые распространяли среди арабов полуострова христиане, иудеи и
зороастрийцы, не исключая и тех, кто бежал в Аравию от преследования
иноверцев и «еретиков» в странах, где господствовали Византия и Иран.
Эти арабы, отказавшиеся от местного политеизма и религий иноземцев,
являлись сторонниками движения ханифов — искателей истины,

выразителями идей раннего арабского монотеизма — ат-таухида.
Среди искателей и проповедников истины, выражавших идеи
политического объединения арабских племен, были лица, которые выдавали
себя за пророков — наби. По их словам, истина, которую они возвещали,
внушалась им верховным божеством. В Мекке таким пророком был курейшит
Мухаммед, выходец из древнего, но обедневшего рода хашим, в руках
которого находились ключи храма Каабы. Рано осиротев, он нанялся
пастухов, затем стал приказчиком, сопровождавшим торговые караваны;
позднее, женившись на богатой вдове Хадидже, Мухаммед вел ее торговое
дело. Он, по-видимому, с детства был воспитан в традициях мекканского
культа Каабы, а затем в той или иной степени стал разделять взгляды
ханифов. Начало его проповеднической деятельности, как уже отмечалось,
обычно относят, в соответствии с мусульманской традицией, к 610 году:
Мухаммеду к этому времени было уже около сорока лет. В эти годы
движение ханифов стало известно в ряде мест Аравии.
Одним из наиболее ранних представителей этого движения вне
Хиджаза являлся пророк Маслама, известный затем под
насмешливо-уменьшительным прозвищем Мусейлима. Он происходил из
арабского племени ханифа в богатой восточноаравийской земледельческой
области Йемама. Согласно преданию, Мусейлима прожил свыше ста лет и
был убит в 633 году во время карательной экспедиции, посланной первым
«праведным» мусульманским халифом Абу Бекром. По эпитету бога,
которого проповедовал Мусейлима, его самого называли Рахманом —
«милостивым». Вероятно, в связи с этим в Коране о проповеди пророка
среди курейшитов говорится: «Когда бывает сказано им: поклоняйтесь
Рахману, они тогда говорят: «А что такое Рахман? Станем ли поклоняться
тому, кому ты повелеваешь нам?» и еще дальше убегают» (25:61). А более
поздний мусульманский автор Ибн Хишам в упоминавшейся нами «Книге
жития посланника Аллаха» приводит предание, в котором проповедь
Мухаммеда уже ставится в прямую связь с пророком из Йемамы; лишь его
имя подменено именем проповедуемого им бога. «Нам известно, — говорят
курейшиты Мухаммеду в названной «Книге жития», — что этому обучает
тебя некий человек из Йемамы, по имени Рахман»[Полностью предание см.
в хрестоматии «Происхождение ислама» (М.-Л., 1931, с. 99-100).].
Эпитет «Рахман» позднее стал одним из девяносто девяти имен Аллаха;
слово «рахман» употребляется и в одной из повседневных основных формул
ислама, с которой начинаются все главы Корана, за исключением девятой:
«Бисми-ллахи-р-рахмани-р-рахим», то есть «Во имя бога, милостивого,
милосердного».
Этому не помешал и тот факт, что проповедником бога Рахмана был
не только Маслама (Мусейлима) в Йемаме, но и действовавший
одновременно с ним пророк Асвад в Йемене, на юго-западе Аравии. Он
также именовался «посланником Аллаха» и приобрел там, хотя и
ненадолго, немалую политическую и военную власть. Высоким положением
пользовалась и пророчица Саджах из племени темимитов на севере, в
Месопотамии (в Джезире), с которой Мусейлима вынужден был заключить
договор. По нему «Саджах получила половину урожая Йемамы; кроме того,
Мусейлима обязался выдать ей вперед часть урожая будущего года; для
сбора этого хлеба она оставила отряд, а с остальными своими
приверженцами вернулась в Месопотамию»[Бартольд В.В. Сочинения, т. 6,
с. 568.].
Как полагал академик Бартольд, пророчица Саджах явилась в Йемаму
«исключительно для опустошения богатой области»[Там же.], и явно эта
ее цель не была секретом для Мусейлимы, постаравшегося поскорее от
Саджах избавиться.
Мусейлима, как и Асвад, Тулейха (еще один пророк из Центральной
Аравии), Саджах и другие пророки и пророчицы появлялись перед
верующими с закрытыми лицами, а во время молитвы, впадая в транс,
закутывались в плащ или в более плотную одежду. Все это были хорошо
усвоенные ими ритуальные приемы, которые они, по-видимому, не раз
совмещали с трезвым расчетом… Не случайно и в Коране, в целом очень
высоко оценивающем роль пророков, упоминаются и такие из них, что
измышляли ложь, обманывали верующих, заявляя, будто им «ниспослано
откровение». Коран клеймит таких пророков как гнусных обманщиков:
«Есть ли кто нечестивее того, кто выдумывает ложь, ссылаясь на Аллаха,
или говорят: «Мне было откровение», тогда как ему никакого не было
откровения?» (6:93).
Впрочем, это категоричное заключение не касалось старого приема,
восходящего, вероятно, к шаманским культам и не раз использовавшегося
и теми, кто выступал как пророк. Речь идет о закутывании, завертывании
в одежду, что вызывалось, по-видимому, кризисным психическим
состоянием, назреванием проповеднического экстаза, понятными людям
того времени. Коран о подобном состоянии говорит в сурах 73 и 74
приподнято, но рассудительно, как о чем-то само собою разумеющемся в
пророческой практике. В начале суры 74 — «Завернувшийся», которая
мусульманскими традиционалистами и европейскими исследователями
считается одной из старейших, читаем: «О завернувшийся! Встань и
увещевай! и господа твоего возвеличивай! и одежды твои очисть! И
скверны беги!» (К., 74:1-5).
Как не вспомнить здесь слова Ф. Энгельса о том, «раз возникнув,
религия всегда сохраняет известный запас представлений, унаследованный
от прежних времен, так как во всех вообще областях идеологии традиция
является великой консервативной силой»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч.,
т. 21, с. 315-316.].
Период пророческих выступлений в Аравии, как следует из Корана и
позднейших арабских преданий — Сунны, являлся временем острой
социальной борьбы. Ее осложняли углубившиеся социальные противоречия,
когда наряду с родо-племенной знатью, ростовщиками и богатым
жречеством появились саълуки — люди, лишенные средств производства,
бедняки, обремененные долгами. А в домашнем хозяйстве, скотоводстве,
на оросительных работах и как воины, охранявшие торговые караваны,
использовались рабы, ввозившиеся из Африки. He утихали и стычки
кочевников и оседлых, раздоры между ремесленниками и торговцами,
земледельцами и скотоводами, да и неоднократные вторжения чужеземцев
со стороны Ирана, Византии и их сателлитов.
Зревший среди арабов протест против господства старых
общественных устоев, которые сковывали развитие производительных сил,
а также против угрозы нашествия чужеземцев (она с новой силой
ощутилась в начале VII века, когда полчища Ирана обрушились на
прилегающие к Аравии области Византии) был побудительной причиной
новых идейных течений у арабов. В соответствии с условиями времени они
приняли характер религиозных монотеистических учений, то есть были
связаны с уже известной нам проповедью ханифов.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

сюжетов с библейскими за редкими исключениями эти элементарные условия
игнорируются. Между тем они принимаются во внимание, когда речь идет
об устном или письменном наследии других племен и народов, каждый из
которых также имеет свой самостоятельный путь развития и язык которого
принадлежит к одной из языковых семей (например, тюркской), к той или
другой ее ветви.
Скажем, у узбеков, казахов, каракалпаков есть эпос о народном
герое, богатыре, великане, «алпе» — «Алпамыш», «Алпамыс»,
«Алпамыс-батыр», каждая национальная версия которого глубоко
самобытна, своеобразна, хотя имеет и некоторые общие черты. Однако
никто не противопоставляет эти версии, не возвышает одну и не
принижает другие, не судит о них, исходя из того, которая раньше
записана. Серьезные исследователи не поступают так и в отношении эпоса
ираноязычных народов — персов, таджиков, курдов, пушту и др.
Мотивы отношения, проявляемого к интересующим нас здесь
произведениям племен и народов семитской ветви афразийской семьи
языков (иначе называемой семито-хамитской), таким образом, находятся в
значительной мере вне пределов науки. Они неидентичны и в оценке
Корана в православии, католицизме и других направлениях христианства,
а также в зороастризме и других культах. Правда, в христианских
направлениях, как и у представителей иудаизма, сравнительно долгое
время не было достаточной ясности, что за религия ислам и чему учит
Коран. Весьма распространенным было представление о том, будто новая
религия — еще одна христианская секта или ересь. Порой, правда,
подобное заблуждение поддерживалось и в XX веке, например в изданиях
Ватикана, исходивших из текущих политических соображений[Так, в 1932
г. теоретический журнал Ватикана «Civilta Cattolica» в пяти номерах
напечатал четыре анонимные статьи, сравнивающие христианство и ислам.
Во второй из них — «Ислам и христианство с точки зрения божественного
откровения» — Коран выдан за ухудшенную версию Евангелия, а пророк
охарактеризован «не как создатель новой религии, а как восстановитель
древней веры патриархов и Евангелия Иисуса Христа» (Civilta Cattolica,
1932, 6. VIII, p. 242-244). Подробнее см.: Беляев Е. Ватикан и ислам
(Приемы и цели современного католического «исламоведения»). —
Антирелигиозник, 1932, э 23-24, с. 6-9.].
Слухи же о небывалой пышности, которой обставляли свои приемы
некоторые из халифов, позднее породили представление, что у арабов
возник культ бога Махомы[На основе уменьшительной формы имени
Мухаммеда (Casanova P. Mahom, Jupin, Apolion, Tervagant, dieux des
Arabes. — Melanges Hartwing Derenbourg. P., 1909, p. 391-395).],
заместителями или наместниками которого считались халифы[Впрочем, как
подтверждает, например, багдадская надпись 1221-1222 гг. (618 г.
хиджры), халиф Насир называл себя «имамом, повиноваться которому
предписано всем людям», «халифом господа миров». Даже халифы, лишенные
в Багдаде светской власти, обставляли свои дворцовые приемы с большой
пышностью. Академик Бартольд привел данные историка Кутб ад-дина, как
один из таких багдадских халифов в конце 979 — начале 980 г. «принимал
египетского посла; халиф сидел на престоле с плащом (бурда) пророка на
плечах, с мечом пророка на поясе и с посохом пророка в руке; на вопрос
пораженного таким великолепием посла: «Не сам ли это Аллах?» —
буидский государь будто бы ответил: «Это — заместитель Аллаха на земле
его» (Бартольд В.В. Сочинения, т. 6, с. 42).
Подобное высокомерие, чванливость и показная роскошь халифов в
средние века были высмеяны видным иранским писателем Низамаддином
Убейдом Закани (ум. в 1370 или 1371 г.). В сборнике «Латаиф»
(«Анекдоты») сатирик противопоставил феодальной пышности простоту
народных нравов: «Бедуина привезли к халифу. Увидя, что халиф сидит на
возвышении, а остальные стоят внизу, бедуин сказал: «Мир тебе, о
боже!» Халиф ответил: «Я не бог». Бедуин сказал: «О Джебраиль!» Халиф
ответил: «Я не Джебраиль». Бедуин сказал: «Ты не бог и не Джебраиль.
Так зачем же ты поднялся наверх и сидишь один? Сойди вниз и садись с
людьми» (Климович Л.И. Литература народов СССР. Хрестоматия для вузов,
3-е изд. М., 1971, ч. 1, с. 296).]. В основном негативное отношение
католицизма и других направлений христианства к исламу определялось
наличием в его учении и «священной книге» — Коране — уже известных нам
резко отрицательных оценок догматов о троице, об Иисусе Христе как
богочеловеке, сыне божьем, Марии как богородице и т. п.
Однако тому же папе римскому и главам других христианских церквей
пришлось считаться с тем, что ислам стал государственной религией
крупных феодальных держав. Ведь ислам был официальной идеологией ряда
халифатов, в их числе суннитских Омейядского с центром в Дамаске
(661-750), Аббасидского с центром в Багдаде (750-1258), Омейядского с
центром в Кордове (912- 1031), исмаилитского Фатимидского с центром в
Каире (909-1171), суннитского, второго Аббасидского, с центром в Каире
(1261-1517), суннитского Османского с центром в Стамбуле, во главе с
султаном-халифом (1517-1923 и, после свержения султаната, до 3 марта
1924) и др. Из названных халифатов многие распространяли свою власть
на огромные территории, не раз обостряли отношения с соседними
государствами, прибегали к угрозам или вели войны, стремясь склонить
их на свою сторону. Не случайно еще в раннем средневековье появляются
рассказы о посольствах, отправлявшихся в государства, где
господствовали мировые религии, в том числе христианство и ислам, «для
испытания вер», в частности, чтобы проведать, какая из них сподручнее
для развязывания агрессивных столкновений, войн. Известны, например,
сообщения и даже довольно детальные рассказы о таких посольствах из
Киевской Руси. Они содержатся в сочинениях среднеазиатского
врача-естествоиспытателя Шарафа аз-Замана Тахира Мервези XI-XII веков
и известного персоязычного литератора Мухаммеда Ауфи, служившего при
дворе самаркандских Илекханов в первой половине XIII века, а также в
русской Лаврентьевской летописи начала XIV века под годами 6494 и 6495
(986-987)[Sharaf al-Zaman Tahir Marvazi on China, the Turks and India.
L., 1942; Ауфи M. Джавами аль-хикаят ва лавами ар-риваят. Тегеран,
1335 г. х. (1956); Летопись по Лаврентьевскому списку, 3-е изд. Спб.,
1897; Бартольд В.В. Сочинения. М» 1963, т. 2, ч. 1, с. 805-858;
Толстов С.П. По следам древнехорезмийской цивилизации. M.- Л., 1948,
с. 256-262.].
В повествованиях подобного характера, даже сочиненных в

сравнительно недавнее время в мусульманской среде, особое значение
придавалось наличию в числе почитаемых в исламе лиц, удостоенных
прозвания аль-фатих, то есть «завоеватель», а также гази — борец за
веру и т. п. Ссылались при этом на Коран, где под прозвищем
«Зу-ль-Карнайн», то есть «владелец двух рогов», «двурогий» (в смысле
«обладатель символа божественного могущества»), почитается в качестве
пророка знаменитый полководец и государь древности Александр
Македонский (Искандер). Легенда о нем, изложенная в Коране (18:82-97),
во многом перекликается с сирийским сказанием об Александре
Македонском, относимым к VI-VII векам, то есть ко времени, близкому к
годам составления Корана[Horovitz J. Koranische Untersuchungen.
Berlin-Leipzig, 1926, S. 111-113; Пигулевская H. Сирийская легенда об
Александре Македонском. — Палестинский сборник. Вып. 3 (66). M.-Л.,
1958, с. 75-97; Климович. Л. Из истории литератур Советского Востока.
M., 1959, с. 54-77; его же. Наследство и современность, 2-е изд. M.,
1975, с. 276-295.].
В отношении деятелей римско-католической церкви к Корану и исламу
не раз проявлялись немалые колебания. Политические соображения порой
заслоняли теологические постулаты, оттесняли на задний план даже
обличительно-миссионерские задачи. Беспокоила, естественно, угрожающая
близость держав, где ислам стал государственным вероучением. Вспомним
обстановку: на юго-западе — Испания, Кордовский халифат, удельные
правители (мулюк ат-тава’иф) XI-XII веков, в Средиземноморье — все
государства Магриба, Северной Африки, многочисленные пиратские базы
(впрочем, не только мусульман, но и христиан), а с образованием
Османской империи да еще с падением не только Иерусалимского
королевства, но позднее и Константинополя, продвижением турок на
Балканы и в Центральную Европу, взятием ими Боснии и Герцеговины
создалась прямая угроза не только Греции, но и Италии, территориям
папы римского. И действительно, войска османского султана Мехмеда II в
1480 году предприняли завоевание Южной Италии. Турецкий флот пересек
пролив Отранто и взял одноименный город, где вырезал почти все мужское
население: «12 тыс. из 22 тыс. жителей… 800 человек, отказавшихся
принять ислам, были казнены, около 8 тыс. жителей из оставшихся в
живых было угнано в рабство»[Новичев А.Д. История Турции. Эпоха
феодализма (XIXVIII века). Л., 1963, т. 1, с. 50.]. Наступил момент,
когда вступления турок ожидали не только в Риме, но и в Париже…
За пять лет до захвата турками Отранто в Тревизо было
опубликовано обширное письмо-эпистола папы римского Пия II (1458-1464,
в миру Энеа Сильвио Пикколомини), сочиненное им на латинском языке еще
в начале 60-х годов XV века, менее чем через десять лет после падения
Константинополя.
Известно, что Пий II был в числе тех, кто мечтал об организации
шестого крестового похода. Он и «умер в 1464 г. на пути в Анкону,
куда… направлялся, чтобы благословить крестовый поход, который так и
не был собран»[Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 году. M.,
1983, с. 149.].
Эпистола Пия II показывает, как политические интересы главы
католической церкви заслоняли и оттесняли на задний план «великие
таинства» церкви, которую он незадолго до этого возглавил. Эта
эпистола трудно согласуется с утверждением современного английского
византиниста о том, что Пий II, «наверное, вполне искренно сокрушался»
по поводу того, что «всякий раз, когда дело доходило до конкретных
действий, Запад оставался пассивным»[Рансимен С. Падение
Константинополя в 1453 году, с. 149.]. Документ свидетельствует о
лицемерии и язвительности папы. «Достаточно одной малой вещи, — писал
наместник апостола Петра султану Мехмеду II аль-Фатиху, — чтобы ты
сделался могущественнейшим из всех живущих. Что за малая вещь?
спросишь ты. Ах, она у тебя под рукою, и найти ее нетрудно, и искать
далеко не надо, и во всякой местности она имеется: это — немножечко
воды для крещения, aquae раuxillum, quo baptizeris! Согласись на нее —
и мы тебя именуем императором греческим и всего Востока»[Цит. по:
Крымский А. История Турции и ее литературы. — Труды по востоковедению,
издаваемые Лазаревским институтом восточных языков. Вып. 28, А. М.,
1916, т. 1, с. 216.].
Трудно сказать, дошла ли эта эпистола Пия II до Мехмеда II, но
издавалась она не раз, в том числе в третьем приложении к латинскому
переводу Корана, вышедшему в Базеле в 1543 году в книге «Machumetis
Saracenorum principis uita ас doctrina omnis… et Alcoranum
dicitur…».
Сколь далеки были слова главы церкви от дум и чаяний
мирян-католиков, можно судить по тому, что когда Мехмед II вскоре
(1481) умер, «отравленный лечащим его врачом по поручению собственного
сына Баязида (Баязида II)»[Новичев А.Д. История Турции, т. 1, с. 51.
Последнее, впрочем, было в духе закона, изданного самим же Мехмедом II
в канун-намэ (кодексе законов) 1478 г.: «Тот из моих сыновей, который
вступит на престол, вправе убить своих братьев, чтобы был порядок на
земле». Естественно, однако, что столь чудовищный закон привел в
султанской среде лишь к еще большей сваре и коварству. Подсчитано, что
после Мехмеда II не менее 60 принцев Османского султаната в XVI и XVII
вв. окончили жизнь по воле их властвовавших братьев. Не избежал этого
и брат Баязида II — Джем, которого прочили в преемники Мехмеда II. В
возникшей между ними борьбе Джем вынужден был бежать раньше в Египет,
затем на остров Родос, после во Францию и Италию, где оказался в руках
папы римского Александра VI (Борджа), решившего извлечь из этого
выгоду. Он направил Баязиду послов с предложением либо содержать Джема
за 40 тысяч дукатов (венецианская золотая монета), ежегодно вносимых
султаном, либо умертвить за 300 тысяч дукатов. «Султан принял второе
предложение, и в 1494 г. по приказу папы Джем был отравлен в Неаполе.
Труп его был отослан в Бурсу, где похоронен со всеми подобающими как
сыну султана почестями» (там же, с. 70). Таков был нравственный облик
османского султана и папы римского — лиц, которые должны были являть
собой высший духовный образец и в то же время творивших суд и расправу
над миллионами мусульман и христиан и готовых на самые гнусные
преступления ради своих личных выгод.], то весть о его смерти вызвала
в католических кругах ликование. Те, кто ожидал близкого нашествия
Мехмеда II не только на Рим, но и на Париж, приветствовали его кончину
«благодарственными обеднями, молитвами, торжественными речами. На
острове Родосе, где недавнее нашествие султанского флота слишком
помнилось… вице-канцлер рыцарей-иоаннитов на общем собрании ордена
высказал сомнение, чтобы «такой преступный, такой зловонный, такой
свирепый труп», как Мехмеда II, мог быть принят землею; недавно все
слышали землетрясение, — ну, это и значит, что земля разверзлась и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

числе их жрецов уже был такой, «душа» которого побывала в загробном
мире, повидала рай и ад. «Сообщение» об этом «путешествии» содержалось
в «саримешхедской» надписи, сделанной в III веке на языке пехлеви близ
города Казеруна в Иране, где зороастризм тогда был государственным
культом. Значительная часть этой надписи теперь прочитана, найден и
наскальный рельеф, изображающий верховного зороастрийского жреца и
политического деятеля Ирана Кирдера, якобы совершившего это
«странствие»[Gignoux Р. L’inscription de Kartir a Sar Mashad. —
Journal Asiatique. P., 1968, t. 256, fasc. 3-4. p. 368-418. Имя Картир
исправлено на Кирдер в связи с его новым прочтением. См.: Народы Азии
и Африки, 1981, э3, с. 225.]. А в VI-VII веках в Иране же появилось
сочинение о другом подобном «путешественнике» — Арда-Виразе,
продиктовавшем писцу свои впечатления о загробном пребывании его
«души». Еще в прошлом и начале нашего века, когда появились первые
переводы этой «книги» («Ардай-Вираз-намак») на европейские языки, ее
начали истолковывать как один из источников «Божественной комедии»
Данте. Современный чешский исследователь пехлевийской литературы
Отакар Клима, впрочем, оговаривает, что «Книгу об Арда-Виразе» если и
допустимо сближать с «Божественной комедией», то исключительно по
сходству мотивов[Klima О. Awesta. — Rypka J. Iranische
Literaturgeschichte. Leipzig, 1959, S. 36.].
Сочинения с описанием путешествий в «потусторонний» мир и даже
принесенного из рая яблока, съев кусочек которого сорок монахов во
главе со своим настоятелем, а за ними и жители целого селения перешли
из христианства в ислам, появились еще в средневековье. Некоторые из
таких рассказов или притч затем включались даже в столь популярные
сказочные сборники, как «Книга тысячи и одной ночи» («Китаб альф лайла
ва лайла»). Таков, например, рассказ о мусульманине и христианке,
занимающий в русском переводе, сделанном с арабского оригинала, ночи с
412 по 416[См.: Книга тысячи и одной ночи. В 8-ми т. М., 1959, т. 4.].
Современная голландская исследовательница этот рассказ относит к
религиозным притчам суфийско-мистического характера. Позднее в странах
распространения ислама появились аргументированные и художественно
ценные произведения, разоблачавшие подобные «благочестивые» рассказы
мусульманских миссионеров. В числе их популярные и в наше время
сочинения разных жанров, написанные иносказательно или вполне
откровенно, в просветительских, вольнодумных и атеистических целях. Из
них назовем «Письма Хортдана из ада» («Хортданын джаханнам
мектублары») азербайджанского прозаика и драматурга Абдуррагима
Ахвердова (1870-1933) и сатирический рассказ «День страшного суда»
(«Киямат») узбекского писателя Абдуррауфа Фитрата (1886-1939)[Оба
произведения изданы и в русском переводе: Ахвердов А. Письма из ада.
Избранные произведения. М., 1960; Фитрат А. День страшного суда. М.,
1965.].
Характерной чертой многочисленных призывов Корана к вере в
посмертную участь, которая бывает двух родов — доброй и злой,
прекрасной и отвратительной, является то, что она мыслится как
воздаяние за земные дела людей; какова она будет — зависит от
поведения, поступков, убеждений, действий человека. В доисламских
культах арабов подобной веры в сколько-нибудь разработанном виде не
было. Из чужеземных религий это находим в той или иной мере в
христианстве и иудаизме и более четко — в зороастризме, которому
близки и некоторые картины потусторонней «жизни», нарисованные в
Коране. Для того чтобы арабы поверили в эти обещания, как видно из
Корана, проповедники его «истин» должны были приложить немало энергии.
Им прежде всего было необходимо убедить людей в том, что их постоянные
жизненные наблюдения, их опыт, свидетельствующие о том, что
распавшееся после смерти тело, смешавшееся с землей, рассеянное,
распыленное по песку и т. п., невозможно восстановить, неправильны.
Вот эти возражения, отраженные в Коране: «И говорят те, которые
не уверовали: «Не указать ли вам на человека, который возвещает вам,
что, когда вы разложитесь на куски, вы окажетесь в новом творении?
Измыслил он на Аллаха ложь, или в нем одержимость?» (или: «в нем
джинны», бесы, демоны. К., 34:7-8). Не случайно к таким сомнениям,
даже спустя многие столетия, вынуждены возвращаться подновители, или,
как их теперь принято называть, «реформаторы» или «модернизаторы»
ислама.
Уже шейх Мухаммед Абдо (1849-1905), бывший главным муфтием
Египта, утверждал в основанном им журнале «Аль-Манар» («Маяк»),
выходившем в Каире с 1898 года на арабском языке, что «бог не для того
создал свою книгу (Коран), чтобы в ней научным образом объяснять факты
и явления природы»[Аль-Манар. Каир, т. XII, с. 486.]. По Абдо, если в
Коране и говорится о явлениях природы, то лишь с целью указать людям
на совершенство и чудеса ее создания и на мудрость творца[Там же, с.
815.]. Поэтому, как верно отметил венгерский исламовед И. Гольдциер,
согласно шейху Абдо, «не нужно создавать себе какого-либо соблазна,
если то или иное выражение, где Коран говорит о явлениях природы, не
соответствует научным воззрениям (например, синева небес) «[Goldziher
I. Die Richtungen der islamischen Koranauslegung. Leiden, 1920, S.
351.].
Подобным образом другой мусульманский реформатор — Мухаммед Рашид
Рида (1865-1935) в том же журнале «Аль-Манар» писал, что из Корана
надо извлекать моральные и политические уроки, а не исторические
факты. Ту же мысль он повторил и в своей сводной работе —
двенадцатитомном «Толковании» Корана «Тафсир аль-Куръан аль-карим».
Если, например, в Коране сказано, что некто, «кто проходил мимо
селения», разрушенного «до основания» (2:261), высказал сомнения в
возможности воскрешения мертвого, воссоздания того, что уничтожено,
стерто с лица земли, то, по Рашиду Риде, напрасно искать, где это
произошло — в Иерусалиме, Иерихоне или где-либо еще[Cм.: Рашид Рида M.
Тафсир аль-Куръан аль-карим. Каир, т. III, с. 49.]. Важно лишь принять
как истину смысл заключенного тут поучения Корана.
Таким заявлениям авторов нового толкования Корана нельзя отказать
в известной логичности. Но они вызваны тем, что текст Корана, в
течение веков выдававшийся за непререкаемый источник сведений о
природе и обществе, не выдерживает научной критики.
Интересно вместе с тем, что новый истолкователь Корана, книги

которого и в наши дни широко используются модернистами ислама, взял в
пример стих, уже в средние века вызывавший сомнения. Еще в
«Толковании» («Тафсир аль-Куръан») историка ат-Табари (838-923)
указывалось на бесполезность попыток установить, кого имеет в виду
Коран в 261-м аяте 2-й суры. Но ат-Табари действительно не мог
пренебречь исламской традицией, по которой, как писал Бируни,
некоторые события из истории Халифата якобы ожидались с завершением
столетия, «к концу которого Аллах оживил «обладателя осла»,
упоминаемого в конце суры «Корова»[Бируни Абу Рейхам. Избранные
произведения, т.1, с. 142], то есть 2-й суры Корана.
Говорится же здесь о том, как некто «препирался с Ибрахимом» — с
мусульманским пророком, которого принято соотносить с библейским
патриархом Авраамом. Желая одержать верх в споре, Ибрахим прибег к
доказательству от противного, то есть к приведению к нелепости
допускаемого возражения противника. «Сказал Ибрахим, — читаем в
Коране: — «Вот Аллах выводит Солнце с востока, выведи же его с
запада». И смущен был тот, который не верил…»
Как видим, чтобы возвысить Аллаха и его пророка, Коран требует от
своего неназванного противника невозможного — нарушения непреложного
закона природы, по которому Солнце восходит с востока, — закона,
произвольно приписываемого тому же Аллаху!
Подобный характер носят в Коране и возражения усомнившемуся в
том, сможет ли Аллах оживить то, что давно умерло. Тогда, согласно
Корану, милосердный Аллах умертвил самого сомневавшегося «на сто лет,
потом воскресил. Он сказал: «Сколько ты пробыл?» Тот сказал: «Пробыл я
день и часть дня». Он сказал: «Нет, ты пробыл сто лет! И посмотри на
твою пищу и питье, оно не испортилось. И посмотри на своего осла…
посмотри на (оставшиеся от него. — Л.К.) кости, как мы их поднимаем, а
потом одеваем мясом…».
Таким образом, истолкование реформаторами этого места Корана не
задевает существа изложенного в нем фантастического сказания.
Напротив, под прикрытием рассуждений о том, что Коран не источник для
извлечения сведений по истории и географии, оно выводит из числа
объектов, подлежащих научной критике, именно те места в Коране,
которые прямо или косвенно не раз подвергались критическому
рассмотрению в трудах выдающихся представителей науки, в том числе в
странах распространения ислама. Еще философ и ученый-энциклопедист Абу
Наср ибн Мухаммед аль-Фараби (870-950), известный под прозвищем Второй
учитель (после Аристотеля), приведя в качестве примера рассуждения
Лукреция Кара (I век до н. э.): «Смерть не есть что-нибудь
соответствующее тому, что у нас имеется»[В тексте оригинала выражение
«то, что у нас имеется» — чрезвычайно содержательно. Оно означает:
«то, о чем мы думаем», «то, что мы представляем», «то, что мы
чувствуем».], писал: «Этот вывод не вытекает только из этого
высказывания. В действительности это выводится из следующего: «То, что
разлагается, не соответствует тому, что у нас имеется». И не только из
него. Если это высказывание правильно, то его изменяют так: «Если это
так, тогда то, что разлагается, не соответствует тому, что у нас
имеется, так как то, что разлагается, не ощущает. Если это так, тогда
то, что разлагается, не чувствует. А смерть это то, что разлагается.
Значит, смерть не чувствует»[Аль-Фараби. Логические трактаты.
Алма-Ата, 1975, с. 426.]. Так и в этом вопросе еще в средние века
ученые Востока и Запада дополняли друг друга, служили прогрессу.
О том, что критика подобных взглядов в Коране остается
небезразличной для многих, говорит и тот факт, что к ней и во второй
половине XX века обращаются видные писатели стран современного
Востока. Прогрессивный иранский прозаик Садек Чубак (род. в 1916 г.)
осветил эту тему в одном из эпизодов своего романа «Камень терпеливый»
(«Санге сабур», в русском переводе «Камень терпения»; впервые издан в
Иране в 1967 г., 2-е издание — в 1973 г.). В этом романе фантастика,
которой автор вуалирует ожидание общественных перемен теми, кто был
убежден, что нависшая над Ираном черная ночь монархии Пехлеви не может
длиться бесконечно, одновременно служит свободолюбивой критике
догматики ислама.
Прибегнув к аллегории, автор использует вероучения разных течений
ислама, опирающихся на Коран, в котором содержится осуждение
сомневавшегося в том, что можно воскресить мертвого, тело которого
превратилось в прах. Герой романа бедный учитель Ахмед-ага переезжает
и взял с собой паучиху, которую он нежно называет Асейд Молуч. Однако
по дороге стеклянная банка, в которой находилась паучиха, была разбита
полицейским. Паучиха, оставшаяся живой, промолвила: «Потерпи до тех
пор, когда Эсрафил затрубит в свою трубу (то есть когда ангел Эсрафил,
иначе Исрафиль, звуком своей трубы известит о наступлении «часа» —
конца мира и воскресения мертвых. — Л.К.)… Осталось ждать недолго.
Несправедливость полонила весь мир. Не завтра, так послезавтра ты
услышишь его трубный глас»[Чубак Садек. Камень терпения. М., 1981, с.
164.].
Как в волшебной сказке, подала голос и банка. Язык ее, как и
паучихи, вполне соответствует времени написания романа. «Все молекулы
моего существа составляли одно целое, — пожаловалась банка. — Я была
красива. Я сверкала. А теперь не найдется никого, кто бы мог собрать
нас всех и скрепить в первозданном виде. Мы только-только успели
сдружиться. Итак, все кончено…»[Там же, с. 163.] Однако речь банки
встречает ядовитую критику паучихи. «Нет, — сказала она, — конец еще
не наступил. Теперь надо терпеливо ждать, когда затрубит Эсрафил, и
тогда все молекулы твои со всех концов вселенной поднимутся в воздух и
воссоединятся друг с другом, как с магнитом. И снова ты станешь такой,
какой была в первый день. Бестолочь! Оказывается, ты не мусульманка и
в загробном мире ничего не понимаешь…»[Там же, с. 163-164.]
Говоря так, паучиха причудливо соединяет мысли, близкие
исмаилизму — крупнейшей и старейшей шиитской секте, сохраняющей веру в
метемпсихоз — посмертное переселение человеческих душ, в том числе в
животных, растения, камни и т.п., с заключенной в Коране (2:262;
75:3-4) попыткой посрамления того, кто не верил в возможность
воскрешения истлевшего, распавшегося, разбросанного в разных местах.
Не только неверный, препиравшийся с пророком Ибрахимом, сомневался в
возможности такого «воскрешения», но и сам Ибрахим для «успокоения»
своего сердца попросил господа продемонстрировать ему подобное. И
тогда Аллах сказал ему: «Возьми же четырех птиц, собери их к себе,
потом помести на каждой горе по части их, а потом позови их: они
явятся к тебе стремительно…» (К., 2:262). Демонстрируя
«несостоятельность» этого сомнения, Коран прибегает и к излюбленному
его составителями штампу восхваления Аллаха, для которого ничто не

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45