Рубрики: РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

книги про религию

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

пытается примирить их с новейшими данными науки. Учение о семи
«небесных сводах» или о Земле как плоскости, а не шарообразном
(эллипсоидном) небесном теле соответствует представлениям древнего
человека.
Наука давно распростилась с наивными взглядами, по которым Земля
и вся окружающая нас природа, Вселенная, имела своего «творца».
Материя и энергия, все то, из чего состоят земные и небесные тела,
весь мир, вечны и неуничтожимы, никем и никогда не были созданы.
Вселенная вечна и бесконечна, она непрерывно развивается по своим
естественным законам.
Мало чем могли дополнить представления Корана и данные
средневекового мусульманского предания, Сунны, хадисов и ахбаров, а
также тафсира. В одном из изречений (хадисов), приписываемых пророку
Мухаммеду (содержится у Ибн аль-Факыха, IX в.), приведены, например,
такие сведения о «мироздании»: «Земля (держится) на роге быка, а бык
на рыбе, а рыба на воде, а вода на воздухе, а воздух на влажности, а
на влажности обрывается знание знающих»[Полностью хадис см. у И.Ю.
Крачковского (Избранные сочинения. М., 1957, т. 4, с. 50). Этот хадис
повторяли в разных вариантах и авторы позднейших сочинений, например
Таджуддин (Рисоля-и азиза. Казань, 1850, с. 12). Кстати, рыба, на
которой якобы держится Земля, названа была в хадисе Яудя, Ягудя, то
есть именем, совпадающим с русским сказочным «чудо-юдо рыба кит».].
В действительности, уже в средние века «знание знающих» на таких
сказках не «обрывалось». Им и в то время была понятна легендарность
рассказов о сотворении неба и Земли в шесть дней, о быке и рыбе, на
которых якобы покоится Земля, и т.п., и они настойчиво искали ответы
на вопросы о том, как устроен и откуда возник мир, в котором жили
люди.
Как на Востоке, так и на Западе пытливые люди спрашивали: если
бог создал небо и Землю в шесть дней, то что же он делал до того
времени? Основоположник одного из направлений христианства —
протестантизма — Мартин Лютер в XVI веке будто бы ответил на такое
сомнение: бог сидел в лесу и резал прутья для наказания интересующихся
этим вопросом. В исламе на это откликается легенда, по которой некая
Мануса из Тарсуса, которой явились изъявившие покорность Мухаммеду
духи — джинны, на вопрос: «Где господь был до того, как он сотворил
небо?» — отвечала: «На светозарной рыбе, которая плавала в
свете»[Sprenger A. Das Leben und die Lehre des Mohammad. Berlin. 1862,
Bd. II. S. 247. Anm. 2.]. Но откуда взялся тогда свет и плавающая в
нем рыба, да и сам господь? Судя по произведениям средневековой
литературы, такие вопросы вставали перед людьми уже в те времена.
Известный таджикский писатель и путешественник Насир Хосров (1004
— после 1072) вспоминал в «Книге путешествия» («Сафар-намэ») о
следующей беседе, бывшей у него в городе Каин в 1052 г. с Абу Мансур
Мухаммед ибн Дустом — человеком, который, как говорили, обладал
познаниями «во всех науках».
«Он задал мне такой вопрос: «Что ты скажешь, есть ли какая-нибудь
материя за пределами небесного свода и звезд?»
«Материей, — ответил я, — условились называть только то, что
находится под этим небесным сводом, все остальное же нет…»
«А как ты скажешь, — спросил он, — есть ли за пределами этих
сводов что-нибудь нематериальное?»
«Неизбежно, — ответил я, — ибо, поскольку наблюдаемый мир
ограничен, пределом его условились считать свод сводов. Пределом же
называют то, что отделяет одно от другого. Следовательно, приходится
сделать вывод, что нечто, находящееся за пределом небесного свода,
должно как-то отличаться от того, что находится в его пределах».
«Так, — продолжал он, — если разум заставляет признать, что
существует это нечто нематериальное, то есть ли у него, в свою
очередь, предел? Если есть, то до каких пор оно простирается? Если же
нет, то каким образом безграничное может быть преходящим?»
О таких вещах мы толковали некоторое время между собой.
«Все это чрезвычайно смущает меня», — молвил он.
Я заметил: «Кого это не смущало?..»[Насир-и Хусрау. Сафар-намэ.
Книга путешествия. М.-Л., 1933]
Характерно также то, что герои поэмы «Искандер-намэ» всемирно
известного поэта и мыслителя Низами (ок. 1141 — ок. 1209), обсуждая
вопрос о происхождении мира, ищут на него ответ в соображениях ученых
и мыслителей стран Востока и Запада, а не в религиозных книгах.
Абу Али ибн Сина (Авиценна) считал, что в мире царит естественная
закономерность, не нуждающаяся в участии «божественного провидения».
Мир, по Ибн Сине, материален, вечен и существует в силу непреложной
необходимости. Исследуя вопросы происхождения гор и окаменелостей, Ибн
Сина, приняв во внимание то, что было высказано по этому поводу рядом
ученых древности, в своем энциклопедическом труде «Книга исцеления»
(«Китаб аш-шифа») приходит к выводу, что горы произошли естественным
путем.
Начиная со среднеазиатского астронома и географа Ахмеда Фергани
(IX в.), передовые ученые стран распространения ислама все с большей
определенностью говорили о сферичности или шаровидности Земли и ее
месте среди других небесных тел. Так, арабский математик и астроном
аль-Баттани (852-929) писал: «Земля кругла, ее центр (марказуха) среди
небесной сферы, а воздух окружает ее со всех сторон, сравнительно с
орбитой знаков зодиака, она вроде точки по своей малости»[Цит. по:
Крачковский И.Ю. Избранные сочинения. М.-Л., 1957, т. 4, с. 101.].
Эти выводы завоевывались в борьбе против схоластики, одной из
опор которой являлся Коран. Именно поэтому гениальный ученый хорезмиец
Абу Рейхан Бируни (973 — ок. 1050), указывая, что «шарообразная форма
для Земли есть естественная необходимость»[Бируни Абу Рейхан.
Избранные произведения. Ташкент, 1963. т. 2, с. 249.], критиковал тех,
кто отвергал этот научный взгляд. «Если бы Земля не была круглой… —
цитировал он труд индийского ученого, — день и ночь не были бы
различными летом и зимой, и положения (небесных. — Л.К.) светил и
линии их вращения не были бы такими, какими их находят»[Там же, с.
247.].
Рассказывая о преданиях древних индийцев, по которым «прежде всех
вещей была вода», начавшая «пениться, и из нее появилось что-то

белое», из чего «создатель сотворил яйцо Брахмы» (причем, по одной
версии, когда «яйцо раскололось», то «одна из двух его половин стала
небом, а другая — землей», из обломков их образовались дожди), Бируни
критиковал Коран. Имея в виду 9-й аят 11-й суры Корана, где сказано об
Аллахе: «И он тот, который создал небеса и землю в шесть дней, и был
его трон на воде…», ученый писал: «А теория индийцев о существовании
воды раньше всего сотворенного основана на том, что именно благодаря
воде сцепляются все мельчайшие частицы, растет все растущее и держится
жизнь во всяком одушевленном существе. Следовательно, она есть орудие
и инструмент творца, когда он хочет творить [что-либо] из материи. И
подобное этому сказано в откровении (в Коране. — Л.К.) в словах
Аллаха…» «И был его трон на воде». Все равно, относить ли это,
исходя из прямого значения, к определенному телу, которое Аллах назвал
таким именем и повелел почитать, относить ли его к истолкованию
[скрытого значения] через «царство» или что-либо подобное, смысл
[получается] один: в то время, помимо Аллаха, не было ничего, кроме
воды и его трона. Если бы наша книга не ограничивалась учениями одной
религиозной общины, мы привели бы [примеры] из учений религиозных
общин, существовавших в древности в Вавилоне и вокруг него, которые
походят на рассказы об этом яйце, но еще более нелепы»[Бируни Абу
Рейхан. Избранные произведения, т. 2, с. 215.].
Бируни был глубоко прав, сравнивая взгляды разных народов, находя
между ними общие черты и высказывая свое к ним отношение. Да, уже к
его времени такие представления о Вселенной и Земле не выдерживали
испытания временем.
Наивно было бы, однако, полагать, что столь несхожие взгляды на
мир могли мирно уживаться. Этого не было как на Востоке, так и на
Западе. Не случайно в средние века возникло учение о двойственности
истины, согласно которому истинное в философии может быть ложным в
теологии и наоборот. Конечно, этот тезис не был выражен в столь
категоричной форме. Однако важно уже то, что допускалась возможность
сосуществования по тому или другому вопросу двух «истин». К этой мысли
ученые и философы подходили исподволь, и едва ли не главное, что их
приблизило к ней, — это разногласия, которые они обнаруживали, трудясь
над той или иной проблемой науки, уже в самом подходе и толковании ее
в сочинениях науки и религии и, применительно к исламу, в Коране.
Еще основоположник арабской философии Абу Йусуф Йакуб аль-Кинди,
живший в IX веке, не случайно противопоставлял «истины», выдававшиеся
богословием за высшее знание, тому, что получено в результате
кропотливого анализа, научного познания. В «Трактате о количестве книг
Аристотеля и о том, что необходимо для усвоения философии» аль-Кинди
отделяет науку от того, что называется «божественным знанием», но «не
требует ни исканий, ни трудов, ни человеческой сообразительности, ни
времени»[Цит. по: Избранные произведения мыслителей стран Ближнего и
Среднего Востока IX-XIV вв. М., 1961, с. 46.].
Одновременно мыслители того времени искали легальную возможность
спокойного исследовательского труда, желали избавиться от подозрений и
преследований со стороны духовных ретроградов и поддерживавшей их
феодальной администрации.
В условиях господства духовного сыска ученые ищут «легальные»
формы ухода от преследований за вольнодумство, от упреков в том, что
они, например Абу Рейхан Бируни, считают возможным не ссылаться в
своих трудах на аяты Корана как непререкаемый авторитет, научный
довод. Богословы не могли не видеть, что великий хорезмиец хотя и не
был атеистом, но стремился отделить науку от религии. В своей «Индии»,
исследуя взгляды индийцев на созвездие Большой Медведицы и то
значение, какое придается ему при составлении долговременного
календаря, он отмечал, что допускаемые при этом разнобой и ошибки
«проистекают из недостаточного применения математики… и смешения
научных вопросов с религиозными преданиями»[Бируни Абу Рейхан.
Избранные произведения, т. 2, с. 343.].
В XII веке арабский философ Ибн Рушд (Аверроэс) пишет особое
«Рассуждение, выносящее решение относительно связи между религией и
философией» — своего рода исповедь наболевшего сердца, охваченного
желанием обеспечить себе и другим ученым условия для объективного
исследования духовной жизни. Он предлагает даже своего рода
«компромисс»: «Всякий раз, когда выводы доказательства приходят в
противоречие с буквальным смыслом вероучения (считать, что. — Л.К.),
этот буквальный смысл допускает аллегорическое толкование…»[Первый
русский перевод с арабского языка этого «Рассуждения…» приложен к
книге переводчика: Сагадеев А.В. Ибн-Рушд (Аверроэс). М., 1973, с.
169-199.] Однако и такое предложение философа не изменило отношения
духовных цензоров к его выдающимся трудам. Вскоре после написания
«Рассуждения…» кордовский халиф Абу Йусуф Йакуб повелел по настоянию
духовенства выслать Ибн Рушда из Кордовы, а его произведения предать
сожжению.
Преследование Ибн Рушда не являлось чем-то исключительным при
власти халифов. Его старший современник выдающийся арабский философ,
врач и естествоиспытатель Ибн Баджа в 1138 году был отравлен в тюрьме
в Фесе (Марокко) как вольнодумец, «еретик», учивший о вечности
Вселенной, «не нуждающейся ни в чем постороннем», то есть и во
вмешательстве всевышнего. Преследования и казни ученых, конечно,
вредили прогрессу, но не могли остановить поступательного движения
знания, науки.
Если богословы выдавали Коран за произведение, кроме которого, за
исключением преданий о пророке, лучше ничего не читать, то ученые
понимали, что такое истолкование священных книг — помеха развитию
науки. Для дальнейшего подъема экономической и культурной жизни
Халифата как на Востоке, так и на Западе — от Машрика до Магриба —
было необходимо развитие естественных наук, философии, медицины,
техники, городского строительства, мореплавания и т. п. Знаменитый
арабский мыслитель, историк и социолог Ибн Хальдун (1332-1406), желая
помочь прогрессу стран распространения ислама, писал, что «ограничение
обучения одним Кораном приводит к недостаточному владению языком
вообще, так как овладение языком Корана недостаточно для владения
языком наук и книг, написанных в настоящее время». Он отмечал, что
лица, занимающиеся кораническими науками, оказываются наименее
подготовленными к решению вопросов государственного управления.
«Причина этого в том, что они привыкают к умозрительному мышлению,
погружены в свои науки и оторваны от действительного мира и чувственно
воспринимаемых вещей. Все их законы и правила не перестают быть
книжными и существуют только в уме, но не соответствуют жизни». Совеем
иное положение, продолжал Ибн Хальдун, в действительном знании,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

выдающихся за священные, возможно правильно оценить прошлое, настоящее
и будущее человечества.
В борьбе за мир и прогресс, против ядерной угрозы объединяют свои
силы все люди земли, независимо от их цвета кожи, национальности,
религиозных убеждений или атеистических взглядов.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

«для людей имамом».
Однако и среди мусульманских богословов появились истолкователи,
не удовлетворявшиеся такой подменой. Из них шейх-уль-ислам аль-Хамиди
подыскал «обоснование» 121-му аяту 16-й суры в том, что якобы лишь об
Ибрахиме, соединявшем в себе превосходные добродетели многих, можно
сказать, что он один будто был «некоторого рода обществом» — «бер
джемагат булды»[Аль-Хамиди. Куръан тафсири. Казань, 1907, т. 1, с. 499
(на татарском яз.).].
Переводчики Корана на русский, немецкий и другие европейские
языки, как правило, продолжали следовать за основной мусульманской
традицией. И у Саблукова и у Крачковского написано: «был имамом».
Саблуков, правда, готовил особое пояснение слова «уммят (уммятан)» для
второго выпуска Приложений к переводу Корана, оставшегося
неопубликованным, а Крачковский указал в примечании другие переводы и
исследования, и в их числе критическую работу проф. Е.А. Малова
(1835-1918), о котором в «Очерках по истории русской арабистики» писал
как об «основательном знатоке татарского и арабского
языков»[Крачковский И.Ю. Избранные сочинения, т. 5, с. 129.]. Более
определенно примечание к новому изданию немецкого перевода Макса
Геннинга, где сказано: «Другое чтение: eine Gemeinde (umma)»[Der
Koran. Aus dem arabischen Ubersetzung von Max Henning. (Reclams
Universal Bibliothek, Bd. 351), 1968, S. 259.], то есть община,
общество, приход; по-арабски умма — народ. Так, истина, преодолевая
клерикальную традицию, медленно, но настоятельно пробивает путь к
широкому читателю.

О догмате несотворенности Корана

Философия, история, филология, медицина и точные науки,
развивавшиеся в средние века в Халифате, получили широкое признание
далеко за его пределами. Теперь, после крушения колониальной системы
империализме и образования на ее развалинах ряда самостоятельных,
суверенных государств Азии и Африки, играющих все более заметную
политическую и экономическую роль в современном мире, об этом факте
заговорило и исламоведение Запада.
Называя по признаку литературного языка и письменности культуру,
науку и технику всех народов Халифата арабской и произвольно сужая
понятием «ислам» весь их многогранный образ жизни, английский
исламовед Уильям Монтгомери Уотт пишет: «Когда арабские исследования,
арабская мысль, арабские сочинения предстают в полном объеме,
становится ясно, что без арабов европейская наука и философия не
смогли бы развиваться такими темпами. Арабы были не просто
передатчиками, но подлинными носителями греческой мысли. Они не только
сохранили живыми науки, которые постигли, но и расширили их диапазон.
Когда около 1100 г. европейцы стали серьезно интересоваться наукой и
философией своих врагов сарацинов (от арабского «шаркин» — восточных;
имеются в виду арабы, турки, иранцы, народы Северной Африки. — Л.К.),
эти науки были в расцвете. Европейцам пришлось учиться у арабов всему,
что было возможно, прежде чем они смогли двинуться вперед»[Монтгомери.
Уотт У. Влияние ислама на средневековую Европу. М., 1976, с. 65.].
Еще на грани VIII-IX веков, отмеченных значительным оживлением
экономической и культурной жизни Халифата, в нем возникают и получают
распространение передовые для своего времени идейные течения,
сторонники которых разрабатывают учения, приходившие в противоречие со
взглядами суннитских ортодоксов схоластов. Они знакомятся с
выдающимися творениями древней науки и литературы, в том числе с
сочинениями Аристотеля и других мыслителей древних Греции, Ирана,
Индии, переводят их, в меру сил и возможностей развивают свою
философскую, научную мысль. В числе сторонников таких позитивных
течений находились люди, получившие название мутазилитов (от арабского
«му’тазила» — удаляющиеся, отделяющиеся, обособившиеся), которые очень
рано были втянуты в догматические споры, в том числе о сотворенности
или несотворенности Корана. В Халифате о них говорили как о «людях
справедливости и единства» (бога) — «ахль альадль ва-т-таухид».
Согласно мутазилитам, Коран сотворен Аллахом, а допущение
извечности и несотворенности этой книги равносильно наделению ее
свойствами бога или, иначе, признанию наряду с Аллахом второго бога.
Мутазилиты толковали Коран во многом аллегорически, своих же
противников — суннитских богословов-ортодоксов — именовали
двоебожниками, сопоставляли их взгляды с учением христиан об Иисусе
Христе и его «единосущности» богу. Согласно доводам
теологов-мутазилитов, этим самым ортодоксы-сунниты нарушают принцип
ислама — «асль ат-таухид» — «корень признания единства» Аллаха.
Как сторонники умеренно-рационалистического течения в исламе,
мутазилиты вскоре нашли поддержку со стороны аббасидского халифа
Мамуна (813-833), сурового феодального правителя, проявлявшего интерес
к науке и литературе. Учение мутазилитов, признававшее свободу
человеческой воли, как и воли ангелов и Иблиса — дьявола, считавшее,
что Коран не извечен и является всего лишь одним из творений Аллаха,
отрицавшее антропоморфизм Аллаха, стало при Мамуне официальным,
обязательным, государственной доктриной. Инакомыслящих преследовала
своего рода мусульманская инквизиция — михна, для многих оказавшаяся
тяжелейшим испытанием (таково и буквальное значение этого слова).
Михна свирепствовала, лишь изредка несколько ослабляя свою изощренную
суровость. Это относится, в частности, ко времени правления двух
преемников Мамуна — халифов Мутасима и Васика, и была уничтожена лишь
в правление халифа Мутаваккиля (847-861), когда учение мутазилитов
было отвергнуто, объявлено еретическим. Тем не менее мутазилитами,
пытавшимися примирить ислам с некоторыми положениями античной
философии, были высказаны смелые для того времени мысли о Коране,
оставившие положительный след в истории общественной мысли Востока.
Однако было бы несправедливо умолчать о том, что критика взглядов
мусульманской суннитской ортодоксии велась видными представителями
общественной мысли Халифата задолго до возникновения мутазилитской
«ереси». Так, известный поэт Башшар ибн Бурд (убит в 783 г.) на
многолюдном собрании в Басре, выслушав стихотворения современных ему
поэтов, сказал о некоторых из них: «Эти стихи лучше любой суры

Корана». А младший современник Башшара ибн Бурда арабский поэт
Абу-ль-Атахия (ок. 750-825) не только не признавал несотворенности
Корана, но считал, что некоторые из его собственных стихотворений по
своим качествам намного выше коранических сур.
В IX веке с резкой критикой Корана как литературного памятника
выступил арабский мыслитель и литератор Ибн ар-Равенди, примыкавший
раньше к мутазилитам, а затем разошедшийся с ними и написавший против
них несколько сочинений. «…Он порвал не с одним му’тазилизмом, но и
с исламом в целом, подвергнув резкой критике достоинства Корана как
литературного памятника. Его анализ направлялся и на сущность
догматики вообще всех откровенных религий: в явлениях видимого мира он
не мог усмотреть подтверждения мудрости или справедливости его творца.
При таком необычном для мусульманской среды содержании его
произведений вполне понятна их литературная судьба. Они до нас
непосредственно не дошли и только по отрывочным упоминаниям
опровергавших его врагов можно составить некоторое представление,
конечно, принимая во внимание искажающую призму полемики»[Крачковский
И.Ю. Забытый источник для характеристики сочинений Ибн ар-Равенди. —
Доклады АН СССР. Серия В, 1926, с.71.]. Так, сохранилось его
утверждение, что «у проповедника Актама ибн ас-Сайфи можно найти куда
более изящную прозу, чем в Коране»[Мец А. Мусульманский Ренессанс, с.
280.].
Вопреки стараниям ретроградов, вольнодумные мысли Ибн ар-Равенди
не угасли. Существует мнение[Massignon L. La passion d’al-Halladj,
martyr mystique de l’Islarn. I. P., 1922, p. 148; Крачковский И.Ю.
Забытый источник для характеристики сочинений Ибн ар-Равенди, с. 74.],
что именно его творчество вдохновило арабского поэта и мыслителя
Абу-ль-Аля аль-Маарри на создание в 1033 году вольнодумного «Послания
о прощении» («Рисалат аль-гуфран») — «остроумнейшей пародии на
традиционные мусульманские описания загробной жизни»[Крачковский И.Ю.
Избранные сочинения. М.-Л., 1956, т. 2, с. 300.]. А в числе
пародируемых в ней представлений первое место занимают те, что
опираются на Коран. Уже отмечалось, что Абу-ль-Аля не отдавал
предпочтения ни одной религии. Так же он относился и к их священным
писаниям. Еще в своем обширном стихотворном цикле «Обязательность
необязательного» («Аль-Лузумийят») Абу-ль-Аля писал: «Вера и
неверие… предания, которые преемственно повествуются… Коран, текст
которого тщательно изучается… Библия[Допустимо и другое чтение:
«…Книга откровения (Коран), которая выставляется как авторитет, и
Пятикнижие…» и т. д.]… евангелия… У каждого народа есть своя
ложь, в которую, однако, люди свято веруют. Может ли после этого
какой-либо народ хвалиться, что он идет путем праведным?»
«Обязательность необязательного», как и другие лучшие
произведения Абу-ль-Аля, направлено к прославлению разума, без
которого невозможен осмысленный труд, свершение человеком возвышающего
его дела, подлинной славы и смысла его существования. Люди, по словам
поэта, равны безотносительно к тому, какому роду, племени, народу они
принадлежат.

Пусть знатный хашимит[Хашимит, то есть араб из рода хашим племени
курейшитов, к которому принадлежал пророк Мухаммед.] не похваляется
Перед человеком из племени берберов[Берберы — группа народов в
Северной Африке, Центральном и Западном Судане.].
Истиной клянусь, что халиф Али
Равен в глазах жизни его рабу Кандару.

(Перевод Б.Я. Шидфар)

И еще:

Добро — это не пост, из-за которого истаяло тело
того, что его соблюдает.
Это не молитва и не власяница, надетая на тело,
Добро — это когда ты отбросишь в сторону зло,
Когда ты, отряхнувшись, выбросишь из сердца злобу и
зависть.
Верблюды и овцы не перестают дрожать от страха,
Боясь, что их растерзают, — ведь неверно, что лев
стал отшельником.

Абу-ль-Аля обеспокоен жестокостью, суровыми нравами феодального
общества, в котором прошла его жизнь. Он был противником тех, кто
мирился с невежеством и насилием, оправдывая их отсталостью,
предрассудками, мистикой, взглядами разных течений и толков ислама и
других религий. Мрачность окружающего, однако, тяжело ранила его:

Я вижу, как нескончаем бред, которым всякая община
Наполняет свои извлечения и комментарии.

И все же, ослепнув в детстве после изнурительной болезни, живя
скромно, травимый ретроградами (из них богослов Ибн аль-Джаузи даже
спустя более столетия после кончины Абу-ль-Аля в сочинении «Козни
дьявола» пропел хвалу высшей силе, лишившей будущего поэта зрения!),
он сохранил жизнелюбие, гуманность, оптимизм. В продиктованных им
стихах читаем:

Из грязи создал господь человека,
Не говорите же, что он погряз в грязи…

А то, что в условиях отсутствия книгопечатания эта живая, мудрая,
свободолюбивая, вольнодумная поэзия сохранилась, — хотя, к сожалению,
не полностью, — свидетельство того, что и в темную ночь средневековья
у нее было больше друзей, чем недругов. Они ценили откровенное яркое
слово Абу-ль-Аля и тогда, когда он писал прозой, ценили его не всегда
легкие для чтения «Послания» — «о прощении» и «об ангелах», где, дабы
усыпить бдительность духовных цензоров — мухтасибов, сбить их с толку,
он вынужден был прибегнуть к приему самоуничижения. Современный
биограф сообщает, что о смерти Абу-ль-Аля сразу же узнали его ученики
и почитатели в разных странах. Арабский писатель и ученый, автор
биографического «Словаря литераторов» Якут (Йакут, 1178 или 1180-1229)
рассказывает, что риса[Риса (марсийя) — траурная элегия, род поэмы в
память усопшего, поэтический реквием.] на его смерть написали 84
поэта, а его могилу (в небольшом сирийском городе Мааррат-ан-Нумане,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

«науках, кои самой своей сущностью требуют соответствия тому, что
происходит во внешнем мире. Ученые же богословы оторваны от мира и
заняты рассуждениями и умозрительными построениями, не зная ничего,
кроме этого»[Цит. по: Избранные произведения мыслителей стран Ближнего
и Среднего Востока IX-XIV вв., с. 626, 627.].
Значительно позднее, в XIX веке, азербайджанский просветитель,
основоположник национальной реалистической прозы и драматургии, знаток
арабского языка Мирза Фатали Ахундов (1812-1878) пришел к выводу, что
ответы Корана на вопрос о сотворении мира Аллахом не облегчают, а
осложняют и затрудняют научное понимание проблемы происхождения
Вселенной, всего сущего.
В крупном философском сочинении, написанном в эпистолярной форме,
«Три письма индийского принца Кемал-уд-Довле к персидскому принцу
Джелал-уд-Довле и ответ на них сего последнего» Ахундов придерживается
материалистического взгляда, согласно которому Вселенная вечна и
никогда не нуждалась в каком-либо творце. Вселенной, бытию, по словам
Ахундова, ничто «не предшествовало… оно было, есть и будет, то есть
небытие ему не предшествовало и небытие ему не последует… Если ты
скажешь, что Вселенная… непременно должна произойти и проявиться
вследствие воли какого-нибудь другого существа, в таком случае я
возражу тебе: это другое существо на основании этого же твоего
аргумента в своем проявлении должно зависеть от третьего существа, и
это же третье существо от четвертого и так далее до бесконечных
непрерываемых цепей существ, и никогда не остановится»[Ахундов М.Ф.
Избранные философские произведения. М., 1962, с. 90.].
Вселенная — «она же сама есть и творец и творимое»[Там же, с.
91.]. «Из небытия невозможно производить бытие»[Там же, с. 99.], —
добавил Ахундов в другом месте, анализируя Коран.
Крупные ученые Востока и в далекое средневековье не
останавливались перед выяснением существа трудных вопросов. Так, в
Коране сказано, что горы поставлены Аллахом, дабы Земля с людьми «не
колебалась» (16:15). Абу Али ибн Сина (Авиценна) родился в селении
Афшана, близ Бухары, с детства он бывал среди гор, и его наблюдения,
опыт, научное мировоззрение помогли ему в первой половине XI века
высказать об их происхождении мысли, которые подтверждены последующими
изысканиями.
«Могла существовать двоякая причина образования гор, — писал Ибн
Сина, — они произошли или от поднятия земной коры, которое могло быть
произведено сильным землетрясением, или от действия вод, которые,
пролагая себе новый путь, оставляли долины и просачивались сквозь
слои, представлявшие разные степени плотности, иногда очень мягкие,
иногда очень твердые. Ветры и воды одни из этих слоев разлагали, а
другие оставляли неприкосновенными. Большинство земных возвышений
произошло вышеописанным образом. Требовался продолжительный период
времени для того, чтобы произвести все эти перемены, во время которых
горы могли несколько уменьшиться в объеме. Но то, что главной причиной
такого рода перемен была вода, доказывается существованием ископаемых
остатков водных и других животных, находимых во многих горах».
Мы уже отметили, что старший современник Ибн Сины гениальный
энциклопедист Абу Рейхан Бируни старался не смешивать науку с
религией, он даже пришел к выводу, что к религии прибегают тогда,
когда не способны найти ответа на интересующий вопрос в науке. Так
поступали, например, те, кто, по словам Бируни, не мог объяснить
причины подъема воды в естественных источниках и в искусственно бьющих
фонтанах. «Многие люди, — писал он, — которые приписывают премудрости
Аллаха то, чего не знают в науке физики, оспаривали меня в этом
вопросе…» Их утверждение «объясняется только незнанием ими
физических причин [этого явления] и малой способностью отличать, что
выше и что ниже»[Бируни Абу Рейхан. Избранные произведения, т. 1, с.
287.].
Абу Рейхан Бируни родился в 973 году в древней столице Хорезма
Кяте (ныне город Бируни Каракалпакской АССР), в то время переживавшей
пору расцвета. Через Кят проходили торговые пути на север и на юг, и
по этой причине в нем почти всегда бывали люди из разных стран.
Любознательный Бируни с детства старался расширять сведения о мире,
полученные им от воспитателя. В старости в своей «Фармакогнозии в
медицине» он писал: «По своей натуре я смолоду был наделен чрезмерной
жадностью к приобретению знания соответственно (своему) возрасту и
обстоятельствам. В качестве свидетельства этому достаточно
(следующего): в нашей земле поселился (тогда) один грек, и я приносил
(ему) зерна, семена, плоды и растения и прочее, расспрашивал, как они
называются на его языке, и записывал их»[Бируни Абу Рейхан. Избранные
произведения. Ташкент, 1974, т. 4, кн. 1, с. 139.]. Вскоре Бируни
начинает серьезно заниматься вопросами астрономии, уже в 21 год
достигнув важных результатов. Позднее он пережил большие трудности,
связанные с междоусобицами и вторжением в Хорезм и Среднюю Азию
иноземцев. В результате Бируни был вынужден оставить начатые научные
исследования и «удалиться из родины на чужбину». Но в какой бы стране
ни жил и ни трудился Бируни, всюду он устанавливал живую связь с ее
людьми, пристально наблюдал их нравы и обычаи, обогащал свои знания,
проводил исследования, обессмертившие его имя.
Обращаясь к примерам разных религий, с вероучением и обрядами
которых он знакомился, Бируни, как правило, дает объяснение тому, что
в его время выдавалось за «чудо». При этом он не проявляет неприязни
или нетерпимости к людям другой религии. Если он и допускает веру в
бога, то, как отметили его исследователи и переводчики, «бог Бируни —
бог перводвигатель, не вмешивающийся в дела мира, — в корне отличается
от Аллаха правоверного ислама, без воли которого не происходит ни одно
событие в мире»[Булгаков П., Розенфельд Б. Предисловие. — Бируни Абу
Рейхан. Избранные произведения. Ташкент, 1973, т. 5, ч. 1, с. 38.].
В законченном в 1047 году «Собрании сведений для познания
драгоценностей», или «Минералогии», Бируни выявляет несостоятельность
магии, веры в силу фетишей, в частности, в то, будто какой-либо камень
или толченый чеснок могут вызвать дождь.
«Один тюрок, — писал Бируни, — как-то принес и мне нечто подобное
(то есть камень, которому приписывали способность вызывать дождь. —
Л.К.), полагая, что я этому обрадуюсь или приму его, не вступая в

обсуждение. И вот сказал я ему: «Вызови им дождь не в положенное время
или же, если это будет в сезон дождей, то в разные сроки, по моему
желанию, и тогда я его у тебя возьму и дам тебе то, на что ты
надеешься, и даже прибавлю». И начал он делать то, что мне
рассказывали, а именно погружать камень в воду, брызгать ею в небо,
сопровождая это бормотанием и криками, но не вызвал он этим дождя ни
капли, если не считать тех капель, которые он разбрызгивал и которые
падали (при этом) обратно на землю. Еще удивительнее то, что рассказ
об этом весьма распространен и так запечатлелся в умах знати, не
говоря уже о простонародье, что из-за него ссорятся, не удостоверясь в
истине. И вот поэтому-то один из присутствующих стал защищать его
(тюрка) и объяснять происшедшее с камнем дело различием условий
местностей и (уверять), что эти камни бывают превосходными (лишь) в
земле тюрок, и в доказательство приводил рассказ о том, что в горах
Табаристана, если толкут чеснок на вершинах гор, то за этим немедленно
следует дождь…» Но Бируни не согласился с этим и добавил:
«Правильный взгляд на это (пойдет ли дождь, когда и где. — Л.К.) можно
получить, изучив положение гор, направление ветров и движение туч с
морей»[Ал-Бируни Абу-р-Райхан Мухаммед ибн Ахмед. Собрание сведений
для познания драгоценностей (Минералогия). Л., 1963, с. 206-207.].
Бируни восстал и против веры в «градовый» камень, который якобы
способен рассеивать грозовые тучи и находился будто бы в селении близ
Исфахана в Иране. Поведал он и о том, как проповедники ислама и других
религий готовы извлечь выгоду обманом и подделками, используя
неосведомленность верующих в достижениях науки.
Немало внимания уделял Бируни разоблачению колдовства. Он писал:
«Колдовство — это действие, при помощи которого что-либо представляют
чувственному восприятию чем-то отличным от его реального бытия,
приукрашенным с какой-либо стороны. Если смотреть с этой точки зрения,
то оказывается, что колдовство широко распространено среди людей. А
если признавать колдовство, подобно темному люду, за осуществление
разных невозможных вещей, то оно стоит вне (пределов) достоверного
познания. Но поскольку невозможная вещь не может существовать, то
ложность явно выступает уже в (этом) определении колдовства.
Следовательно, колдовство не имеет ничего общего с наукой. Одним из
его видов является алхимия, хотя она (обычно) так не
называется»[Бируни Абу Рейхан. Избранные произведения, т. 2, с. 188.].
Коран утверждает, что земля плоская, она «разостлана» Аллахом,
как ковер (51:48). Сунна, используя это представление, разъясняя
догмат ислама о наступлении «последнего дня», «страшного суда»,
запугивает верующих, утверждая, что в это время Земля станет то
свертываться, то развертываться, как «кусок кожи». А Бируни,
уважительно относившийся к людям любой веры, в частности к индийцам,
находил черты, по которым «Коран похож на другие, ниспосланные до него
[священные] книги»[Бируни Абу Рейхан. Избранные произведения, т. 2, с.
245.]. Идя путем науки, он привел убедительные доказательства в пользу
шарообразности Земли. Если отрицать ее шарообразность, писал он, то
«все [астрономические] расчеты будут неверны»[Там же, с. 248.].
Говорил он и о «вращательном движении Земли», и о том, что, вопреки
мнению схоластов, признание этого «нисколько не порочит астрономии, а
все астрономические явления равно протекают в согласии с этим
движением…»[Там же, с. 255.].
Бируни оставил свидетельства о том, что в его время было
достаточно распространено критическое отношение к некоторым
представлениям ислама и других религий. Так, по его словам, многие не
верят сказаниям о великом потопе или допускают, что потоп имел местное
значение. «В отрицании потопа, — замечает он, — с персами сходятся
индийцы и китайцы, а также некоторые [другие] восточные народы; часть
персов признает потоп, но они описывают его иначе, чем он описан в
книгах пророков. Они говорят: нечто подобное произошло в Сирии и в
Магрибе во времена Тахмураса (то есть одного из царей Древнего Ирана,
так называемого «мифического периода». — Л.К.), но потоп не охватил
весь населенный мир. При потопе утонули только немногие народы, потоп
не перешел ущелья Хульвана (то есть ущелья и одноименного древнего
города в Джибале, Иран. — Л.К.) и не достиг (других. — Л.К.) стран
Востока»[Там же, т. 1, с, 34-35.].
Исследование Бируни вопроса о потопе не утратило интереса и в наш
век, когда к тем же выводам — через девятьсот с лишним лет пришли
востоковеды и археологи Запада. Английский археолог Леонард Ч. Вулли
(1880-1960) после многочисленных раскопок, проводившихся возглавляемой
им англо-американской экспедицией в Уре, писал: «Мы убедились, что
потоп действительно был… Разумеется, это был не всемирный потоп, а
всего лишь наводнение в долине Тигра и Евфрата, затопившее населенные
пункты между горами и пустыней. Но для тех, кто здесь жил, долина была
целым миром. Большая часть обитателей долины, вероятно, погибла, и
лишь немногие пораженные ужасом жители городов дожили до того дня,
когда бушующие воды начали наконец отступать от городских стен.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что они увидели в этом
бедствии божью кару согрешившему поколению и так описали его в
религиозной поэме. И если при этом какому-то семейству удалось в лодке
спастись от наводнившего низменность потопа, его главу, естественно,
начали воспевать как легендарного героя»[Вулли Л. Ур Халдеев. М.,
1961, с. 36.].
Позднее из религиозных сказаний шумеров и других народов Южной
Месопотамии, в которых нашли отражение воспоминания об этом наводнении
(а вода во время него поднималась, как пишет Вулли, до восьми метров),
эти сведения в причудливой форме проникли в книги на разных языках, в
том числе в Коран. В Аль-Куфе, в Ираке, в обширном дворе мечети и в XX
столетии рядом со «стоянием» (макам) праотца Адама, ангела Джибриля,
пророка Мухаммеда, халифа Али в большом углублении, выложенном
красивыми изразцами, показывают печь легендарной старухи, которая,
жарко ее истопив, пережила великий потоп. Сказание опирается на аяты
двух сур Корана (11:42; 23:27), хотя толкует их весьма вольно.
Впрочем, позднейшие легенды о пророке Аллаха — Нухе и построенном им
ковчеге излагаются еще более свободно. Даже гору аль-Джуди, на
которой, согласно Корану (11:46), когда «сошла вода», остановился
ковчег, стали помещать не в Неджде, в Аравии, как в старых арабских
источниках[Horovitz J. Koranische Untersuchungen, S. 107-108.] а на
«Кирду, отделяющую Армению от Курдистана»[Коран. Перевод и комментарии
И.Ю. Крачковского, с. 544.]. В последние десятилетия в этих районах,
близ границы Советской Армении, как известно, в поисках все того же
ковчега работали несколько экспедиций.
Представление о потопе было использовано и новым «пророком

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

где родился и умер Абу-ль-Аля. — Л.К.) посетило несколько тысяч
человек. «Только за одну неделю на могильной плите поставили свою
печать более двухсот его учеников из Маарры, Кафр Таб, Халеба,
Тебриза, Исфахана, Саруджа, Рамлы, Багдада, Массисы, Нишапура, Анбара
и разных городов Андалусии»[Шидфар Б.Я. Абу-ль-Аля аль-Маарри. М.,
1985, с. 79-80.].
Значение творчества Абу-ль-Аля не только для Востока, но и для
Запада отмечалось не раз. Так, исходя из его вольнодумных высказываний
в «Аль-Лузумийят» и в некоторых других произведениях, немецкий арабист
Аугуст Фишер (1865-1949) в посмертно опубликованной работе говорил о
том, что средневековое движение европейского свободомыслия, позднее
нашедшее выражение, в частности, в известном трактате «О трех
обманщиках» («De tribus impostoribus»), идейно связано с влиянием
Абу-ль-Аля. Указывая на живое общение и энергичную переписку, которые
имел Абу-ль-Аля «с выдающимися умами» разных стран, А. Фишер пишет:
«Его мысли должны были достигнуть в Сирии ушей и глаз многих и оттуда
найти дорогу в Южную Италию и Андалусию, потому что связи между
Востоком и Западом были оживленными». Если «по предложению и обвинению
папы Григория IX острое слово о трех обманщиках было высказано
Фридрихом II» (1194-1250), то в этом нет ничего удивительного:
император Фридрих II, как пишет А. Фишер, с детства владел арабским
языком, «при его дворе в Палермо играли большую роль сарацины» и,
«питая большой интерес к мавританскому мусульманскому просвещению», он
мог знать и смелые мысли, высказанные Абу-ль-Аля. К тому же, по мнению
А. Фишера, Фридрих II «был свободомыслящим и страстным борцом с
религиозными предрассудками»[Таким образом, хотя прежний исследователь
Шерер «ищет начало этого движения (свободомыслящих в Европе. — Л.К.) в
средневековой Испании, а я, пишет А. Фишер, осмеливаюсь через
Андалусию проникнуть на Ближний Восток, в Сирию, и найти по меньшей
мере сильные побуждения к названному движению, в диване Абу-ль-Аля
«Аль-Лузумийят» (Fischer A. Abu l-Ala al-Ma’arri und das Buch «De
tribus impostoribus». — Die Welt des Orients, Bd. I. Heft. 5.
Stuttgart, 1950, S. 416-420).
О влиянии на Фридриха II идейных течений Арабского Востока было
известно давно. К. Маркс в «Хронологических выписках» охарактеризовал
его как «подобие, магометанского вольнодумца» (Архив Маркса и
Энгельса, т. V, с. 250).].
С критикой догмата о несотворенности Корана Абуль-Аля выступил,
по-видимому, еще в молодые годы[См.: Крачковский И.Ю. Избранные
сочинения, т. 2, с. 113.] в комментарии на сборник стихотворений
видного арабского поэта аль-Мутанабби (915-965), которого высоко
ценил. В сборнике аль-Мутанабби содержалось немало вольнодумных
мотивов. Явно поддерживая предшественника, Абу-ль-Аля назвал свой
отклик на его стихи «Му’джиз Ахмед» — «Чудо Ахмеда». Рукописи
комментария сохранились, одна из них находится в собрании Института
востоковедения Академии наук СССР в Ленинграде. Описавший ее арабист,
отметив необычность («кощунственность») его названия для мусульманина,
пояснил, что оно «заключается в двусмысленной игре именем Ахмед и
возникающем из этой игры намеке: это, с одной стороны, имя поэта, с
другой же — частая замена имени пророка Мухаммеда (так он по
мусульманской традиции один раз назван в Коране: 61:6. — Л.К.), как
Коран является чудом, открытым Аллахом Мухаммеду, так стихи
ал-Мутанабби являются чудом, созданным им самим»[Беляев В.И. Арабские
рукописи в собрании Института востоковедения Академии Наук СССР. —
Ученые записки Института востоковедения, 1953, т. 6, с. 87.]. Так в
замаскированной форме, воздав должное аль-Мутанабби, Абу-ль-Аля сумел
сказать о несостоятельности учения о превосходстве и неподражаемости
Корана.
Проницательность и смелость молодого Абу-ль-Аля в той среде, для
которой он создавал свой комментарий, должна была усиливаться еще
оттого, что по исламской догме ничто созданное людьми не может
сравниться с ниспосланным Аллахом своему пророку — наби — предвечным
Кораном, а в «Чуде Ахмеда» восхвалялись стихи поэта по прозвищу
аль-Мутанабби или, иначе, Лжепророка! Таковы были острота и тонкость
таланта Абу-ль-Аля уже в начале его творческого пути.
Несостоятельность догмата о несотворенности Корана мутазилиты и
их предшественники доказывали и не лишенными интереса сопоставлениями
с отвергаемым исламом христианским учением о Иисусе Христе. Если эта
книга, говорили они, — слово божье, вечное, как бог, тогда нет
различия между мусульманской верой и христианским учением о
единосущности Христа богу: на место сына божьего у мусульман лишь
ставится Коран.
Как мы уже отмечали, проповедь ислама с самого начала, еще в
Мекке, встречала противников среди носителей устного поэтического
творчества арабов, поэтов. Сломить настроения, связанные с трудно
изживавшимся духовным наследием первобытнообщинного строя и
культурными влияниями рушившихся под ударами войск Халифата государств
древнего рабовладельческого мира, было непросто. Свидетельства этому
сохранились в старейших памятниках арабского и арабоязычного песенного
творчества, в том числе в знаменитой многотомной «Китаб аль-агани»
(«Книге песен») Абу-ль-Фараджа аль-Исфахани (897-967).
Нельзя сказать, что в то время в Халифате Омейядов (661-750)
царила веротерпимость. Дошедшие до нас данные свидетельствуют о том,
что отгородившиеся от народа халифы и близкая им феодальная знать, не
считаясь с устанавливавшимися на основе Корана (2:216; 5:92-93)
запретами, предавались азартным развлечениям и вину, устраивали пиры,
приглашая на них певцов и актеров, «жеманников». Именно к этой
феодализирующейся знати и служившим ей кругам можно отнести выводы,
сделанные уроженцем Ливана, известным историком арабов Филиппом Хури
Хитти (род. в 1886 г.) о том, что «Мекка, а в еще большей степени
Медина стали за время Омейядов колыбелью песни и консерваторией
музыки. Они доставляли двору (халифов. — Л.К.) в Дамаске все больше
талантов. Напрасно консерваторы и улемы (богословы и законоведы
ислама. — Л.К.) выдвигали обвинения, объединяя музыку и пение с
пьянством и азартными играми; подчеркивали, что это запрещенные
удовольствия (malahi), и приводили хадисы пророка, относящие такого
рода развлечения к наиболее сильным дьявольским соблазнам»[Hitti

Philip К. Dzieje arabow. Warszawa, 1969, s. 229.].
Халифат Омейядов являлся классовым государством, и то, что
позволяла себе господствующая в нем знать, было запретным для народа,
в том числе и для тех певцов и музыкантов, которые развлекали халифа и
его приближенных. Они были вынуждены постоянно опасаться гнева властей
и духовенства, а также тех, кто был фанатично настроен.
Вот иллюстрация — конец карьеры известного певца Са’иба Хасира,
попавшего в Халифат в качестве подати, выплачивавшейся правителем
Ирана. Племянник халифа Али купил право покровительствовать ему.
Однажды Са’иб Хасир оказался у воинов халифа. Чтобы обезопасить себя,
он сказал им: «Я певец… служил эмиру верующих Йазиду, а еще до него
— его отцу». Они сказали: «Так спой и нам!» Он начал петь. Затем один
из них подошел к нему и сказал: «Ты хорошо спел, клянусь Аллахом!» — и
отрубил ему мечом голову. Халиф же, когда ему доложили об этом
убийстве, промолвил: «Поистине, мы принадлежим Аллаху»[См.: Фотиева
В.С. Певцы омейядского периода. — Письменные памятники Востока.
Историко-филологичсские исследования. Ежегодник. 1976-1977, М., 1984,
с. 187, 188.].
Жизнь человеческая в те годы ценилась невысоко. И произвол,
подобный описанному, чинился далеко не одними рядовыми
фанатиками-воинами. Вот еще пример из той же «Китаб аль-агани». Речь
идет о знатном Йахйа ибн аль-Хакаме, эмире Медины. Однажды, выйдя из
дому, он заметил «какого-то человека у солончака, что примыкает к
мечети ал-Ахзаб. Увидев Йахйу, незнакомец сел. Это вызвало в Йахйе
сомнения, и он направил своих помощников, чтобы те привели к нему
незнакомца. Они его привели, и оказалось, что он одет по-женски, в
цветное блестящее платье, по-женски причесан и его руки окрашены хной.
Помощники Йахйи сказали ему, что это Ибн Нугаш, жеманник… Обращаясь
к Ибн Нугашу, Йахйа сказал: «Я не думаю, чтобы ты читал хоть
что-нибудь из Книги Аллаха (из Корана. — Л.К.) — велик он и славен!
Прочти-ка Мать стихов Корана («Фатиху» — первую суру Корана. — Л.К.).
Ибн Нугаш ответил: «О отец наш, если бы я знал их мать, я бы знал и
дочерей». Иахйа воскликнул в гневе: «Так ты издеваешься над Кораном,
нет матери у тебя!» — и велел отрубить ему голову. Затем он кликнул
клич: «Кто приведет жеманника, тому триста дирхемов!»[Письменные
памятники Востока. Историко-филологические исследования. Ежегодник.
1976-1977, с. 193.].
Это злобное, фанатичное поведение облеченного властью высокого
халифского начальника, как видно из «Китаб аль-агани», после убийства
Ибн Нугаша для многих талантливых людей сыграло зловещую роль.
Преследуемые стали прибегать к маскировке, но людям, привыкшим к
актерской позе, рассчитывавшим, что их остроумие и необычное одеяние
оценят, это далеко не всегда удавалось. Так случилось с популярным
певцом Исой ибн Абдаллахом, которого чаще звали Тувайсом — Маленьким
павлином. Назначенный эмиром Хиджаза некий Абан, услышав пение и игру
на бубне Тувайса, пришел в восторг, даже ласково назвал его «Тавис».
Выслушал Абан и его вынужденное «свидетельство» о том, что он-де
мусульманин, исполняющий все требования и обряды ислама. А затем
сказал Тувайсу: «Говорят, что ты злосчастен». Тувайс ответил: «И еще
как!» — «А в чем проявилось твое злосчастье?» — «Я родился в ночь,
когда был взят (умер. — Л.К.) пророк — да благословит его Аллах и да
приветствует! Я был отнят от груди в ночь, когда умер Абу Бакр — да
будет Аллах доволен им! Я достиг зрелости (иначе — был обрезан. —
Л.К.) в ту ночь, когда был убит Умар — да будет благоволение над ним!
Моя невеста была приведена ко мне в ночь, когда был убит Усман — да
будет Аллах доволен им!» Тогда Абан сказал: «Уходи, чтоб ты пропал!»
Рассказ этот в «Китаб аль-агани» есть и в других вариантах. В
одном из них Абан начинает расспрашивать Тувайса: «Люди утверждают,
что ты неверный», — после чего Тувайс произносит свое «свидетельство» —
шахада. Во всяком случае, современная исследовательница, на наш
взгляд, имела немалые основания охарактеризовать эти рассказы «Китаб
аль-агани» как не оставляющие «сомнения в том, что Тувайс был одним из
тех вольнодумцев, которым и Коран и вообще ислам со всеми его
установлениями был глубоко чужд. Внешне… Тувайс выполнял все или
почти все предписания, выполнение которых требовалось от мусульманина,
внутренне же он, по-видимому, не считал их правомерными… Трудно
сказать, имело ли все это уже тогда политическую подкладку, но мы
видим, с каким презрением и чувством собственного превосходства
относится певец ко всем этим правителям — и большим и
малым»[Письменные памятники Востока. Историко-филологические
исследования. Ежегодник. 1976-1977, с. 194-195.]. Весьма интересны в
связи с этим и рассказы «Китаб аль-агани» о певицах, пользовавшихся
большой признательностью слушателей, даже если они были невольницами
или вольноотпущенницами и на них возводилась клевета и преследование
именитых ретроградов.
Вот небольшой рассказ о певице Аззе аль-Майла, вольноотпущеннице.
Однажды ее решили навестить Абдаллах ибн Джафар, племянник халифа Али,
и Ибн Абу Атик, знатный курейшит, любитель пения. Придя к Аззе, они
увидели, что перед ее дверью стоял посланец эмира, грозно
предупреждавший певицу: «Брось пение, так как жители Медины шумят
из-за тебя. Они сказали, что ты околдовала мужчин и женщин». Тогда Ибн
Джафар сказал ему: «Вернись к своему господину и передай ему следующие
мои слова: «Заклинаю тебя, чтобы ты прокричал в Медине, спрашивая,
какой мужчина стал порочным или какая женщина была соблазнена из-за
Аззы, и требуя, чтобы он открылся в этом, чтобы мы знали и чтобы он
показал нам и тебе свои обстоятельства». И посланец прокричал об этом,
но никто не обнаружился. А Ибн Джафар вошел к Аззе вместе с Ибн Абу
Атиком и сказал ей: «Да не устрашит тебя то, что ты слышала, и давай
спой нам!»[Там же, с. 198.]
Так непросто прокладывало себе дорогу песенное искусство в
Халифате, в котором, как показывает современный анализ, «слились
четыре традиции… древнее (арабское. — Л.К.) пение, характерное для
кочевого народа… культурная песня древних народов Йемена…
персидская и греческая песенные традиции…»[Там же, с. 201-202.].
Этот сложный процесс приоткрывает немаловажные стороны рождения и
развития свободолюбивой мысли в арабском Халифате в то столетие, когда
шла работа по собиранию и редактированию Корана. Процессы,
происходившие в общественной мысли стран Ближнего и Среднего Востока,
получили отражение и в позднейшем устном народном творчестве, и в
произведениях выдающихся вольнодумцев Востока, а также в названном
выше западноевропейском трактате «О трех обманщиках».
Изображение «основателей» иудаизма, христианства и ислама как
обманщиков, а их «священных книг» — Библии (Пятикнижия-Торы),

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Аллаха» Мухаммедом Исмаилом Хвая, рассыпавшим из Лондона на английском
языке панический «сигнал бедствия» о призыве Аллаха, якобы полученном
им в 4 часа 44 минуты 26 августа 1961 года.
Такая точность, конечно, не характерна для времен составления
Корана и отражает темп и требования новейшего времени. Всякая религия
есть явление историческое, что отчетливо прослеживается и по
особенностям религиозных легенд, а также по новому истолкованию старых
сказаний и книг. Подтверждением этому может явиться и ознакомление с
тем, что Коран говорит о происхождении жизни, человека, животных,
растительности.
«Аллах, — говорится в Коране, — сотворил всякое животное из воды.
Из них есть такие, что ходят на животе, и есть из них такие, что ходят
на двух ногах, и есть из них такие, что ходят на четырех. Творит
Аллах, что пожелает» (К., 24:44). Создавши «всяких животных», бог
«рассеял» их по земной поверхности (2:159; 31:9).
При всей фантастичности этого утверждения в нем не случайно (как
и в преданиях, приводившихся нами из «Индии» Бируни) все связано с
водой. Дело в том, что вода всегда имела огромное народнохозяйственное
значение. Особенно хорошо это было известно арабам, да и другим
народам, проживающим в жарком поясе. «Земля без воды — мертва» —
гласит древняя пословица, распространенная в Аравии и других странах
Востока. Познав цену воды, но не зная, чем объяснить ее появление, в
частности, ее выпадение в виде атмосферных осадков, люди слепо верили,
будто это происходит от «воли» неведомой им сверхъестественной силы. И
чтобы умилостивить эту «силу», они обращались к ней с молениями о
ниспослании дождя. Близкие этим взгляды и отражены в Коране, в его
сказании о сотворении животных, а также о том, «как Аллах низводит с
неба воду», тем самым обеспечивая появление «разноцветных плодов» и
даже того, что «в горах есть дороги белые и красные, различные цветом,
и темные до черноты ворона, и в людях, зверях, скотах есть также
разные цветом» (35:25). Эти речи, обращенные к кочевникам,
земледельцам, а также купцам, для торговых дел которых, по Корану,
Аллах «посылает ветер», «движет корабли» и «подчинил море» (17:68;
30:45; 45:11-12), соседствуют в Коране с уже отмеченными нами
представлениями о Земле как плоскости («ковре», «ложе») и т. п. Так, в
стихах 55 и 56 главы 20 читаем: «Он (бог) для вас устроил эту Землю
распростертой, проложил для вас по ней дороги, с небес ниспосылает
воду и ею изводит растения разных видов четами: «ешьте и пасите скот
ваш!»
Этим воззрениям соответствуют и сказания Корана о происхождении
человека. Не считая беглых упоминаний, в семи местах Корана
рассказывается о том, как Аллах сотворил человека.
Человек, по учению Корана, состоит из двух противоположных
природ, «сущностей» — телесной и духовной. Вылепив, сотворив оболочку
(как бы манекен) человека, например, «из глины», его творец «потом
выровнял его и вдул в него от своего духа и устроил вам слух, зрение и
сердца» (К., 32:8; 23:80).
На вопросы возникновения и развития жизни на Земле, биосферы, и
теперь имеются различные точки зрения. Как предполагают современные
ученые, жизнь на Земле существует около 4 миллиардов лет. Академиком
Б.С. Соколовым высказана мысль, согласно которой неясным остается,
«что древнее — Земля или жизнь»[Известия, 1986, 8 января.]. И,
конечно, было бы странным получить научный ответ на вопрос о появлении
жизни и ее развитии на Земле в произведении, составленном почти 14
веков назад. Отметим лишь, что изложенные в нем сказания, даже в
условиях средневековья, не смогли положить предела пытливости человека
и в этой сфере знания, науки. И в данном случае весьма поучительно
обращение к философской, научной и художественной мысли стран
распространения ислама. Так, известный философ и врач Ибн Туфайль
(Абубацер), живший в Марокко и Испании (ум. в 1185 г.), взглядам о
«чудесном» сотворении всего живого, в том числе человека,
противопоставил картину самозарождения жизни или, точнее, рождения
живых существ из неживой природы. При этом с первых же страниц своего
труда он ставит его в связь с произведениями близких ему идейных
предшественников, прежде всего Ибн Сины.
В философском романе Ибн Туфайля «Живой, сын Бодрствующего» («Хай
ибн Якзан») рассказывается, как на неком острове, расположенном под
экватором, во впадине земли много лет бродила глина. «Наибольшей
соразмерностью обладала ее середина, она же наиболее полно походила на
состав человека. И начался в этой глине процесс зарождения. Стали
возникать в ней, в силу ее клейко-жидкого состояния, как бы пузырьки,
появляющиеся при кипении. В середине ее образовался особенно маленький
пузырек, разделенный на две части тонкой перегородкой, наполненный
нежным, воздушным телом, состав которого очень подходил к требуемой
соразмерности в частях». Постепенно из этого пузырька образовался
живой человек — Хай.
Естественно, представления Ибн Туфайля о зарождении жизни на
Земле наивны. Но замечательна его мысль, что жизнь появилась не по
воле божьей, а возникла естественным путем. Хай вырос и стал
размышлять. Ибн Туфайль устами Хайя высказывает вольнодумные взгляды.
Например, он говорит, что «понятие возникновения мира после небытия
мыслимо только в том смысле, что время существовало раньше его. Но
время составляет часть всего мира и неотделимо от него, и,
следовательно, предположение более позднего возникновения мира, чем
времени, немыслимо»[Ибн-Туфейль. Роман о Хайе, сыне Якзана. Пг., 1920,
с. 38, 67.].
По существу это означало признание вечности Вселенной и отрицание
религиозных сказаний о сотворении мира богом.
Весьма любопытно и то, как, маскируя собственные мысли, Ибн
Туфайль излагал взгляды своих учителей, в частности Абу Насра
аль-Фараби, в области философии. Он, например, отмечал, что по вопросу
о загробной жизни его предшественник «заставляет всех людей
отчаиваться в милосердии божьем…». В сочинении «Совершенная община»
Фараби утверждает, что души злых будут вечно пребывать после смерти в
нескончаемых муках, потом он ясно показал в «Политике», что они
освобождаются и переходят в небытие и вечны только души добрые,
совершенные. Затем в «Комментарии к Этике» он дал некоторые описания

человеческого счастья, и вот оказывается — оно только в этой жизни и в
этой обители, далее вслед за этим прибавляет он еще несколько слов,
смысл которых таков: а все другое, что говорят об этом, россказни и
бредни старух.
Ибн Туфайль также признавал, что «прежние верования» не согласны
с разумом, но думал, что религия и ее организации нужны для усмирения
простого народа. В этом сказались классовые предрассудки Ибн Туфайля,
много лет служившего придворным врачом и министром феодальной династии
Альмохадов, при которой ислам был государственной религией.
Если суммировать представления Корана о Вселенной, Земле,
происхождении животных, растений и человека и сравнить их с тем, что
еще до его составления люди знали об окружающем мире, то окажется, что
эта книга, выдающая себя за «мудрость» (36:1), «истину» (2:85 и др.),
за нечто, ведущее «из мрака к свету» (5:18 и др.), не внесла ничего
сколько-нибудь нового в познание природы. Крайне незначительны и
географические сведения, содержащиеся в этой книге, в частности, по
сравнению с древнеарабской поэзией. Как отметил академик И.Ю.
Крачковский, если «сравнить географический материал, сообщаемый
поэзией и Кораном, нетрудно видеть, что первый отличается большей
конкретностью и реальностью. Второй почти не расширяет фактического
кругозора, но зато обременяет его теориями, взятыми в большинстве
случаев извне, — теориями, с грузом которых арабская географическая
наука не всегда могла впоследствии справиться»[Крачковский И.Ю.
Избранные сочинения, т. 4, с. 49.].
Достаточно сказать, например, что географические сведения Корана
ограничиваются упоминанием лишь нескольких городов и населенных
Полученная в результате этого новая редакция теперь уже
аль-Кура», то есть «Мать городов», а на диалекте «Бекка»), связанные с
ней места религиозного культа — Сафа с Мервой и Арафат, также Медина
(иначе — Йасриб), Бедр, Хунейн. В мифах Корана упоминается гора
аль-Джуди, на которой якобы остановился Ноев ковчег (толкователями
Корана эта гора то относилась к Месопотамии, то отождествлялась с
Араратом), Синай (Синин), «святая долина Това» (Туван) — место первого
«откровения» Аллаха Мусе. Упоминаются в Коране также области,
связанные со сказаниями об исчезнувших городах и племенах, вроде
Мадйана, обитатели которого были будто бы уничтожены во время
землетрясения, посланного им милосердным Аллахом за неповиновение
проповеди пророка Шуайба. (7:83-91; 29:35-36; согласно стихам 97-98
главы 11, Мадйан сметен с лица земли бурей). В связи со сказаниями о
каре Аллаха упомянуты мифический Ирем (89:6) и некоторые другие,
по-видимому, вымышленные города. Из внеаравийских местностей один раз
— «святая земля» (этим названием толкователи Корана обозначают
Палестину — 5:24) и четыре раза — при передаче рассказов об Йусуфе и
Мусе — Миср, то есть Египет. Но даже столь скудные данные о других
странах порой содержат значительные неточности. Так, при изложении
сна-загадки царя (в Библии — египетского фараона) о семи тучных
коровах, которых съели семь тощих, в Коране от имени Йусуфа говорится:
«…наступит после этого год, когда людям (Египта. — Л.К.) будет
послан дождь и когда они будут (собранный виноград. — Л.К.) выжимать»
(К., 12:49), хотя уже в древности люди знали, что урожай, в том числе
винограда, в Египте зависел не от дождей, а от разливов Нила.
Подводя итог географическим сведениям Корана, его топонимике,
академик И.Ю. Крачковский правильно писал, что «нельзя не обратить
внимания на скудость этого материала»[Крачковский И.Ю. Избранные
сочинения, т. 4, с. 48.].
Вместе с тем эти скупые сведения Корана об Аравии и других
странах, а также содержащиеся в нем легенды о мироздании в течение
ряда столетий широко популяризировались, будучи составной частью не
только молитв, программ мусульманских школ и религиозной литературы,
но и обрядовых песен. Так, в одной свадебной песне на популярный
размер с рефреном «яр, яр», распространенной среди тюркоязычного
населения, пелось: «Сначала не было этого мира, сотворил его бог, яр,
яр (друзья, друзья)!.. Взял он некоторое количество земли, яр, яр!
Слепил человека и оформил его, яр, яр! Вдунул в него свой дух и дал
ему жизнь, яр, яр!.. Угодно было богу дать Адаму жену… Вот от Адама
и идет обычай устраивать свадьбы, яр, яр!» Как видим, примитивные
представления о мире здесь связаны с извращенным изложением
происхождения народных обычаев.
Коран отрицает всякую закономерность в природе и обществе,
подменяя ее формулами: «бог творит, как хочет», он «совершитель того,
что захочет» (85:16), и т. п. Существование самого человеческого
общества также объясняется произволом Аллаха, образ которого в Коране
наделен и таким «качеством», как тщеславие. В Коране от имени Аллаха
написано: «Я сотворил гениев и людей только для того, чтобы они
поклонялись мне» (51:56). И здесь, как, нам уже доводилось отметить, о
мире, реально существующем, о людях говорится то же, что и о мире
фантазии, о джиннах, то есть духах, демонах, созданных воображением
древнего человека и затем усвоенных исламом.
Распространяя сказания, по которым в мире действует божественный
произвол, случай, «чудо», а не непреложные законы природы,
комментаторы Корана часто теряли всякое чувство меры. Так, толкователь
Корана Ялчигул-оглы Таджуддин писал: «Всевышний бог, если даст
повеление, может все твари, составляющие и этот видимый мир и другой,
небесный, совокупить вместе и поместить их в уголке ореховой скорлупы,
не уменьшая величины миров, не увеличивая объема ореха»[Таджуддин.
Рисаля-и азиза, с. 21.].
Очевидно, толкователям Корана, как и его составителям, было
неизвестно, что явления природы связаны между собой не произволом или
случаем, объясняемыми в исламе волей и прихотью божества, а
закономерностью, необходимостью. Не будь взаимообусловленных
закономерностей явлений природы, не было бы и элементарных условий для
развития жизни, для существования человека, невозможно было бы
познание природы и научное предвидение. Конечно, во времена
составления Корана не только его собирателям и редакторам, но и тем, к
кому они обращались, многое в явлениях природы было непонятно, и, не
находя правильного объяснения, они верили, будто все непонятное им
зависит от божества. Но, как отметил Ф. Энгельс, «для существа самого
дела совершенно безразлично, назову ли я причину необъяснимых явлений
случаем или богом. Оба эти названия являются лишь выражением моего
незнания и поэтому не относятся к ведению науки. Наука прекращается
там, где теряет силу необходимая связь»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т.
20, с. 533.].
Наука и опыт отрицают всякие «чудеса», произвол, случайность в

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

евангелий и Корана — как лжи, по-видимому, к концу Х и особенно в
XI-XII веках становится широко известным на Ближнем и Среднем Востоке.
В Иране в это время защитники мусульманской ортодоксии приписывают
такие представления сектантам-карматам Бахрейна с целью обличения и
преследования сторонников этого широкого, в основе своей
антифеодального движения.
В «Сиасет-намэ» — книге о правлении, приписываемой везиру Низам
аль-мульку, рассказывается, что предводители карматов, оказавшись в
Ираке, в Лахсе, «бросили в поле и осквернили все имевшиеся списки
Торы, Евангелия и Корана. Бу-Тахир (предводитель карматов Абу Тахир
Сулейман. — Л.К.) говорил: «Три лица принесли порчу людям: пастух,
лекарь и погонщик верблюдов»[Сиасет-намэ. Книга о правлении вазира XI
столетия Низам аль-мулька. М.-Л., 1949, с. 222. Ср.: Sadek V.
Ateisticky proud «De tribus impostoribus» a arabska filosofie. — Novy
Orient (Praha), 1962, э 9, с. 198-199; Сагадеев А.В. Ибн-Рушд
(Аверроэс). М., 1973, с. 154-167.]. Здесь, как и в позднейшем
западноевропейском трактате «О трех обманщиках», под обманщиками
подразумевались Моисей («пастух»), Иисус («лекарь») и Мухаммед
(«погонщик верблюдов»). Естественно, что в произведении, созданном в
средневековом Иране, особое значение было придано посланнику Аллаха.
Развившееся в борьбе против свободомыслия, а также против
мутазилитов и иных «ересей» схоластическое мусульманское богословие —
калам (приверженцы его ставили целью словесное обсуждение и логическое
подкрепление положений ислама) жестоко расправлялось с каждым, кто был
не согласен с официальной догматикой, в частности, высказывался против
догмата о несотворенности Корана. По толкованию Абу Ханифы (ум. в 767
г.) — главы наиболее распространенного религиозно-юридического толка
(мазхаб) суннитского ислама, Коран «пред творцом не есть
сотворенное»[Так якобы ответил Абу Ханифа на вопросы, заданные ему
христианином в присутствии халифа Харун ар-Рашида. Эти «ответы» в
целях прославления Абу Ханифы и халифа до Октябрьской революции не раз
издавались ив нашей стране. См.: Фауз ан-наджат («Спасительный путь»).
Казань, 1840, с. 47; есть также казанское издание 1888 г.]. Согласно
учению ханифитов, «тот, кто говорит, что Коран сотворен, — кафир», то
есть неверный. А получить название кафира там, где ислам являлся
государственной религией, было равносильно объявлению вне закона.
В Коране говорится, будто «нет зерна во мраке земли, нет былинки,
ни свежей, ни сухой, которые не были бы означены» в нем (6:59). На его
же страницах читаем, что Коран ниспослан в «объяснение всех вещей, в
руководство, милость, благовестие покорным», мусульманам (16:91); в
нем «не выдуманный рассказ, а подтверждение открытого до него,
истолкование всем вещам…» (12: 111). На этом основании в исламе было
развито положение, что вообще вся мудрость и совершенство — в Коране,
а поэтому якобы никакие произведения, кроме него, не могут быть
ценимы. Эта мысль, с помощью которой богословие пыталось обесценить
мысли и дела человеческие, одержать верх над наукой и прогрессом,
обобщена, например, Бади аз-Заманом аль-Хамадани (ум. в 1007/1008 г.)
в следующем поучении:
«Начни изучение Корана; затем перейди к тафсиру: бог будет при
этом тебе помогать. Не позволяй себя отвлекать от того, что я тебе
здесь предписываю, этими книгами-мучениями, потому что это было бы
пустым расточительством времени, так как не страшна никакая мука,
которая не указана в Коране».
Это положение отстаивается и в работах мусульманских богословов
реформистского направления. «Коран, если бы он был даже и сомнительным
свидетелем, — писал один из них, — ни один мусульманин… не имеет
права обвинять в ошибках»[Abdelkader Hadj Hamou. L’lslam est-il
immuable? — Mercure de Fiance, 1930. t. CCXIX, N 765, p. 606.]. В
связи с этим нельзя не признать справедливым возражение австрийского
исследователя X. Готшалка, сделанное им по поводу работы о
средневековом исламе, изданной в Чикаго в 1946 и 1947 годах. X.
Готшалк пишет, что в «рамках ислама критика Корана невозможна»[Wiener
Zeitschrift fur die Kunde des Morgenlandes. Bd. 51 Heft 4. Wien, 1952
S. 324.]. Когда в 1926 году видный египетский ученый и писатель Таха
Хусейн (1889-1973) выступил с книгой о древнеарабской поэзии
(«Фи-ш-шир аль-джахили»), из которой следовало, что он смотрит на
Коран не как на «ниспосланное с неба откровение», а как на сочинение
араба Мухаммеда и, считаясь с данными науки, высказывает сомнение в
историческом существовании Ибрахима (Авраама) и Исмаила, то на него
тотчас ополчились защитники мусульманской традиции, всячески понося
его труды в печати[Нападки на Таха Хусейна рассмотрены в работе И.Ю.
Крачковского «Таха Хусейн о доисламской поэзии арабов и его критики».
— См.: Избранные сочинения. М.-Л., 1956, т. 3, с. 189-222.]. Книга
Таха Хусейна, написанная с позиции сравнительно робкой
рационалистической критики, изображалась как одна из «опор неверия»,
предназначенная «для сокрушения религии».
Прошло немало лет, прежде чем лучшее, что содержит обширное
научное и литературное наследство Таха Хусейна, стало получать
заслуженное широкое признание. Еще в 1914 году он защитил диссертацию
о любимом поэте — Абу-ль-Аля аль-Маарри, и «это была первая докторская
диссертация во всем арабском мире»[Лука А. Таха Хусейн и европейская
культура. — Культуры — диалог народов мира. Культура народов Востока.
— Unesco, 1985, э 3, с. 27.]. Незадолго до кончины Таха Хусейн в
октябре 1973 года был удостоен премии Организации Объединенных Наций
«За защиту прав человека». Как пишет его современный египетский
биограф, «наблюдая в течение всей жизни великий спор XX в. между
современностью и традицией, Т. Хусейн способствовал развенчанию мифа о
извечном конфликте культур Востока и Запада, убедившись на собственном
опыте в том, что они являются составными элементами всей культуры
человечества»[Там же, с. 37.].
Конечно, под влиянием изменений в общественной жизни в наше время
выдвигаются новые истолкования религиозных догматов и обрядов. При
этом обнаруживается как сила секуляризационных процессов, так и
противостоящих им стремлений дальнейшего использования ислама в
политической жизни. Естественно, что эта картина приобретает немало
оттенков, каждый раз завися от конкретных исторических условий страны,
государства, для которого она стала характерной.

Изучение, издания и переводы Корана

Итак, Коран по представлению мусульман — книга предвечная,
боговдохновенная, «слово Аллаха». Об этом можно прочитать на страницах
самого Корана, в котором данная особенность связывает его с древней
традицией «безавторской» литературы, восходящей к таким произведениям,
как Библия и Авеста.
При составлении и редактировании Корана сохранение этой традиции,
очевидно, произошло под влиянием необходимости поддержания высшей
категории авторитета Аллаха, культ которого вышел за пределы древнего
пантеона арабов и занял место первого и единственного бога, как
провозглашено в шахада — «символе веры» ислама: «Нет божества, кроме
Аллаха» — «Ля илях илла ллах».
Эта особенность неоднократно разъяснялась в работах исламоведов,
писавших о Коране, а также в комментариях и статьях его переводчиков,
особенно тех, кто подолгу жил в странах распространения ислама. Так,
арабист и иранист, автор арабско-французского словаря, издатель,
исследователь и переводчик персидских классиков Манучихри и Саади,
драгоман[Драгоман (франц., от арабск, тарджуман — переводчик) —
переводчик при дипломатических представительствах и консульствах,
главным образом в странах Востока.] при французском посольстве в Иране
Альбин де Биберштейн-Казимирский (1808-1887) во вступительной статье к
переводу Корана, сделанному им с арабского языка на французский,
писал: «…Коран не представляет нам почти никаких указаний на жизнь и
особу арабского пророка. Это отстранение вообще видно во всем Коране;
это слово божие, сказанное Магомету и переданное его устами народу
арабскому. Приводя текст Корана, магометанин никогда не скажет:
«Магомет говорит», но «бог, всевышний говорит»; поэтому нельзя и
ждать, чтоб бог изъяснял согражданам Магомета подробности о его семье,
происхождении и приключениях в его жизни»[Коран Магомета. Переведенный
с арабского на франц. Казимирским с примеч. и жизнеописанием Магомета.
М., 1864, с. III.].
Однако признание этого факта не помешало Казимирскому свой
перевод назвать в нарушение догмата несотворенности Корана так, будто
это произведение авторское, принадлежащее одному лицу: «Mahomet. Le
Koran…» Соответственно озаглавлены и его русские переводы К.
Николаева, которые выдержали в России пять изданий — 1864, 1865, 1876,
1880 и 1901 годов: «Коран Магомета. Переведенный с арабского на
французский переводчиком французского посольства в Персии Казимирским,
с примечаниями и жизнеописанием Магомета. С французского перевел К.
Николаев»[Дополнен и несколько изменен титул лишь в издании 1901 г., в
котором читаем: «Новый перевод, сделанный с арабского текста М.
Казимирским, переводчиком при французском посольстве в Персии. Новое
издание, пересмотренное, исправленное и дополненное новыми
примечаниями. Перевод с французского А. Николаева». На поверку это
издание в основном лишь слегка отредактировано, но часто далеко не
лучшим образом. Это видно уже из титульного листа, где Альбин
Казимирский написан с инициалом «М.», а К. Николаев превратился в А.
Николаева. Впрочем, путаница с инициалом «М.» произошла и в новейшем
французском переиздании перевода А. Казимирского, озаглавленном более
строго: «Le Coran. Traduction et notes par М. (!) Kazimirski…» (P.,
1980). В рецензии на это издание, в котором принял участие востоковед
М. Родинсон, немецкий арабист К. Рудольф привел биографические данные
А. Биберштейна-Казимирского, родившегося близ Люблина и, еще будучи
школьником, эмигрировавшего из Польши. Выясняется также, что путаница
с его инициалом имела место и в других зарубежных изданиях, в том
числе вышедших до русского 1901 г.: по-видимому, не зная имени,
издатели ставили нейтральное «М.», которое на титуле французской книги
можно прочитать и как «Monsieur» — сударь, господин. (OLZ, Berlin, 80
(1985), 1, S. 48-49).].
Перевод Казимирского в этом смысле не уникален. Вот заголовки
книг трех его предшественников на том же поприще. Прежде всего,
перевод на английский язык арабиста Джорджа Сэйла (1680-1736): «The
Koran commonly called the Alcoran of Mohammed: translated into English
immediately from the original Arabic… by G. Sale, London, 1734»
(«Коран, обычно называемый Алкоран Мохаммедов: переведен на английский
непосредственно с арабского оригинала… Дж. Сэйлом. Лондон, 1734»). В
русском переводе, однако, оговорка «обычно называемый» снята и книга
названа утвердительно: «Ал Коран Магомедов, переведенный с арабского
языка на английский… Георгием Сейлем. С английского на российский
перевел Алексей Колмаков, ч. I-II. Спб., 1792».
А вот заглавие немецкого перевода Фр. Бойзена: «Der Koran oder
das Gesetz fur die Muselmanner durch Muhammed, den Sohn Abdallah…
unmittelbar aus dem Arabischen ubersetzt… v. Fr. Eb. Boysen. Halle,
1773» («Коран или Закон, данный мусульманам Мухаммедом, сыном
Абдаллаха… непосредственно переведенный с арабского… Фр. Е.
Бойзеном. Галле, 1775»).
А.С. Пушкин, создавая свои незабываемые «Подражания Корану»,
пользовался переводом, называвшимся «Книга Аль-Коран аравлянина
Магомета, который в шестом (!) столетии выдал оную за ниспосланную к
нему с небес, себя же последним и величайшим из пророков божьих». В
книге две части, в каждой из которых сказано, что она «перевод с
аравского на французский язык Андрея дю-Рюэра-де-ла-Гард-Малезера».
Сообщено также, что она «печатана в Амстердаме и Лейпциге в 1770 году,
по российски же переложена, Московского наместничества, Клинской
округи, в сельце Михалеве 1790. В Санктпетербурге, в типографии
Горного Училища 1790 года». Перевел ее с французского видный русский
драматург и переводчик, член Российской академии М.И. Веревкин
(1732-1796).
Следует отметить, что Пушкин не поддался влиянию ни заголовка
перевода А. Дю Рие (Andre Du Ryer), ни приложенной к нему статьи
«Житие лжепророка Магомета вкратце», написанной библиотекарем Сорбонны
аббатом Ладвокатом, и заметил важнейшую особенность Корана как книги,
где «в подлиннике Алла везде говорит от своего имени, а о Магомете
упоминается только во втором или третьем лице»[Пушкин А.С. Собрание
сочинений. М., 1974, т. 1, с. 252.].
Анализ источников подтверждает, что традиция истолкования Корана
как авторского произведения последнего мусульманского пророка
утверждалась прежде всего не на Востоке, а в Западной Европе, едва ли
не ранее всего в католической среде, в миссионерских обличительных
целях. Так повелось с периода распада Кордовского халифата и успехов
реконкисты — отвоевания народами Пиренейского полуострова земель,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

явлениях природы, а также в общественной жизни. Прогресс реален только
на основе знания закономерностей, при возможно более полном учете
объективных законов природы и общества. Действия людей имеют смысл
лишь тогда, когда они могут ожидать каких-то заранее определенных
результатов, а предвидение будущего возможно лишь потому, что в
природе все взаимосвязано, происходит закономерно, то есть одинаковые
причины при одинаковых условиях вызывают и одинаковые последствия.

История человечества по Корану.
Фантастика и действительность

В Коране отсутствует представление о человеке как «венце
творения», а также о постепенности развития жизни на Земле, ее
биосферы и тем более ноосферы — сферы человеческого разума.
Согласно Корану, созданию Аллахом человека предшествовал акт
сотворения им ангелов и джиннов, его небесной крылатой опоры. В суре
«Ангелы» об этом сказано: «Хвала Аллаху, творцу небес и земли,
сделавшему ангелов посланниками, обладающих крыльями двойными,
тройными и четверными. Он увеличивает в творении, что ему угодно» (К.,
35:1); он «сотворил джиннов из чистого огня» (К., 55:14); «из огня
знойного» (К., 15:27). И все же акту сотворения человека Аллах, судя
по изложенному в Коране древнеарабскому сказанию, придает особое
значение. Даже после того как им был вылеплен своего рода манекен
человека и осталось лишь его оживить, Аллах решил обсудить свой
поступок с ранее им созданными многокрылыми помощниками. Некоторые из
новейших комментаторов пытались углядеть в этом «обсуждении» признак
особой демократичности всевышнего.
Между тем, если исходить из Корана, это «обсуждение» или «совет»,
«беседа», «состязание» с «верховным сонмом» ангелов выглядит весьма
деспотично. Во всяком случае, в этом «обсуждении» не чувствовалось
какой-либо терпимости, внимания к созванному ангельскому сонму, даже
признака толерантности. Создатель заранее предопределил свое решение
и, выслушав единственного возражавшего, тут же сурово наказал его.
Коран в нескольких сурах возвращается к этому эпизоду, но каждый раз
излагает всего лишь сухой конспект, как бы канву рассказа о «совете».
Так, в суре 38 читаем:
«Вот сказал господь твой ангелам: «Я создаю человека из глины. А
когда я его завершу и вдуну в него от моего духа, то падите,
поклоняясь ему!» И пали ниц ангелы все вместе, кроме Иблиса[Из этого
аята (38:74) выходит, что Иблис — из ангелов, а, согласно аяту 48 18-й
суры Корана, «был он из джиннов». Пытаясь найти выход из этого
противоречия, авторы тафсиров приводят сложные «доводы», по одним из
которых Иблис — из ангелов, но судя по его поступкам — из джиннов, а
по другим — он по природе своей джинн, но жил среди ангелов и даже
командовал тысячами из них.], — он возгордился и оказался неверным. Он
(Аллах. — Л.К.) сказал: «О Иблис, что удержало тебя от поклонения
тому, что я создал своими руками? Возгордился ли ты или (проявил
высокомерие. — Л.К.) оказался из высших?» Он (Иблис. — Л.К.) сказал:
«Я лучше него: ты создал меня из огня, а его создал из глины». Он
(Аллах. — Л.К.) сказал: «Выходи же отсюда; ведь ты — побиваемый
камнями. И над тобой мое проклятие до дня (страшного. — Л.К.) суда».
Он сказал: «Господи, отсрочь мне до дня, когда они (люди. — Л.К.)
будут воскрешены!» Он (Аллах. — Л.К.) сказал: «Поистине, ты из тех,
кому отсрочено до дня определенного срока!» Он (Иблис. — Л.К.) сказал:
«Клянусь же твоим величием, я соблазню их всех, кроме рабов твоих
среди них чистых!» Он (Аллах. — Л.К.) сказал: «Поистине, я говорю
правду, наполню я геенну тобой и теми, кто последовал за тобой, —
всеми!» (К., 38:71-85).
Итак, сотворение первого человека, согласно Корану, одновременно
явилось актом падения джинна или ангела «из числа высших», ставшего
дьяволом, сатаною, шайтаном, царем преисподней. Впрочем, во 2-й суре
Корана падение Иблиса, а также введение человека в рай изображено уже
с другими подробностями. Прежде всего, здесь сказано не только о
первом человеке, но и о его супруге. Адам уже одушевлен и представлен
ангелам в качестве «наместника» Аллаха «на земле». А ангелы дают
понять Аллаху, что они уже знают, на что способны люди, и явно их не
одобряют. Ангелы говорят Аллаху: «Разве ты установишь на ней (на
Земле. — Л.К.) того, кто будет там производить нечестие и проливать
кровь, а мы возносим хвалу тебе и святим тебя?»
Этот текст дал повод одному из египетских теологов и реформаторов
ислама Мухаммеду Абдо (1849-1905) предположить, что речь здесь идет о
сотворении предков одних лишь арабов, а не всего человечества, иначе
откуда бы ангелы знали, каковы люди?
Вслед за этим в Коране вновь продолжена довольно сухая
конспективная речь: «И научил он Адама всем именам (ангелов; а по
истолкованию шиитских богословов — еще не родившихся на земле их
верховных имамов. — Л.К.), а потом предложил их ангелам и сказал:
«Сообщите мне имена этих, если вы правдивы». Они сказали: «Хвала тебе!
Мы знаем только то, чему ты нас научил. Поистине, ты — знающий,
мудрый!» Он сказал: «О Адам, сообщи им имена их!» И когда он сообщил
им имена их, то он (Аллах. — Л.К.) сказал: «Разве я вам не говорил,
что знаю скрытое на небесах и на земле и знаю то, что вы
обнаруживаете, и то, что скрываете?» И вот, сказали мы ангелам:
«Поклонитесь Адаму!» И поклонились они, кроме Иблиса. Он отказался и
превознесся и оказался неверующим. И мы сказали: «О Адам! Поселись ты
и твоя жена в раю и питайтесь оттуда на удовольствие, где пожелаете,
но не приближайтесь к этому дереву, чтобы не оказаться из
неправедных». И заставил их сатана споткнуться о него и вывел их
оттуда, где они были. И мы сказали: «Низвергнитесь, [будучи] врагами
друг другу! Для вас на земле место пребывания и пользование до
времени» (К., 2:28-34).
С незначительными изменениями этот текст приведен в сурах 15,
аяты 26-43 и 20, аяты 114-126. Изменения относятся, в частности, к
уточнению того, из чего сотворен человек. Следует отметить, что в
Коране нет по этому вопросу единого взгляда. Так, в суре 15 трижды
повторено: «из звучащей, из глины, облеченной в форму». Помимо этого
говорится, что бог сотворил человека из праха (3:52; 22:5), из

сущности «глины» (7:11), из глины сухой, звучащей, как сосуд, глиняное
блюдо (55:13), еще из глины липкой, пристающей, следовательно сырой
(37:11), из глины гончарной, «скудели» (15:26); наконец — «из воды».
Из влаги — «из капли» — человек и размножается (25:56; 80:17-18). По
последнему вопросу в Коране изложен, впрочем, и другой, взгляд,
восходящий, как выясняется[См.: Винников И.Н. Коранические заметки. —
Исследования по истории культуры народов Востока (В честь академика
И.А. Орбели). М-Л., 1960, с. 309-311.], к концепции, широко
распространенной в древнем мире: бог «сотворил человека из сгустка»
крови (алак — К., 96:1-2); из него же он формируется (23:14). Различие
этих версий лишний раз подтверждает сложность и неодновременность
составления Корана.
Содержание Корана, естественно, в значительной мере отражало
общественное сознание арабов середины VII века н. э., но в то же время
оно в пережиточной форме сохранило немало того, что относится к их
общесемитическим древним религиозным сказаниям, усложненным порой
значительными внешними воздействиями. Так, утверждение, что жена Адама
была сотворена одновременно с доставлением ему в пищу «восьми скотов в
четырех парах» (39:8), закрепляло в сознании людей подчиненное
положение женщины по отношению к мужчине. В Коране же содержится
текст, не раз служивший подтверждением древнего сказания о том, что
Хава сделана Аллахом для Адама. Аллах, читаем в Коране, «тот, кто
сотворил вас из единой души и сделал из нее супругу, чтобы
успокаиваться у нее» (К., 7:189).
Причудливым напоминанием о нелегкой аравийской действительности в
20-й суре являются обращенные к Адаму и его жене слова Аллаха,
сказанные после того, как Иблис отказался поклониться. «О Адам! —
предупредил Аллах. — Ведь это — враг твой и твоей жены. Пусть же он не
изведет вас из рая, да не окажешься ты несчастным! Ведь тебе можно не
голодать там (в раю. — Л.К.), и не быть нагим, и не жаждать там, и не
страдать от зноя» (К., 20:115-117).
Однако в следующей же строчке оказывается» что эти предупреждения
все предопределяющего Аллаха оказались напрасными. «И нашептал ему
(Адаму. — Л.К.) сатана, он сказал: «О Адам, не указать ли тебе на
дерево вечности и власть непреходящую?» И они оба (Адам и его жена. —
Л.К.) поели от него, и обнаружилась пред ними их скверна, и стали они
сшивать для себя райские листья, и ослушался Адам господа своего и
сбился с пути» (К., 20:118-119).
В суре 7, соблазняя Адама и его жену, Иблис уточнил: «Запретил
вам ваш господь это дерево только потому, чтобы вы не оказались
ангелами или не стали вечными» (К., 7:20).
Лишь после «грехопадения» своих созданий Аллах проявил упорство.
В 20-й суре, вслед за нейтральным аятом 120 («Потом избрал его господь
и простил его и повел прямым путем») читаем: «Он (Аллах. — Л.К.)
сказал: «Низвергнитесь из него (из рая. — Л.К.) вместе, врагами друг
другу! А если придет к вам от меня руководство — то, кто последует за
моим руководством, тот не собьется и не будет несчастным! А кто
отвратится от воспоминания обо мне, у того, поистине, будет тесная
жизнь! И в день воскресения соберем мы его слепым»… Конечно,
наказание будущей жизни сильнее и длительнее!» (К., 20: 121-123, 127).
В этих сказаниях Корана содержится и «объяснение» того, почему же
сотворенные Аллахом Адам и его жена впали в многобожие. Оказывается,
когда жена Адама «отяжелела, оба они воззвали к Аллаху, господу их:
«Если ты даруешь нам праведного, мы будем тебе благодарны!» И когда он
даровал им праведного, они устроили для него (Аллаха. — Л.К.)
сотоварищей… Превыше Аллах того, что они придают ему в сотоварищи!»
(К., 7:189-190).
Выходит, что Аллах, сотворивший человека, создал «людей только
для того, чтобы они поклонялись мне» (51:56), в начале их жизни
лишается этого поклонения.
Многочисленность подобных нарушений элементарной логики,
непоследовательностей и противоречий в Коране, как мы уже отметили,
вызвала к жизни опирающуюся на тот же Коран богословскую теорию
«отменения», делящую его аяты на «отменяющие» и «отмененные» (насых и
мансух). Однако появление этой «теории» не изменило состава Корана.
Впрочем, критика его учений возникла еще до этой теории и вольно или
невольно отразилась в книгах теологов ислама.
Едва ли не наиболее ярко это сказалось на комментариях богословов
к сказанию о сотворении человека и падении Иблиса. Упоминавшийся
богослов Мухаммед аш-Шахрастани уже в предисловии к своей «Книге о
религиях и сектах» («Китаб аль-милаль ва-н-нихаль») счел нужным
разъяснить, что «первое сомнение, возникшее среди людей, — сомнение
Иблиса…». И вот, мол, из «противопоставления им собственного мнения
божественному» — «ответвилось семь сомнений. Они распространились
среди людей и проникли в умы людей…».
Каковы же эти сомнения? Первое: Иблис сказал: «До того как
сотворить меня, он (Аллах. — Л.К.) уже знал, что из меня выйдет и что
из меня получится. Так почему же он сотворил меня первым? Какова же
мудрость в том, что он сотворил меня?
Второй (вопрос). Раз он сотворил меня по своей воле и желанию, то
зачем же он обязал меня признать его и повиноваться ему? Какова же
мудрость в этой обязанности, коль скоро он не воспользуется
повиновением и не пострадает от непослушания?
Третий (вопрос). Раз он сотворил меня и обязал меня и я следовал
вмененной им обязанности признавать (его) и повиноваться (ему)… то
зачем он обязал меня повиноваться Адаму и поклоняться ему? Какова же
мудрость в этой обязанности?..
Четвертый (вопрос)… Почему же он проклял меня и изгнал из рая,
когда я не поклонился Адаму? Какова же мудрость в том?..» А если это
мудро, то зачем же вслед за этим (пятый вопрос) Аллах «открыл мне путь
к Адаму, так что я вторично вошел в рай, совратил его своим
искушением, и он вкусил после этого от запретного дерева, и (он)
изгнал его из рая вместе со мной? Какова же мудрость в том, учитывая,
что если бы он запретил мне входить в рай, то Адам отдохнул бы от меня
и пребывал бы в нем вечно?». И еще, продолжал Иблис в шестом вопросе,
зачем Аллах, после всего сказанного «предоставил мне власть над его
(Адама. — Л.К.) потомками, так что я вижу их там, где они не видят
меня, мое искушение действует на них, а на меня не действует их сила и
их могущество?.. Какова же мудрость в том, учитывая, что если бы он
сотворил их сообразно природе… с тем чтобы они жили непорочными,
послушными, покорными, то было бы лучше для них и более достойно
мудрости?»
Наконец, седьмой вопрос, подводящий итог всем высказанным

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

Л.И.Климович.
Книга о Коране
Книга о коране, его происхождении и мифологии

Москва
Издательство политической литературы
1986

======================================================================
Книга рассказывает о том, что представляет собой «священное
писание» ислама, которое, по мусульманским представлениям, было
продиктовано самим Аллахом. Автор с марксистско-ленинских позиций
анализирует происхождение, содержание, а также историю изучения и
переводов на другие языки этого религиозного памятника древнеарабской
литературы. Выявляя исторические корни догм и законоустановлений
Корана, он уделяет особое внимание социальной роли предписаний этой
священной для мусульман книги в прошлом и новейшим их истолкованиям.
Рассчитана на пропагандистов, преподавателей и студентов высших и
средних специальных учебных заведений и всех интересующихся проблемами
атеизма.
======================================================================

СОДЕРЖАНИЕ

Глава I
КОРАН И РАННИЙ ИСЛАМ
«Книга книг» ислама
Истоки ислама и пророки в Аравии
Медина. Гонимые и гонители
Халифат и завоевания арабов

Глава II
СОСТАВЛЕНИЕ, ИЗУЧЕНИЕ И ПЕРЕВОДЫ КОРАНА
Собирание и составление Корана
О догмате несотворенности Корана
Изучение, издания и переводы Корана

Глава III
МИРОВОЗЗРЕНИЕ КОРАНА
Аллах — бог Корана
Коран о Вселенной, Земле, флоре и фауне
История человечества по Корану. Фантастика и действительность
Коран и социальные проблемы

======================================================================

Глава I. КОРАН И РАННИЙ ИСЛАМ

«Книга книг» ислама

Во многих религиях мира имеются книги, которые почитаются
верующими как священные. Таковы Веды у индусов, Авеста у
зороастрийцев, Библия (Ветхий завет) у иудеев, Библия, включающая
помимо Ветхого завета Новый завет, у христиан. Обычно в них содержатся
сказания о боге и о богах, их вестниках, посланниках и пророках,
рассказы о загробном царстве, ангелах и чертях, рае и аде, о том, как
и кем сотворены мир, земля, человек, животные и растения, установлены
обряды и обычаи, определены поступки верующих, порой даже
перечисляется, какие из них похвальные, достойные награды — земной и
загробной и какие — осуждаемые, преследуемые людскими и небесными
законами…
Проповедники всех религий утверждают, что только книги их веры
правильные, божественные, боговдохновенные. Наука же подходит ко всем
этим книгам одинаково, объективно, без предвзятости. Так она
рассматривает и Коран — главную священную книгу одной из наиболее
распространенных и относительно молодых религий — ислама.
Коран (по-арабски «аль-Куръан») — это обычно солидный том,
включающий более 500 страниц текста на арабском языке. Почти таков же
объем его перевода на восточные и на западные языки. В нем 114
разделов, или глав, разной длины, каждая из которых называется сура,
что по-арабски означает шеренга или ряд, например, ряд камней в кладке
здания. В Коране сура также обозначает часть книги или отдельное
поучение (9: 65, 128; 24: 1)[Здесь и далее первая цифра указывает суру
(главу), а вторая — аят (то есть «знамение», «чудо», в переносном
смысле — стих) Корана.]. С этими значениями слово «сура» вошло в
некоторые восточные языки и сохраняется в переводах на них Корана[См.,
например, перевод на язык урду, сделанный явно для мусульман шиитского
направления, так как включает 115-ю суру «Два светила», которую не
признают мусульмане наиболее распространенного направления ислама —
суннизма: Quran: Maulavi Abdul Qadir ka tarjuma, zuban i urdu men, aur
hashiye nasara musannif ke. llahabad, 1844.]. В других книгах, в том
числе на арабском языке, для обозначения главы или части книги слово
«сура», как правило, не используется. Этим, как и многим другим, в
течение столетий подчеркивается уникальность Корана и его построения,
его неподражаемость — иджаз аль-Куръан.
Суры Корана разного размера: во 2-й, наибольшей из них — 286
аятов, а в наименьших — 103, 108 и 110-й — всего по три аята. Длина
сур уменьшается, если не считать небольших отклонений, к концу книги.
Первая сура — «аль-Фатиха» — «Открывающая [книгу] » содержит всего
семь аятов; употребляется как молитва, своего рода мусульманский «Отче
наш».
По вероучению ислама, Коран — книга несотворенная, существующая
предвечно, как сам бог, Аллах; она его «слово» (2: 70; 9: 6; 48: 15).
Название «Коран» происходит от арабского глагола «кара’а», означающего
читать вслух речитативом, декламировать. Оригинал Корана, согласно
исламу, начертан на арабском языке на листах — сухуф и свитки с ним
хранятся на седьмом небе, отсюда и одно из его названий — Свитки,

Книга (74: 52; 80: 13; 98: 2). Коран — «Мать книги» — Умм аль-китаб,
находится под престолом Аллаха; и только один Аллах в этой небесной
книге «стирает, что желает, и утверждает» (К., 13: 39)[Буква «К» в
скобках перед цифрами, указывающими суру и аят, означает, что текст
Корана в данном случае приведен по переводу академика И.Ю.
Крачковского (1883-1951). См.: Коран. Перевод и комментарии И.Ю.
Крачковского. М., 1963. В остальных случаях, как правило, использую
перевод востоковеда профессора Г.С. Саблукова (1804-1880), до сих пор
единственный полный русский перевод, сделанный с арабского оригинала и
изданный при жизни переводчика (Казань, 1877; посмертные издания —
Казань, 1894 и 1907 гг., последнее с постраничным параллельным
арабским текстом). В отдельных случаях вношу в этот перевод поправки,
продиктованные сравнением с арабским оригиналом, а также с
соображениями, высказанными в хранящихся у меня неопубликованных
рукописях Г.С. Саблукова.
Н.Г. Чернышевский, бывший в Саратове учеником Г.С. Саблукова,
писал о нем как об одном из «добросовестнейших тружеников науки и
чистейших людей…» (Чернышевский Н.Г. Автобиография. — Полное
собрание сочинений. М., 1939, т. 1, с.702). Из новых публикаций о Г.С.
Саблукове см.: Крачковский И.Ю. Чернышевский и ориенталист Г.С.
Саблуков. — Избранные сочинения. М. — Л., 1955, т. 1, с. 213-224;
Валеев P.М. Г.С. Саблуков — тюрколог (К 180-летию со дня рождения). —
Советская тюркология. Баку, 1984, э 5, с. 35-41.] что считает нужным.
Естественно, что создание столь крупного произведения, как Коран,
хотя и производящего при ближайшем ознакомлении впечатление сборника
высказываний, проповедей, сказаний и правовых норм, как правило,
тематически и хронологически не систематизированных, было делом
непростым, да еще у народа, не имевшего до этого столь обширных
письменно зафиксированных религиозных или светских сочинений. Не
случайно в самом же Коране появление этого большого письменного
памятника не раз истолковывается как небывалое, чудесное. От имени
Аллаха в нем написано: «Скажи: «Если бы собрались люди и джинны, чтобы
сделать подобное этому Корану, они бы не создали подобного, хотя бы
одни из них были другим помощниками» (К., 17: 90). Отсюда же следует,
что для сочинивших эту фразу сказочные демонические силы — джинны —
были столь же реальными, как и люди, им казалось даже, что люди и
джинны могли совместно выполнять одну и ту же работу, помогать друг
другу.
Эта мысль, отражающая характерное для Корана мифологическое
мышление, в котором преобладает эмоционально-интуитивное начало,
содержится и в рассказах о его ниспослании людям. По ним Коран стал
известен людям как «откровения» (21: 46; 53: 4), ниспосылавшиеся
Аллахом своему последнему посланнику и пророку Мухаммеду (иначе —
Мухаммаду, Мохаммеду, Магомеду, Магомету) при посредстве потусторонней
силы — ангела, названного «духом святым», «духом верным» (16: 104; 26:
193, 194), по имени Джибриль (Джабраиль, Джебраиль; 2: 91)[В этой
книге нет необходимости во всем следовать принципам академической
транскрипции собственных имен и терминов арабского языка,
предполагающим у читателей знание его фонетических особенностей. Но,
как правило, в цитатах и примечаниях библиографического характера
транскрипция собственных имен и специальных терминов дается в
соответствии с принятой в указываемых изданиях. В тех же случаях,
когда употребляемое в Коране слово или имя собственное известно у ряда
народов, исповедующих ислам, и в другой транскрипции, оно приводится в
скобках вслед за арабским термином.]. Многочисленные рассказы и
истолкования их чудесного ниспослания пророку содержатся в позднейших
мусульманских преданиях (хадис, Сунна, хабар, ахбар) и в комментариях,
толкованиях Корана — тафсире.
Судя по этим более поздним данным мусульманской традиции,
«откровения» Аллаха передавались пророку примерно в 610-632 годах н.
э., а их запись, собирание зафиксированного и особенно составление
книги растянулись на долгие годы. Трудности, которые при этом пришлось
преодолевать, как увидим, не сводились лишь к отсутствию у арабов в
прошлом подобной практики.
Представления о божественном происхождении языка, текстов и книг,
почитаемых верующими других религий как священные, были известны в
Аравии еще до возникновения ислама. Подобных взглядов придерживались
жившие там христиане, иудаисты и зороастрийцы. A в Древней Индии
приверженцы Вед, возникших в конце II — начале I тысячелетия до н. э.,
верили, что их передававшиеся изустно тексты существуют извечно,
подобно богу, дыхание которого якобы определило присущую им
литературную форму. Веды также сразу не записывались, недаром для их
обозначения в Индии употреблялось слово «шрути» — «услышанное». В
культовой практике они и до настоящего времени передаются в устной
форме.
Однако сходство таких представлений ни в коей мере не является
свидетельством того, что одни из них возникли под влиянием других. И в
данном случае они возникли, развивались и сосуществуют независимо друг
от друга.
История, как известно, преподносит людям порой немало неожиданных
уроков. В их числе и тот, что книга, с начала сложения которой прошло
почти 14 веков, и в наши дни в ряде стран сохраняет значение не только
как исторический и религиозный памятник, но и как произведение
широкого социального смысла. В странах, где ислам — государственная
религия, из положений Корана исходят многие правовые нормы,
законодательство — шариат, на Коране присягают и дают клятвы,
нарушение которых признается тягчайшим грехом, преступлением. Изучение
Корана и его толкований (тафсир) является одним из профилирующих
предметов многих учебных заведений в таких странах, как Пакистан,
Иран, Саудовская Аравия. Объясним интерес к этой книге и в тех
современных зарубежных государствах, где трудности поиска «третьего
пути» способствуют обращению к прошлому, питают надежду обрести в нем
желанный выход…
Естествен интерес к «книге книг», ее истории, содержанию,
изучению и со стороны многонационального читателя в нашей стране, где
до Великой Октябрьской социалистической революции в ряде обширных
районов ислам в течение столетий являлся наиболее распространенным
вероисповеданием.
Коран изучается давно: не будет преувеличением сказать — веками.
Но в странах распространения ислама, за редкими исключениями, изучение
его было подчинено задачам конфессионального и правового порядка. В
регионах, где господствующими являются другие религии, особенно
католицизм и иудаизм, эта задача не только в средние века и в Новое

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Книга о Коране

РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Л.И.Климович: Книга о Коране

захваченных арабами и берберами, позднее ставшими известными под
именем мавров, а также после образования, в результате первого
Крестового похода, Иерусалимского королевства (1099-1291). Позднее, с
развитием в Европе книгопечатания, в XV и особенно в XVI и XVII веках
эта традиция утвердилась.
Конечно, и в мусульманской среде, как мы могли заметить в
приведенном выше отрывке из «Сиасет-намэ» Низам аль-мулька, близкие
этому мысли уже в XI веке смущали не одного мусульманина. Немало
вольнодумных замечаний в отношении тех или иных сур и аятов Корана
содержится и у его мусульманских истолкователей. Именно эти исламские
авторитеты во многом влияли на переводчиков и европейских
комментаторов Корана в решении вопроса о происхождении тех или иных
его аятов и сур. Некоторые из таких мест нами были перечислены при
ознакомлении с примечаниями академика Крачковского (см. выше), где,
например, в отношении одного аята замечено, что он — «добавление
Усмана», а другого, что это — «цитата Абу Бакра после смерти
Мухаммеда». В последнем случае речь идет о 138-м аяте 3-й суры Корана,
где в третьем лице сказано о возможной смерти Мухаммеда. Еще
знаменитый историк и комментатор Корана ат-Табари (838-923) написал об
этом аяте как неизвестном при жизни «посланника Аллаха»; его-де
сообщил мусульманам ставший первым халифом Абу Бекр. Это место из
ат-Табари переводилось и на русский язык[См.: Крымский А. История
мусульманства. Самостоятельные очерки, обработки и дополненные
переводы из Дози и Гольдциэра. 2-е изд. Ч. 2. — Труды по
востоковедению, издаваемые Лазаревским институтом восточных языков.
Вып. XVIII. М., 1904, с. XI.].
У комментаторов Корана встречаются и другие любопытные замечания.
Так, в известном, неоднократно издававшемся тафсире кади[Кади (кази,
казый) — шариатский судья.] XIII века Абдаллаха Байдави «Анвар
ат-танзиль» («Светочи наития»)[Beidawii commentarius in Coranum.
Lipsiae, 1846-1848, vol. 1-2.] в толковании 93-го аята 6-й суры Корана
есть такая запись: «Абдулла, сын Сагада, сына Абу Сархова, был писцом
у посланника Аллаха. Когда были открыты (Мухаммеду. — Л.К.) аяты: мы
сотворили человека из самого чистого вещества, из глины (23:12 [В
изданном переводе Корана Саблукова уточнено: «Мы сотворили человека из
сущности глины». То же, по сути, в переводе Крачковского: «Мы уже
создали человека из эссенции глины».]. — Л.К.) и далее сказаны были
слова: и потом произвели его на свет другим творением (23:14 [В
изданном переводе Саблукова: «Потом из этого производим другое
творение». У Крачковского: «Потом мы вырастили его в другом
творении».]. — Л.К.), Абдулла, удивляясь этим словам о создании
человека, сказал: благословен бог наилучший из творцов (23:14 [В
изданном переводе Саблукова: «Благословен бог, искуснейший из
творцов!» У Крачковского: «…благословен же Аллах, лучший из
творцов».]. — Л.К.), тогда Мухаммед сказал: напиши и эти слова (твои),
потому что они слова откровения. Тогда Абдулла пришел в недоумение и
говорил: если Мухаммед истинный пророк, то и мне дается откровение так
же, как дается откровение ему; а если он ложный пророк, то и я могу
говорить так же, как говорит он»[Цитирую по арабскому тексту и
русскому переводу тафсира Байдави, написанному на отдельном листке,
вложенном в рукопись неопубликованного 2-го Приложения к переводу
Корана Г.С. Саблукова. Цитаты из Корана даны без кавычек, но в
рукописи подчеркнуты. Мои исправления минимальны: вместо «пророка
божия» в соответствии с арабским текстом пишу: «посланника Аллаха».
Байдави у Саблукова транскрибируется в соответствии с принятым у татар
и других тюркоязычных народов произношением — Бейзавий.].
Нетрудно понять, что за этой живой зарисовкой — слегка
завуалированный суровый повседневный труд писцов, требовавший
усидчивости и постоянного внимания, напряжения внутренних сил, но не
убивавший в лучших из них вольномыслия, желания вникнуть в то, что им
диктовали, стремления приподнять завесу над тем, как рождается
«несотворенное», «боговдохновенное». Факт этот, как видим, не стал
скрывать от своих читателей и столь авторитетный комментатор Корана,
как Абдаллах Байдави.
Нелишне также напомнить данные современной науки — психологии и
экспериментальной фольклористики, установивших, что человеческая
память не гарантирует сколько-нибудь длительного сохранения
незафиксированных текстов. Даже у профессиональных сказителей, в
течение долгих лет исполняющих эпические произведения, обычно
сохраняются лишь фабульная основа воспринятого и передаваемого ими, а
также связанный с этой основой эмоциональный фон. Отсюда смутность и
ограниченность представлений о времени и месте происходящего,
композиционные, хронологические и т. п. смещения в текстах, дошедших
через устные пересказы, или представляющие их позднейшую запись,
доработку. Само собой разумеется, что возведение таких текстов к
определенному реальному лицу часто носит весьма условный характер, а
тем более, если это лицо, этот источник иллюзорный — «высшая неземная
сила».
Однако когда такая запись, даже прошедшая несколько редакций,
канонизирована и более тысячелетия как принята миллионами верующих за
произведение «безавторское», боговдохновенное, несотворенный оригинал
которого находится на седьмом небе, у вседержителя, то странно, не
назвав определенной причины и не приведя соответствующей аргументации,
выдавать ее за сочинение определенного лица, хотя бы оно одновременно
считалось посланником (ар-расуль) этой высшей инстанции. Между тем
именно так поступили с Кораном при его переводе на западноевропейские
языки.
Вспомним также, как трудно давалось составление Корана,
подготовка первого, а затем и второго его списка, как теперь пишут,
«редакций», рассчитанных на то, чтобы удовлетворить ими всех
мусульман, приверженцев разных течений, имевшихся в раннем Халифате.
Несмотря на многие усилия, это достигнуто не было.
В чем же заключалась сложность?
По-видимому, прежде всего в необычности задачи, поставленной
халифом: создать книгу, которая бы имитировала «слово Аллаха»,
хранимое на седьмом небе, а отнюдь не жизнеописание реального
человека, проповедника, пророка, занятого вместе со своими соратниками

и единомышленниками разработкой и распространением нового вероучения и
даже войной с инакомыслящими. То, что материал, над которым работали
люди, трудившиеся над составлением этого сочинения, как мы знаем,
вскоре был уничтожен, сожжен, мешает восстановить картину этой работы
с достаточной ясностью, и все же можно предположить, что получаемые
ими записи во многом не подходили составителям «боговдохновенной»
книги из-за своей заземленности.
Жители Мекки, Медины и других мест Аравии первых десятилетий VII
века были людьми, в большинстве своем отдававшими большую часть своего
времени тяжкому труду кочевника, земледельца, садовода, скотовода,
пастуха, каравановожатого, ремесленника, торговца, а отнюдь не
отвлеченному созерцанию, отшельничеству или мистицизму. Еще К. Маркс и
Ф. Энгельс предостерегали от увлечения экзотикой, от изображения людей
Востока как неких безудержных фанатиков. Критикуя немецкого идеолога
буржуазного индивидуализма и анархизма Макса Штирнера (1806-1856),
основоположники марксизма писали в «Немецкой идеологии»: «Упорной
борьбой монгольской расы люди построили небо» — так полагает
«Штирнер»… позабыв, что действительные монголы нанимаются гораздо
больше баранами, чем небесами…»[Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с.
155. В оригинале игра слов: «Hammel» — «баран», «Himmel» — «небо».]
Естественно предположить, что большинство арабов, слушавших
«посланника Аллаха» или его соратников и даже что-либо записывавших из
их речей, проповедей, поучений, наставлений, приговоров, обращали
внимание, как правило, не на изрекавшиеся ими отвлеченные постулаты,
не на теологию и космогонию, а на беспокоившую их конкретность, сердца
их откликались прежде всего на злободневность, на то, о чем их
спрашивали дома и в общине, знание чего могло помочь им в жизни.
Именно это запоминалось лучше всего. Но как раз эта историческая
конкретность, заземленность, казавшаяся наиболее убедительной тем, кто
слушал пророка, не помогала, а мешала составителям и редакторам
«божественного откровения».
И очевидно, что едва ли не главным при выполнении задачи,
стоявшей перед составителями Корана, было нарушить заземленность
поступавших к ним и ими делавшихся записей, искусственно разорвав и
перетасовав их по разным сурам. Не случайно то и дело нарушается
повествовательность содержащихся в Коране сказаний, хронологическая и
смысловая последовательность не только сур, но и аятов. По той же
причине в этой книге много имен разного рода мифологических,
легендарных персонажей, а иногда конкретных деятелей древнего мира, но
нет или почти нет имен тех, кто возглавлял пророческое движение в
Аравии, в частности в Хиджазе, в Мекке и Медине (Йасрибе) периода
возникновения ислама. Имя Мухаммеда упомянуто всего четыре раза и
пятый раз в форме «Ахмед», и все эти упоминания содержатся в разных
сурах, в контексте, который, как правило, создает впечатление, что
речь идет не о современнике записи, а персонаже уже сложившейся
легенды. Неудивительно, что в Коране не оказалось имен первых четырех
халифов, хотя это вскоре вызвало недовольство, например, сторонников
Али ибн Абу Талиба, затем ставшего четвертым халифом. Естественно, что
составлявшие Коран вскоре нажили немало противников. В числе их,
вероятно, были и те, кто давал им записи с именами своих соратников,
быть может, и со своим именем, а затем в тексте Корана, ставшем
каноническим, этих имен, в том числе своего, не обнаружили.
Все это происходило в условиях классового общества, в первые
десятилетия Халифата в Медине, при весьма напряженной внутренней и
внешней обстановке. Именно в этой обстановке Халифат нуждался не
только в книге, которая бы освящала и утверждала его идеологию — ислам
как высшую истину — аль-хакк (2:85; 11:20; 22:53 и др.), но
одновременно служила бы основой правовых установлений, провозгласив
себя верным ориентиром, по которому следует «судить среди людей» (К.,
4:106), быть «арабским судебником» (13:37). И Халифат такую книгу
получил при непосредственном участии и под наблюдением первых халифов.
В материалах, аккумулированных в аятах и сурах Корана,
воспроизведен большой и весьма неоднородный материал за длительное
время. Здесь имеются как свидетельства первого пробуждения сторонников
монотеизма в условиях еще не сломленного политеизма, так и отражение
торжества над ним, даже начала открытой войны со всеми иными культами,
в том числе монотеистическими.
Нельзя не признать, что сам факт составления в возникшем в VII
веке в Халифате этой большой и сложной по содержанию книги, да еще
частью ритмизованной и даже рифмованной, был в целом позитивным,
свидетельствовал о происходивших в жизни арабов значительных
переменах. К тому же это было первое обширное по объему и охвату
освещаемого в нем разнообразного материала произведение, написанное на
арабском языке и всячески этот язык прославляющее, пропагандирующее. И
даже в этом проявился новый пропагандистский характер ислама по
сравнению со старыми политеистическими культами арабов. Он сохранился
и углублялся позднее и в преданиях ислама, опиравшихся на Коран.
Например, согласно хадису, возводимому к Ибн Аббасу (ум. в 687 или 689
г.), пророк однажды сказал: «Любите арабов по трем [причинам]: Я араб,
и Коран арабский, и язык живущих в раю тоже арабский»[Kahle P. The
Qur’an and the Arabiy. — Ignace Goidziher Memorial Volume. Part 1.
Budapest, 1948, p. 174.].
В этом старом хадисе, как и в самом Коране, действительность
уравнивалась с фантастикой, происходящее на земле — с представлением о
кораническом рае, но при этом не забывалось о пропаганде ислама.
Конечно, первоначально Коран был обращен к арабам, по-видимому,
Медины, отношения между родами и племенами которой часто нарушались
кровавыми усобицами. Коран звал этих арабов к примирению, видя
средством этого новое вероучение: «Держитесь за вервь Аллаха все, и не
разделяйтесь, и помните милость Аллаха вам, когда вы были врагами, а
он сблизил ваши сердца, и вы стали по его милости братьями!» (К.,
3:98).
Конечно, в период установления классового общества такая
проповедь затушевывала сословные и классовые противоречия,
способствовала их приглушению. Но она призывала к межродовому и
межплеменному объединению арабов и в этом смысле была позитивной.
Однако с распространением ислама и власти Халифата в завоеванных им
странах, народы которых не только говорили на различных языках, но и
создали на них в течение веков немало выдающихся произведений науки и
культуры, такое возвеличение одного народа, языка, веры да еще
завоевателей, как мы уже отмечали, являлось односторонним и не служило
прогрессу. К тому же, как мы убедимся позже, это не ограничивалось
сферой языка, идеологии, этноса, вероучения.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45