Рубрики: ПРИКЛЮЧЕНИЯ

книги про приключения, путешествия

Ночлег Франсуа Вийона

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Ночлег Франсуа Вийона

рогу от места преступления к виселице. Насмешливый взгляд мертвеца при-
обрел теперь для него новое значение. Он щелкнул пальцами, словно под-
бадривая самого себя, и, не выбирая дороги, наугад шагнул по снегу в
один из переулков.
Два видения преследовали его неотступно: Монфоконская виселица, какой
она представлялась ему в эту ясную ветреную ночь, и мертвец с лысиной в
венке рыжих кудрей. Оба видения сжимали ему сердце, и он все ускорял
шаг, как будто от назойливых мыслей можно было убежать. По временам он
тревожно и быстро озирался через плечо, но на заснеженных улицах, кроме
него, не было ни души, и только ветер, вырываясь из-за углов, то и дело
взметал прихваченный морозом снег струйками поблескивающей снежной пыли.
Вдруг он увидел вдали черное пятно и огоньки фонарей. Пятно двига-
лось, и фонари покачивались из стороны в сторону. Это был патруль. И хо-
тя он лишь пересекал улицу, Вийон счел за благо поскорее скрыться с
глаз. Ему совсем не хотелось услышать оклик патрульных, но он отлично
понимал, как выделяется на снегу его одинокая фигура. По левую руку от
него возвышался пышный когда-то особняк с башенками и портиком парадных
дверей. Вийон помнил, что здание заброшено и давно пустует. Он в три ша-
га достиг его и укрылся за выступом портика. Там было совсем темно после
блеска заснеженных улиц, и, вытянув вперед руки, он нащупывал дорогу,
как вдруг наткнулся на что-то странное на ощупь, одновременно и жесткое
и мягкое, плотное и податливое. Сердце у него екнуло, он отпрянул назад
и стал испуганно вглядываться в это препятствие. Потом с чувством облег-
чения засмеялся. Всегонавсего женщина, и к тому же мертвая. Он стал воз-
ле нее на колени, чтобы удостовериться в этом. Она уже одеревенела и за-
коченела, как ледышка. Рваное кружево трепалось на ветру, едва держась
на ее волосах, а щеки были совсем недавно густо нарумянены. В карманах
ни гроша, но в чулке, ниже подвязки, Вийон нашел две маленькие монетки,
те, что зовут в народе «беляшками». Не жирно, но хоть что-нибудь, и поэ-
та взволновала мысль, что женщина умерла, так и не успев потратить их.
Странная и жалостливая история. Он перевел взгляд с монеток на мертвую и
обратно и покачал головой, размышляя о загадках человеческой жизни. Ген-
рих Пятый английский умер в Венсенне сразу после того, как завоевал
Францию, а эта бедняжка замерзла на пороге дома какого-то вельможи, так
и не истратив двух беляшек… Да, жестоко управляет миром судьба. Долго
ли истратить эти две монетки, и все-таки во рту был бы еще один вкусный
кусок, и губы лишний раз со смаком причмокнули бы перед тем, как дьявол
заберет душу, а тело пожрут вороны или крысы. Нет, что касается его, то
пусть уж свечка догорает до конца, прежде чем ее задуют, а фонарь ра-
зобьют.
Пока эти мысли проносились у него в мозгу, он почти машинально стал
нащупывать кошелек в кармане. И вдруг сердце у него остановилось. Холод-
ные мурашки побежали по икрам, и на голову словно обрушился удар. С ми-
нуту он стоял, как бы оцепенев, потом судорожным движением снова сунул
руку в карман и наконец осознал свою потерю, и тогда его сразу бросило в
пот. Для гуляки деньги — это нечто живое и действенное, всего лишь тон-
кая завеса между ним и наслаждением. Предел этому наслаждению кладет
только время. С несколькими луидорами в кармане гуляка чувствует себя
римским императором, пока не истратит их до последнего гроша. Такому по-
терять деньги — значит испытать величайшее несчастье, мгновенно перенес-
тись из рая в ад, после всемогущества впасть в полное ничтожество. И
особенно, если ради этого суешь голову в петлю, если завтра тебя ждет
виселица в расплату за тот же кошелек, с таким трудом добытый и так глу-
по утерянный!
Вийон стоял, сыпля проклятиями, и вдруг швырнул обе беляшки на улицу,
погрозил кулаком небесам и затопал ногами, не очень смутившись тем, что
они попирают труп несчастной женщины. Потом он быстро зашагал обратно к
дому близ кладбища. Он позабыл всякий страх, позабыл про патруль, кото-
рый, правда, был теперь уже далеко, забыл про все, кроме утерянного ко-
шелька. Напрасно оглядывал он сугробы по обе стороны дороги: нигде ниче-
го не было. Нет, он обронил его не на улице. Может быть, еще в доме? Ему
так хотелось пойти туда и поискать, но мысль о страшном бездыханном оби-
тателе этого дома пугала его. И кроме того, подойдя поближе, он увидел,
что их усилия загасить огонь оказались безуспешными, более того, пламя
там разгоралось, и пляшущие отсветы его в окнах и щелястой двери подс-
тегнули в поэте страх перед властями и парижской виселицей.
Он вернулся под арку особняка и стал шарить в снегу в поисках моне-
ток, выброшенных в порыве ребячливой досады. Но найти ему удалось только
одну беляшку, другая, должно быть, упала ребром и глубоко зарылась в
снег. С такой мелочью в кармане нечего было и мечтать о буйной ночи в
каком-нибудь притоне. И не только мечта об удовольствии, смеясь, ус-
кользнула из его пальцев, ему стало не на шутку плохо, все тело заломило
от нешуточной боли, когда он остановился перед аркой этого дома. Пропо-
тевшее платье высохло на нем; и хотя ветер стих, крепчавший с каждым ча-
сом мороз пробирал его до мозга костей. Что ему делать? Время, правда,
позднее, рассчитывать на успех не приходится, но он все же попытает
счастья у своего приемного отца — капеллана церкви Святого Бенуа.
Всю дорогу туда он бежал бегом и, добежав, робко постучал в дверь.
Ответа не было. Он стучал снова и снова, смелея с каждым ударом. Наконец
внутри послышались шаги. Зарешеченный глазок обитой железом двери при-
открылся, и через него глянул луч желтоватого света
— Станьте поближе к окошечку, — сказал изнутри голос капеллана.
— Это я, — жалобно протянул Вийон.
— Ах, это ты, вот как! — сказал капеллан и разразился вовсе не подо-
бающей священническому сану бранью за то, что его потревожили в такой
поздний час, а под конец послал своего приемного сына обратно в ад, от-
куда он, должно быть, и пожаловал.
— Руки у меня посинели, — молил Вийон. — Ноги замерзли и уже почти не
чувствуют боли, нос распух от холода, мороз у меня и на сердце. Я не до-
живу до утра. Только на этот раз, отец мой, и, как перед богом, больше я
не попрошусь к вам.
— Пришел бы пораньше, — холодно возразил капеллан. — Молодых людей
надо кое-когда учить умуразуму. — Он захлопнул глазок и не спеша удалил-
ся.
Вийон был вне себя, он колотил в дверь руками и ногами и бранился
вслед капеллану.
— Вонючий старый лис! — кричал он. — Попадись ты мне только, я тебя

спихну в тартарары!
Где-то далеко в глубине переходов хлопнула дверь, и звук этот еле до-
несся до уха поэта. Он с проклятием утер рот рукою. Потом, поняв всю ко-
мичность своего положения, рассмеялся и с легким сердцем поглядел на не-
бо, туда, где звезды подмигивали, потешаясь над его неудачей.
Что ему делать? Похоже, придется провести эту ночь на морозе. Ему
вспомнилась замерзшая женщина, и мысль о ней оледенила его сердце стра-
хом. То, что случилось с ней поздним вечером, может случиться с ним под
утро. А он так молод! И столько еще у него впереди всяких буйств и разв-
лечений! Глядя на себя как бы со стороны, он совсем растрогался при мыс-
ли о такой судьбе, и воображение тут же нарисовало ему картину, как ут-
ром найдут его окоченевшее тело.
Вертя в пальцах беляшку, он мысленно перебрал все шансы. К несчастью,
он перессорился со своими старыми друзьями, которые когда-то выручали
его в подобных случаях. Он издевался над ними в своих стихах, дрался с
ними, обманывал их. И все же теперь, в час последней крайности, хотя бы
один человек, пожалуй, смягчится. Вот он, единственный шанс. Во всяком
случае, попытаться стоило, и он непременно это сделает.
В пути два обстоятельства, сами по себе не столь уж значительные,
настроили его мысли совсем на другой лад. Сначала он напал на след пат-
руля и шел по нему несколько сот шагов. Это уводило его в сторону от це-
ли, зато он приободрился: хоть свои следы запутаешь. Ему не давал покоя
страх, что его выслеживают по всему занесенному снегом Парижу и схватят
сонным еще до рассвета. Второе обстоятельство было совсем иного рода. Он
прошел мимо перекрестка, где несколько лет назад волки сожрали женщину с
ребенком. Погода была сейчас самая для этого подходящая, и волкам опять
могло прийти в голову прогуляться по Парижу. А тогда одинокий прохожий
на этих пустынных улицах едва ли отделается одним испугом. Он остановил-
ся и наперекор самому себе стал озираться — в атом месте сходилось нес-
колько улиц. Он вглядывался в каждую из них, не покажутся ли на снегу
черные тени, и, затаив дыхание, вслушивался, не раздастся ли вой со сто-
роны реки. Ему вспомнилось, как мать рассказывала про этот случай и во-
дила его сюда показывать место. Его мать! Знать бы, где она теперь —
тогда убежище было б ему обеспечено. Он решил, что утром же справится о
ней и непременно сходит навестить ее, бедную старушку! С такими мыслями
он подошел к знакомому дому — здесь была его последняя надежда на ноч-
лег.
В окнах было темно, как и по всей улице, но, постучав несколько раз,
он услышал, что внутри задвигались, отперли где-то дверь, а потом чей-то
голос осторожно спросил, кто там. Поэт назвал себя громким шепотом и не
без страха стал ждать, что же будет дальше. Ждать пришлось недолго,
вверху распахнулось окно, и на ступени выплеснули ведро помоев. Это не
застало Вийона врасплох, он стоял прижавшись, насколько было возможно, к
стене за выступом входной двери, и все же мигом промок от пояса до самых
пяток. Штаны на нем сейчас же обледенели. Смерть от холода и простуды
глянула ему прямо в лицо. Он вспомнил, что с самого рождения склонен к
чахотке, и прочистил горло, пробуя, нет ли кашля. Но Опасность заставила
его взять себя в руки. Пройдя несколько сот шагов от той двери, где ему
оказали такой грубый прием, он приложил палец к носу и стал размышлять.
Единственный способ обеспечить себе ночлег — это самому найти его. Поб-
лизости стоял дом, в который как будто не трудно будет проникнуть. И он
сейчас же направил к нему свои стопы, теша себя по пути мыслями о столо-
вой с еще не остывшим камином, с остатками ужина на столе. Там он прове-
дет ночь, а поутру уйдет оттуда, прихватив посуду поценней. Он даже при-
кидывал, какие яства и какие вина было бы предпочтительнее найти на сто-
ле, и, перебирая в уме все свои самые любимые блюда, вдруг вспомнил про
жареную рыбу. Вспомнил — и усмехнулся и в то же время почувствовал ужас.
«Никогда мне не закончить эту балладу», — подумал он и его всего пе-
редернуло при новом воспоминании.
— Черт бы побрал эту башку! — громко проговорил он и плюнул на снег.
В намеченном им доме на первый взгляд было темно; но когда Вийон стал
приглядывать уязвимое для атаки место, за плотно занавешенным окном
мелькнул слабый луч света.
«Ах ты, черт! — мысленно ругнулся он. — Не спят! Какой-нибудь школяр
или святоша, будь они неладны! Нет, чтобы напиться как следует и храпеть
взапуски с добрыми соседями! А на кой тогда бес вечерний колокол и бед-
няги звонари, что надрываются, повиснув на веревках? И к чему тогда
день, если сидеть до петухов? Да чтоб им лопнуть, обжорам! — Он ух-
мыльнулся, видя, куда завели его такие рассуждения. — Ну, каждому свое,
— добавил он, — и коль они не спят, то, клянусь богом, тем более основа-
ний честно напроситься на ужин и оставить дьявола с носом».
Вийон смело подошел к двери и постучал твердой рукой. В предыдущие
разы он стучал робко, боясь привлечь к себе внимание. Но теперь, когда
он раздумал проникать в дом по-воровски, стук в дверь казался ему самым
простым и невинным делом. Звуки его ударов, таинственно дребезжа, разда-
вались по всему дому, словно там было совсем пусто. Но лишь только они
замерли вдали, как послышался твердый, размеренный шаг, потом стук отод-
вигаемых засовов, и одна створка двери широко распахнулась, точно тут не
знали коварства и не боялись его. Перед Вийоном стоял высокий, сухоща-
вый, мускулистый мужчина, правда, слегка согбенный годами. Голова у него
была большая, но хорошей лепки; кончик носа тупой, но переносица тонкая,
переходящая в чистую, сильную линию бровей. Рот и глаза окружала легкая
сетка морщинок, и все лицо было обрамлено густой седой бородой, подстри-
женной ровным квадратом.
При свете мигающей в его руках лампы лицо этого человека казалось,
может быть, благородней, чем на самом деле; но все же это было прекрас-
ное лицо, скорее почтенное, чем умное, и сильное, простое, открытое.
— Поздно вы стучите, мессир, — учтиво сказал старик низким, звучным
голосом.
Весь сжавшись, Вийон рассыпался в раболепных извинениях; в таких слу-
чаях, когда дело доходило до крайности, нищий брал в нем верх, а гени-
альность отступала назад в смятении.
— Вы озябли, — продолжал старик, — и голодны. Что ж, входите. — И он
пригласил его войти жестом, не лишенным благородства.
«Знатная шишка», — подумал Вийон. А хозяин тем временем поставил лам-
пу на каменный пол прихожей и задвинул все засовы.
— Вы меня простите, но я пойду впереди, — сказал он, заперев дверь, и
провел поэта наверх в большую комнату, где пылко рдела жаровня и ярко
светила подвешенная к потолку лампа. Вещей там было немного: только бу-
фет, уставленный золоченой посудой, несколько фолиантов на столике и ры-
царские доспехи в простенке между окнами. Стены были затянуты превосход-
ными гобеленами, на одном из них — распятие, а на другом — сценка с пас-
тухами и пастушками у ручья. Над камином висел щит с гербом.

Страницы: 1 2 3 4

Ночлег Франсуа Вийона

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Ночлег Франсуа Вийона

— Садитесь, — сказал старик, — и простите, что я нас оставлю одного.
Сегодня, кроме меня, в доме никого нет, и мне самому придется поискать
для вас что-нибудь из еды.
Едва только хозяин вышел, как Вийон вскочил с кресла, на которое
только что присел, и с кошачьим рвением, по-кошачьи пронырливо стал обс-
ледовать комнату. Он, взвесил на руке золотые кувшины, заглянул во все
фолианты, разглядел герб на щите и пощупал штоф, которым были обиты
кресла. Он раздвинул занавеси на окнах и увидел, что цветные витражи в
них, насколько удавалось разглядеть, изображают какие-то воинские подви-
ги. Потом, остановившись посреди комнаты, он глубоко вздохнул, раздув
щеки, задерживая выдох и повернувшись на каблуках, снова огляделся по
сторонам, чтобы запечатлеть в памяти каждую мелочь.
— Сервиз из семи предметов, — сказал он. — Будь их десять, я, пожа-
луй, рискнул бы. Чудесный дом и чудесный старикан, клянусь всеми святы-
ми!
Но, услышав в коридоре приближающиеся шаги, он шмыгнул на место и со
скромным видом стал греть мокрые ноги у раскаленной жаровни.
Хозяин вошел, держа в одной руке блюдо с мясом, а в другой кувшин ви-
на. Он поставил это на стол, жестом пригласил Вийона пододвинуть кресло,
а сам достал из буфета два кубка и тут же наполнил их.
— Пью за то, чтобы вам улыбнулась Судьба, — сказал он, торжественно
чокнувшись с Вийоном.
— И за то, чтобы мы лучше узнали друг друга, — осмелев, сказал поэт.
Любезность старого вельможи повергла бы в трепет обычного простолюди-
на, но Вийон повидал всякие виды. Не раз ему случалось развлекать
сильных мира сего и убеждаться, что они такие же негодяи, как и он сам.
И поэтому он с жадностью принялся уписывать жаркое, а старик, откинув-
шись в кресле, пристально и с любопытством наблюдал за ним.
— А у вас кровь на плече, милейший, — сказал он.
Это, должно быть, Монтиньи приложился своей мокрой лапой, когда они
покидали дом. Мысленно он послал ему проклятие.
— Я не виноват, — пробормотал он.
— Я так и думал, — спокойно проговорил хозяин. — Подрались?
— Да, вроде того, — вздрогнув, ответил Вийсун.
— И кого-нибудь зарезали?
— Нет, его не зарезали, — путался поэт все больше и больше. — Все бы-
ло по-честному — просто несчастный случай. И я к этому не причастен,
разрази меня бог! — добавил он с горячностью.
— Одним разбойником меньше, — спокойно заметил хозяин.
— Вы совершенно правы, — с несказанным облегчением согласился Вийон.
— Такого разбойника свет не видывал. И он сковырнулся вверх копытами. Но
глядеть на это было не сладко. А вы, должно быть, нагляделись мертвецов
на своем веку, мессир? — добавил он, посмотрев на доспехи.
— Вволю, — сказал старик. — Я воевал, сами понимаете.
Вийон отложил нож и вилку, за которые только было взялся.
— А были среди них лысые? — спросил он.
— Были, бывали и седые, вроде меня.
— Ну, седые — это еще не так страшно, — сказал Вийон. — Тот был ры-
жий. — И его снова затрясло, и он постарался скрыть судорожный смех
большим глотком вина. — Мне не по себе, когда я об этом вспоминаю, —
продолжал он. — Ведь я его знал, будь он неладен! А потом в мороз лезет
в голову всякая чушь, или от этой чуши мороз пробирает по коже — уж не
знаю, что от чего.
— Есть у вас деньги? — спросил старик.
— Одна беляшка, — со смехом ответил поэт. — Я вытащил ее из чулка за-
мерзшей девки тут в одном подъезде. Она была мертвее мертвого, бедняга,
и холодна, как лед, а в волосах у нее были обрывки ленты. Зима — плохое
время для девок, и волков, и бродяг, вроде меня.
— Я Энгерран де ла Фейе, сеньор де Бризету, байи из Пататрака, — ска-
зал старик. — А вы кто?
Вийон встал и отвесил подобающий случаю поклон.
— Меня зовут Франсуа Вийон, — сказал он. — Я нищий магистр искусств
здешнего университета. Немного обучен латыни, а пороки превзошел всякие.
Могу сочинять песни, баллады, лэ, вирелэ и рондели и большой охотник до
вина. Родился я на чердаке, умру, возможно, на виселице. К этому прибав-
лю, что с этой ночи я ваш покорнейший слуга, мессир.
— Вы не слуга мой, а гость на эту ночь, и не более, — сказал вельмо-
жа.
— Гость, преисполненный благодарности, — вежливо сказал Вийон, молча
поднял кубок в честь своего хозяина и осушил его.
— Вы человек неглупый, — сказал старик, постукивая себя по лбу, —
очень неглупый и образованный, и все же решаетесь вытащить мелкую монету
из чулка замерзшей на улице женщины. Вам не кажется, что это похоже на
воровство?
— Такое воровство не хуже военной добычи, мессир.
— Война — это поле чести, — горделиво возразил старик. — Там ставкою
жизнь человека. Он сражается во имя своего сюзерена-короля, своего влас-
телина господа бога и всего сонма святых ангелов.
— А если, — сказал Вийон, — если я действительно вор, то разве я не
ставлю на карту свою жизнь, да еще при более тяжких обстоятельствах?
— Ради наживы, не ради чести.
— Ради наживы? — пожимая плечами, повторил Вийон. — Нажива! Бедняге
надо поужинать, и он промышляет себе ужин. Как солдат в походе. А что
такое эти реквизиции, о которых мы так много слышим? Если даже те, кто
их налагает, не поживятся ими, то для тех, на кого они наложены, они все
равно ущерб. Солдаты бражничают у бивачных костров, а горожанин отдает
последнее, чтобы оплатить им вино и дрова. А сколько я перевидал селян,
повешенных вдоль дорог; помню, на одном вязе висело сразу тридцать чело-
век, и, право же, зрелище это было не из приятных. А когда я спросил ко-
го-то, почему их повесили, мне ответили, что они не могли наскрести дос-
таточно монет, чтобы ублаготворить солдат.
— Это горькая необходимость войны, которую низкие родом должны пере-
носить с покорностью. Правда, случается, что некоторые военачальники пе-
регибают палку. В каждом ранге могут быть люди, не знающие жалости, а,
кроме того, многие из наемников самые настоящие бандиты.
— Ну вот, видите, — сказал поэт, — даже вы не можете отличить воина
от бандита, а что такое вор, как не бандит-одиночка, только более осмот-

рительный? Я украду две бараньи котлеты, да так, что никто и не проснет-
ся. Фермер поворчит малость и преспокойно поужинает тем, что у него ос-
талось. А вы нагрянете с победными фанфарами, заберете всю овцу целиком
да еще прибьете в придачу. У меня фанфар нет; я такой сякой, я бродяга,
прохвост, и вздернуть-то меня мало. Что ж, согласен. Но спросите ферме-
ра, кого из нас он предпочтет, а кого с проклятием вспоминает в бессон-
ные зимние ночи?
— Поглядите на нас с вами, — сказал сеньор. — Я стар, но крепок, и
всеми почитаем. Если бы меня завтра выгнали из моего дома, сотни людей
рады были бы приютить меня. Добрые простолюдины готовы были бы провести
с детьми ночь на улице, если бы я только намекнул, что хочу остаться
один. А вы скитаетесь без приюта и рады обобрать умершую женщину, не
гнушаясь и мелочью. Я никого и ничего не боюсь, а вы, я сам видел, от
одного слова дрожите и бледнеете. Я спокойно жду в своем доме часа, ког-
да меня призовет к себе господь пли король призовет на поле битвы. А вы
ждете виселицы, насильственной мгновенной смерти, лишенной и чести и на-
дежды. Разве нет между нами разницы?
— Мы небо и земля, — согласился Вийон. — Но, если бы я родился владе-
телем Бризету, а вы — бедным Франсуа, разве разница была бы меньше? Раз-
ве не я грел бы колени у этой жаровни, не вы елозили бы по снегу, ища
монету? Разве тогда я не был бы солдатом, а вы вором?
— Вором! — воскликнул старик. — Я — вор! Если бы вы понимали, что го-
ворите, вы пожалели бы о своих словах!
Вийон дерзко, с неподражаемой выразительностью развел руками.
— Если бы ваша милость сделали мне честь следовать за моими рассужде-
ниями… — сказал он.
— Я оказываю вам слишком много чести, терпя самое ваше присутствие
здесь, — сказал вельможа. — Научитесь обуздывать язык, когда говорите со
старыми и почтенными людьми, а то кто-нибудь менее терпеливый расправит-
ся с вами покруче. — Он встал и прошелся по комнате, стараясь подавить
гнев и чувство отвращения. Вийон воспользовался этим, чтобы снова напол-
нить кубок, и уселся поудобнее: закинув ногу на ногу, подпер голову ле-
вой рукой, а локоть правой положил на спинку кресла. Он насытился и сог-
релся и, поняв характер хозяина, насколько это было возможно при такой
разнице натур, теперь ни капельки не боялся старика. Ночь была на исхо-
де, и в конце концов все обошлось как нельзя лучше, и он был вполне уве-
рен, что под утро благополучно покинет этот дом.
— Ответьте мне на один вопрос, — приостанавливаясь, сказал старик. —
Вы действительно вор?
— Я всецело полагаюсь на законы гостеприимства, — ответил поэт. — Да,
мессир, я вор.
— А вы еще так молоды, — продолжал старик.
— Я не дожил бы и до этих лет, — ответил Вийон, растопырив пальцы, —
если бы мне не помогали эти десять слуг. Они меня вспоили, как мать,
вскормили вместо отца.
— У вас еще есть время раскаяться и изменить свою жизнь.
— Я каждый день каюсь, — сказал поэт. — Мало кто так склонен к покая-
нию, как бедный Франсуа. А насчет того, чтобы изменить свою жизнь, пусть
сначала кто-нибудь изменит теперешние обстоятельства моей жизни. Челове-
ку надо есть хотя бы для того, чтобы у него было время для раскаяния.
— Путь к переменам должен начаться в сердце, — торжественно произнес
старик.
— Дорогой сеньор, — ответил Вийон, — неужели вы полагаете, что я кра-
ду ради удовольствия? Я ненавижу воровство, как и всякую прочую работу,
а эта к тому же сопряжена с опасностью. При виде виселицы у меня зуб на
зуб не попадает. Но мне надо есть, надо пить, надо общаться с людьми.
Кой черт! Человек не отшельник — Cui Deus feminam tradit [2]. Сделайте
меня королевским кравчим, сделайте аббатом Сен-Дени или байи в вашем Па-
татраке, вот тогда жизнь моя изменится. Но пока Франсуа Вийон остается с
вашего соизволения бедным школяром, у которого ни гроша в кошельке, ни-
каких перемен в его жизни не ждите.
— Милость господня всемогуща!
— Надо быть еретиком, чтобы оспаривать это, — сказал Франсуа. — Ми-
лостью господней вы стали владетелем Бризету и байи в Пататраке. А мне
господь не уделил ничего, кроме смекалки и вот этих десяти пальцев. Мож-
но еще вина? Почтительнейше благодарю. Милостью господней у вас превос-
ходное винцо.
Владетель Бризету расхаживал по комнате, заложив руки за спину. Может
быть, он еще не успел освоить сравнение солдат с ворами; может быть, Ви-
йон вызывал в нем какое-то неисповедимое сочувствие, может быть, мысли
его смешались просто от непривычки к таким рассуждениям, — как бы то ни
было, ему почему-то хотелось направить этого молодого человека на путь
истинный, и он не мог решиться выгнать его на улицу.
— Чего-то я все-таки не могу тут понять, — наконец сказал он. — Язык
у вас хорошо подвешен, и дьявол далеко завел вас по своему пути, но
дьявол слаб перед господом, и все его хитрости рассеиваются от одного
слова истины и чести, как ночная темнота на рассвете. Выслушайте же ме-
ня. Давным-давно я постиг, что дворянин должен быть исполнен рыцарского
благородства, должен любить бога, короля и даму своего сердца, и, хотя
много неправедного пришлось мне повидать на своем веку, я все же стре-
мился жить согласно этим правилам. Они записаны не только в мудрых кни-
гах, но и в сердце каждого человека, лишь бы он только удосужился прочи-
тать их. Вы говорите о пище и вине, я знаю, что голод — тяжкое испыта-
ние, которое трудно переносить, но как же не сказать о других нуждах, о
чести, о вере в бога и в ближнего, о благородстве, о незапятнанной люб-
ви? Может быть, мне и не хватает мудрости — впрочем, так ли это? — но,
на мой взгляд, вы человек, сбившийся с пути и впавший в величайшее заб-
луждение. Вы заботитесь о мелких нуждах и полностью забываете о нуждах
великих, истинных. Вы уподобляетесь человеку, который будет лечить зуб-
ную боль в день Страшного суда. А ведь честь, любовь и вера не только
выше пищи и питья, но, как мне кажется, их-то мы алчем сильнее и острее
мучимся, если лишены их. Я обращаюсь к вам потому, что, кажется мне, вы
меня легко можете понять. Стремясь набить брюхо, не заглушаете ли вы в
сердце своем иного голода? И не это ли причина того, что вместо радости
жизни вы испытываете лишь чувство горечи?
Вийон был явно уязвлен этими наставлениями.
— Так, по-вашему, я лишен чувства чести? — воскликнул он. — Да, бог
тому свидетель, я нищий! И мне тяжело видеть, что богачи ходят в теплых
перчатках, а я дую в кулак. С пустым брюхом жить нелегко, хотя вы гово-
рите об этом с таким пренебрежением. Потерпи вы с мое, вы бы, может, за-
пели иначе. Да, я вор, ополчайтесь на меня за это! Но, клянусь господом
богом, я вовсе не исчадие ада. Знайте же, что есть у меня своя честь, не
хуже вашей, хоть я и не хвастаю ею с утра до вечера, словно чудом гос-

Страницы: 1 2 3 4

Зверобой, или Первая тропа войны

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Купер Джеймс Фенимор: Зверобой, или Первая тропа войны

солдат должен быть к этому готов.
— Гуроны не причинят вам вреда, Зверобой! — вскричала взволнованная
девушка. — Это грешно и жестоко. Я взяла библию, чтобы объяснить им это.
Неужели вы думаете, что я стану спокойно смотреть, как вас будут мучить?
— Надеюсь, что нет, добрая Хетти, надеюсь, что нет, а потому, когда
настанет эта минута, прошу вас уйти и не быть свидетельницей того, чему
помешать вы не можете, но что, конечно, огорчит вас. Однако я бросил
весла не для того, чтобы рассуждать здесь о моих горестях и затруднени-
ях, но для того, девушка, чтобы поговорить немножко о ваших делах.
— Что вы можете сказать мне, Зверобой? С тех пор, как умерла матушка,
мало кто говорит со мной о моих делах.
— Тем хуже, бедная девочка, да, тем хуже, потому что с такими, как
вы, надо почаще говорить, чтобы вы могли спасаться от западни и обмана.
Вы еще не забыли Гарри Непоседу, насколько я понимаю?
— Забыла ли я Гарри Марча?! — воскликнула Хетти, вздрогнув. — Как
могла я позабыть его. Зверобой, если он наш друг и покинул нас только
вчера ночью! Большая яркая звезда, на которую мать любила подолгу гля-
деть, мерцала над вершиной вон той высокой сосны на горе, когда Гарри
сел в пирогу. Я знаю, ум у меня слабый, но он никогда не изменяет мне,
если дело касается бедного Гарри Непоседы. Джудит никогда не выйдет за-
муж за Марча, Зверобой.
— В этом вся суть, Хетти, та суть, до которой я хочу добраться. Веро-
ятно, вызнаете, что молодым людям естественно любить друг друга, особен-
но когда встречаются юноша и девушка. Ну так вот: девушка ваших лет,
круглая сирота, которая живет в пустыне, посещаемой только охотниками и
трапперами, должна остерегаться опасностей, которые, быть может, и не
снились ей.
— Но какое зло может причинить мне мой ближний? — ответила Хетти
по-детски просто, хотя щеки ее немного зарумянились. — Библия учит лю-
бить ненавидящих нас, и почему бы нам не любить тех, кто вовсе не думает
нас ненавидеть!
— Ах, Хетти, любовь, о которой толкуют миссионеры, совсем не та лю-
бовь, которую я имею в виду! Ответьте мне на один вопрос, дитя! как вы
думаете, можете вы когда-нибудь стать женой и матерью?
— С таким вопросом нельзя обращаться к молодой девушке, и я не отвечу
на него, — сказала Хетти укоризненным тоном, каким мать выговаривает ре-
бенку за неприличный поступок. — Если вы хотите сказать что-нибудь о Не-
поседе, я послушаю, но вы не должны говорить о нем дурно: его здесь нет,
а об отсутствующих не говорят дурно.
— Ваша мать дала вам столько хороших наставлений, Хетти, что все мои
страхи в значительной мере рассеялись. И все-таки молодая женщина, не
имеющая родителей, но не лишенная красоты, всегда должна быть осторожной
в тех местах, где не соблюдают ни права, ни закона. Я ничего дурного не
хочу сказать о Непоседе, в общем, он неплохой человек на свой лад, но вы
должны знать кое-что; вам, быть может, не особенно приятно будет это
выслушать, но все же об этом надо сказать: Марч влюблен в вашу сестру
Джудит.
— Ну и что же? Все восхищаются Джудит, она так хороша собой, и Непо-
седа не раз говорил, что хочет на ней жениться. Но из этого ничего не
выйдет, потому что Джудит Непоседа не нравится. Ей нравится другой, и
она говорит о нем во сне, хотя вы не должны спрашивать меня, кто он, по-
тому что за все золото и все бриллианты, которые только есть в короне
короля Георга, я не назову его имени. Если сестры не станут хранить сек-
реты друг друга, на кого же можно тогда положиться?
— Конечно, я не прошу вас сказать это, Хетти, да и мало было бы от
этого пользы человеку, который стоит одной ногой в могиле. Ни голова, ни
сердце не отвечают за то, что человек говорит во сне.
— Мне хотелось бы знать, почему Джудит так часто говорит во сне об
офицерах, о честных сердцах и о лживых языках, но, вероятно, она не же-
лает мне этого сказать, потому что я слабоумная. Не правда ли, странно,
Зверобой, что Джудит не нравится Непоседа, хотя это самый бравый молодой
человек из всех, кто когда-либо приходил на озеро, и он не уступает ей в
красоте? Отец всегда говорил, что из них выйдет самая прекрасная пара во
всей стране, хотя мать недолюбливала Марча.
— Ладно, бедная Хетти, трудно все это вам растолковать, а потому я не
скажу больше ни слова, хотя то, что я хотел сказать, тяжестью лежит у
меня на сердце. Беритесь снова за весла, девушка, и поплывем прямо к бе-
регу, потому что солнце уже высоко и отпуск мой вотвот кончится.
Теперь пирога направилась прямо к мысу, где, как хорошо знал Зверо-
бой, враги поджидали его; он даже начал побаиваться, что опоздает и не
поспеет вовремя. Хетти, заметившая его нетерпение, хотя и не понимавшая
толком, в чем тут дело, помогала ему очень усердно, и вскоре стало ясно,
что они поспеют к сроку. Только тогда молодой человек начал грести мед-
леннее, а Хетти снова начала болтать, как всегда, просто и доверчиво, но
нам нет надобности воспроизводить здесь их дальнейшую беседу.

Глава XXVII

Ты поработала сегодня, смерть, но все же
Еще работы хватит! Адские врата
Наполнены толпой, но дважды десять тысяч
Невинных душ не ведают в своих домах,
Что лишь побагровеет запад, как они
Войдут в мир скорби…
Саути

Человек, привыкший наблюдать за небесными светилами, мог бы предска-
зать, что через две-три минуты солнце достигнет зенита, когда Зверобой
высадился на берег, там, где гуроны теперь расположились лагерем, почти
прямо против «замка».
Лагерь этот очень напоминал тот, который мы уже описали выше, только
почва здесь была более ровная и деревья росли не так густо. Два эти обс-
тоятельства делали мыс очень удобным местом для стоянки. Пространство
под древесными ветвями напоминало тенистую лесную лужайку, неподалеку
протекал прозрачный ручей, поэтому индейцы и охотники очень любили посе-
щать эту часть берега. Повсюду здесь виднелись следы костров, что в

девственном лесу встречается редко. На берегах здесь не было густых за-
рослей кустарника, и внимательный взор мог сразу охватить все, что тво-
рится под свисавшими над водой деревьями.
Для индейского воина долг чести — сдержать свое слово, если он обещал
вернуться и встретить смерть в назначенный час.
Однако считается неприличным появляться до наступления срока, выказы-
вая этим женское нетерпение. Нельзя злоупотреблять великодушием врага,
но лучше всего являться точно, минута в минуту. Драматические эффекты
такого рода сопровождают все наиболее важные обряды аборигенов Америки,
и, без сомнения, эта склонность, присущая и более цивилизованным наро-
дам, коренится в самой природе человека. Все мы высоко ценим личную от-
вагу, но, если она соединяется с рыцарской самоотверженностью и строгим
соблюдением чести, она кажется нам вдвойне привлекательной. Что касается
Зверобоя, то хотя он и гордился своей кровью белого человека и иногда
отступал от индейских обычаев, но все же гораздо чаще подчинялся этим
обычаям и бессознательно для себя заимствовал понятия и вкусы красноко-
жих — в вопросах чести они были его единственными судьями. На этот раз
ему не хотелось проявлять лихорадочной поспешности и возвращаться слиш-
ком рано, ибо в этом как бы заключалось молчаливое признание, что он
потребовал себе для отпуска больше времени, чем в действительности ему
было нужно. С другой стороны, он был не прочь несколько ускорить движе-
ние пироги, чтобы избежать драматического появления в самый последний
момент. Однако совершенно случайно молодому человеку не удалось осущест-
вить это намерение, и, когда он сошел на берег и твердой поступью напра-
вился к группе вождей, восседавших на стволе упавшей сосны, старший из
них взглянул в просвет между деревьями и указал своим товарищам на солн-
це, только что достигшее зенита.
Дружное, но тихое восклицание удивления и восхищения вырвалось из
всех уст, и угрюмые воины поглядели друг на друга: одни — с завистью и
разочарованием, другие — поражаясь этой необычайной точности, а некото-
рые — с более благородным и великодушным чувством. Американский индеец
выше всего ценит нравственную победу: стоны и крики жертвы во время пы-
ток приятнее ему, чем трофеи в виде скальпа; и самый трофей значит в его
глазах больше, чем жизнь врага. Убить противника, но не принести с собой
доказательств победы считается делом не особенно почетным. Таким обра-
зом, даже эта грубые властители лесов, подобно своим более образованным
братьям, подвизающимся при королевских дворах или в военных лагерях
бледнолицых, подменивают воображаемыми и произвольными понятиями чести
сознания своей правоты и доводы разума.
Когда гуроны толковали о том, возвратится ли пленник, мнения их раз-
делились. Большинство утверждало, что бледнолицый не придет по доброй
воле обратно, чтобы подвергнуться мучительным пыткам. Но некоторые, са-
мые старые, ожидали большего от человека, уже выказавшего столько сме-
лости, — хладнокровия и стойкости. Зверобой был отпущен не потому, что
индейцы надеялись на выполнение данного им обещания, а скорее потому,
что они хотели набросить тень на делаваров, воспитавших в своей деревне
человека, проявившего преступную слабость. Гуроны предпочли бы, чтобы их
пленником был Чингачгук и чтобы именно он доказал свое малодушие, но
бледнолицый приемыш ненавистного племени мог с успехом заменить делава-
ра. Желая как можно торжественнее отпраздновать свою победу, в случае
если охотник не появится в назначенный час, в лагере созвали всех воинов
и разведчиков. Все племя — мужчины, женщины и дети собралось вместе,
чтобы быть свидетелем предстоящего зрелища. Гуроны предполагали, что в
«замке» теперь находятся только Непоседа, делавар и три девушки. «Замок»
стоял на виду, недалеко от индейской стоянки; при дневном свете за ним
было легко наблюдать. Поэтому у краснокожих не было оснований опасаться,
что кто-нибудь из скрывающихся в «замке» сможет незаметно ускользнуть.
Гуроны приготовили большой плот с бруствером из древесных стволов, что-
бы, как только решится судьба Зверобоя, немедленно напасть на ковчег или
на «замок», в зависимости от обстоятельств. Старейшины полагали, что
слишком рискованно откладывать отступление в Канаду позднее ближайшего
вечера. Короче говоря, они хотели немедленно тронуться в путь, к далеким
водам озера Онтарио, как только покончат со Зверобоем и ограбят «замок».
Картина, открывшаяся перед Зверобоем, имела весьма внушительный вид.
Все старые воины сидели на стволе упавшего дерева, с важностью поджидая
приближения охотника. Справа стояли вооруженные молодые люди, слева —
женщины и дети. Посредине расстилалась довольно широкая поляна, окружен-
ная со всех сторон деревьями. Поляна эта была заботливо очищена от мел-
ких кустиков и бурелома. Очевидно, здесь уже не раз останавливались ин-
дейские отряды: везде виднелись следы костров. Лесные оводы даже в пол-
день кидали свою мрачную тень, а яркие лучи солнца, пробиваясь сквозь
листья, повсюду бросали светлые блики. Весьма возможно, что мысль о го-
тической архитектуре впервые зародилась при взгляде на такой пейзаж. Во
всяком случае, поскольку речь идет об игре света и тени, этот храм при-
роды производил такое же впечатление, как и наиболее знаменитые творения
искусства человека.
Как это часто бывает у туземных бродячих племен, два вождя почти по-
ровну разделили между собой главную власть над детьми леса. Правда, на
почетное звание вождя могли бы притязать еще несколько человек, но те, о
ком мы говорим, пользовались таким огромным влиянием, что, когда мнение
их было единодушно, никто не дерзал оспаривать их приказаний; а когда
они расходились во взглядах, племя начинало колебаться, подобий челове-
ку, потерявшему руководящий принцип своего поведения. По установившемуся
обычаю и, вероятно, соответственно самой природе вещей, один вождь был
обязан своим авторитетом обширному уму, тогда как другой выдвинулся
главным образом благодаря своим физическим качествам. Один из них, стар-
ший летами, прославился своим красноречием в прениях, мудростью в совете
и осторожностью в действиях, тогда как его главный соперник, если не
противник, был храбрец, отличавшийся на войне и известный своей свире-
постью. В умственном отношении он ничем не выделялся, если не считать
хитрости и изворотливости на тропе войны. Первый был уже знакомый чита-
телю Расщепленный Дуб, тогда как второго называли la Panthere на языке
Канады, или Пантерой на языке английских колоний. Согласно обычаю крас-
нокожих, прозвище это обозначало особые свойства воина, в самом деле,
свирепость, хитрость и предательство были главными чертами его характера
Кличку свою он получил от французов и очень ценил ее.
Из нашего дальнейшего повествования читатель скоро узнает, насколько
эта кличка была заслуженна. Расщепленный Дуб и Пантер сидели бок о бок в
ожидании пленника, когда Зверобой поставил свой мокасин на прибрежный
песок. Ни один из них не двинулся и не проронил ни слова, пока молодой
человек не достиг середины лужайки и не возвестил о своем прибытии. Он
заговорил твердо, хотя с присущей ему простотой.
— Вот я, минги, — сказал Зверобой на делаварском наречии, понятном

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78

Зверобой, или Первая тропа войны

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Купер Джеймс Фенимор: Зверобой, или Первая тропа войны

большинству присутствующих. — Вот я, а вот и солнце. Оно так же верно
законам природы, как я — моему слову. Я ваш пленник; делайте со мной что
хотите. Мои отношения с людьми и землей покончены. Мне теперь остается
только встретить мою судьбу, как подобает белому человеку.
Ропот одобрения послышался даже среди женщин, и на мгновение возобла-
дало сильное, почти всеобщее желание принять в качестве равноправного
члена племени человека, проявившего такую силу духа. Но некоторые были
против этого, особенно Пантера и его сестра Сумаха, прозванная так за
многочисленность своего потомства; она была вдовой Рыси, павшего недавно
от руки пленника. Врожденная свирепость Пантеры не знала никаких преде-
лов, тогда как страстное желание мести мешало Сумахе проникнуться более
мягким чувством. Иначе обстояло дело с Расщепленным Дубом. Он встал,
протянул руку и приветствовал пленника с непринужденностью и досто-
инством, которые сделали бы честь любому принцу. Он был самый мудрый и
красноречивый во всем отряде, поэтому на нем лежала обязанность первым
отвечать на речь бледнолицего.
— Бледнолицый, ты честен, — сказал гуронский оратор. — Мой народ
счастлив, что взял в плен мужчину, а не вороватую лисицу. Теперь мы зна-
ем тебя и будем обходиться с тобой как с храбрецом. Если ты убил одного
из наших воинов и помогал убивать других, то взамен ты готов отдать
собственную жизнь. Кое-кто из моих молодых воинов думал, что кровь блед-
нолицего слишком жидка и не захочет литься под гуронским ножом. Ты дока-
зал, что это не так: у тебя мужественное сердце. Приятно держать в своих
руках такого пленника. Если мои воины скажут, что смерть Рыси не должна
быть забыта, что он не может отправиться в страну духов один и что надо
послать врага ему вдогонку, они вспомнят, что он пал от руки храбреца, и
пошлют тебя вслед за ним с такими знаками нашей дружбы, которые не поз-
волят ему устыдиться твоего общества. Я сказал. Ты понимаешь, что я ска-
зал!
— Правильно, минг, все правильно, как в евангелии, — ответил просто-
душный охотник. — Ты сказал, а я понял не только твои слова, но и твои
затаенные мысли. Смею заявить вам, что воин, по имени Рысь, был настоя-
щий храбрец, достойный вашей дружбы и уважения, но я чувствую себя дос-
тойным, составить ему компанию даже без удостоверения, полученного из
ваших рук. Тем не менее вот я здесь и готов подвергнуться суду вашего
совета, если, впрочем, все это дело не решено гораздо раньше, чем я ус-
пел вернуться обратно.
— Сумах — очень плодовитый кустарник. Североамериканский вид сумаха
чрезвычайно ядовит.
— Наши старики не станут рассуждать в совете о бледнолицем, пока сно-
ва не увидят его в своей среде, — ответил Расщепленный Дуб, несколько
иронически оглядываясь по сторонам. — Они полагают, что это значило бы
говорить о ветрах, которые дуют куда им угодно и возвращаются только
тогда, когда сочтут это нужным.
Лишь один голос прозвучал в твою защиту, Зверобой, и он остался оди-
ноким, как песнь королька, чья подруга подбита соколом.
— Благодарю за этот голос, кому бы он ни принадлежал, минг, и скажи,
что это был настолько нерадиввый голос, насколько все другие были лживы.
Для бледнолицего, если он честен, отпуск такая же святыня, как и для
краснокожего. И, если бы даже это было иначе, я все равно никогда не
опозорил бы делаваров, среди которых, можно сказать, я получил все мое
образование.
Впрочем, всякие слова теперь бесполезны. Вот я, делайте со мной, что
хотите.
Расщепленный Дуб одобрительно кивнул головой, и вожди начали сове-
щаться. Как только совещание кончилось, от вооруженной группы отделились
трое или четверо молодых Людей и разбрелись в разные стороны. Потом
пленнику объявили, что он может свободно разгуливать по всему мысу, пока
совет не решит его судьбу. В этом кажущемся великодушии было, однако,
меньше истинного доверия, чем можно предположить на первый взгляд; упо-
мянутые выше молодые люди уже выстроились в линию поперек мыса, там, где
он соединялся с берегом, о том же, чтобы бежать в каком-нибудь другом
направлении, не могло быть и речи. Даже пирогу отвели и поставили за ли-
нией часовых в безопасном месте. Эти предосторожности объяснялись не
столько отсутствием доверия, сколько тем обстоятельством, что пленник,
сдержав свое слово, больше ничем не был связан, и если бы теперь ему
удалось убежать от своих врагов, это считалось бы славными достойным
всяческой похвалы подвигом. В самом деле, дикари проводят такие тонкие
различия в вопросах этого рода, что часто предоставляют своим жертвам
возможность избежать пыток, полагая, что для преследователей почти так
же почетно снова поймать или перехитрить беглеца, когда все силы его
возрастают под влиянием смертельной опасности, как и для преследуемого —
ускользнуть, в то время как за ним наблюдают так зорко.
Зверобой отлично знал это и решил воспользоваться первым удобным слу-
чаем. Если бы он теперь увидел какую-нибудь лазейку, он устремился бы
туда, не теряя ни минуты. Но положение казалось совершенно безнадежным.
Он заметил линию часовых и понимал, как трудно прорваться сквозь нее, не
имея оружия. Броситься в озеро было бы бесполезно: в пироге враги легко
настигли бы его; не будь этого, ему ничего не стоило бы добраться до
«замка» вплавь. Прогуливаясь взад и вперед по мысу, от тщательно искал,
где бы можно было спрятаться. Но открытый характер местности, ее размеры
и сотни бдительных глаз, устремленных на него, — хотя те, кто смотрели,
и притворялись, будто совсем не обращают на него внимания, — заранее об-
рекали на провал любую такую попытку. Стыд и боязнь неудачи не смущали
Зверобоя; он считал до некоторой степени долгом чести рассуждать и
действовать, кик подобает белому человеку, но твердо решил сделать все
возможное для спасения своей жизни. Все же он колебался, хорошо понимая,
что, прежде чем идти на такой риск, следует взвесить все шансы на успех.
Тем временем дела в лагере шли, по-видимому, своим обычным порядком.
В стороне совещались вожди. На совете они разрешили присутствовать Сума-
хе, потому что она имел» право быть выслушанной как вдова павшего воина.
«Молодые люди лениво бродили взад и вперед, с истинно индейском терпени-
ем ожидая результата переговоров, тогда как женщины готовились к пиру,
которым должно было окончить день-все равно, окажется ли он счастливым
или несчастливым для нашего героя. Никто не выказывал ни — малейших
признаков волнения, и, если бы не чрезвычайная бдительность часовых,
посторонний наблюдатель не заметил бы ничего, указывающего на — действи-

тельное — положение вещей. Две-три старухи перешептывались а чем-то, — и
их хмурые взгляды и гневные жесты не сулили Зверобою ничего хорошего Но
в группе индейских девушек, очевидно, преобладали совсем другие чувства:
взгляды, бросаемые исподтишка на пленника, выражали жалость и со-
чувствие. Так прошел целый час.
Часто труднее всего переносить ожидание. Когда Зверобой высадился на
берег, он думал, что через несколько минут его подвергнут пыткам, изоб-
ретенным индейской мстительностью, и готовился мужественно встретить
свою участь. Но отсрочка показалась ему более тягостной, чем непос-
редственная близость мучений, и он уже начал серьезно помышлять о ка-
кой-нибудь отчаянной попытке к бегству, чтобы положить конец этой тре-
вожной неопределенности, как вдруг его пригласили снова предстать перед
судьями, опять сидевшими в прежнем порядке.
— Убийца Оленей, — начал Расщепленный Дуб, лишь только пленник поя-
вился перед ним, — наши старики выслушали мудрое слово; теперь они гото-
вы говорить.
Ты — потомок людей, которые приплыли сюда со стороны восходящего
солнца, мы — дети заходящего солнца.
Мы обращаем наши лица к Великим Пресным Озерам, когда хотим поглядеть
в сторону наших деревень. Быть может, на восходе лежит мудрая, изобилую-
щая всеми богатствами страна, но страна на закате тоже очень приятна. Мы
больше любим глядеть в эту сторону. Когда мы смотрим на восток, нас ох-
ватывает страх: пирога за пирогой привозит сюда все больше и больше лю-
дей по следам солнца, как будто страна ваша переполнена и жители ее
льются через край. Красных людей осталось уже мало, они нуждаются в по-
мощи. Одна из наших лучших хижин опустела — хозяин ее умер. Много време-
ни пройдет, прежде чем сын его вырастет настолько, чтобы занять его мес-
то. Вот его вдова, она нуждается в дичи, чтобы прокормиться самой и про-
кормить своих детей, ибо сыновья ее еще похожи на молодых реполовов, не
успевших покинуть гнездо. Твоя рука ввергла ее в эту страшную беду. На
тебе лежат обязанности двоякого рода: одни — по отношению к Рыси, другие
— по отношению к его детям. Скальп за скальп, жизнь за жизнь, кровь за
кровь — таков один закон: но другой закон повелевает кормить детей. Мы
знаем тебя, Убийца Оленей. Ты честен; когда ты говоришь слово, на него
можно положиться. У тебя только один язык, он не раздвоен, как у змеи.
Твоя голова никогда не прячется в траве, все могут видеть ее. Что ты го-
воришь, то и делаешь. Ты справедлив. Когда ты обидишь кого-нибудь, ты
спешишь вознаградить обиженного. Вот Сумаха, она осталась одна в своей
хижине, и дети ее плачут, требуя пищи; вот ружье, оно заряжено и готово
к выстрелу. Возьми ружье, ступай в лес и убей оленя; принеси мясо и по-
ложи его перед вдовой Рыси; накорми ее детей и стань ее мужем. После
этого сердце твое перестанет быть делаварским и станет гуронским; уши
Сумахи больше не услышат детского плача; мой народ снова найдет потерян-
ного воина.
— Великие Пресные Озера-озера Канады: Эри, Онтарио и Гурон, на бере-
гах которых жили гуроны.
— Этого я и боялся, Расщепленный Дуб, — ответил Зверобой, когда инде-
ец кончил свою речь, — да, я боялся, что до этого дойдет. Однако правду
сказать недолго, и она положит конец всем ожиданиям на этот счет. Минг,
я белый человек и рожден христианином, и мне не подобает брать жену сре-
ди краснокожих язычников. Этого я не сделал бы и в мирное время, при
свете яркого солнца, тем более я не могу это сделать под грозовыми туча-
ми, чтобы спасти свою жизнь. Я, быть может, никогда не женюсь и проживу
всю жизнь в лесах, не имея собственной хижины; но если уж суждено слу-
читься такому, только женщина моего цвета завесит дверь моего вигвама. Я
бы охотно согласился кормить малышей вашего павшего воина, если бы мог
это сделать, не навлекая на себя позора; но это немыслимо, я не могу
жить в гуронской деревне. Ваши молодые люди должны убивать дичь для Су-
махи, и пусть она поищет себе другого супруга, не с такими длинными но-
гами, чтобы он не бегал по земле, которая ему не принадлежит. Мы сража-
лись в честном бою, и он пал; всякий храбрец должен быть готов к этому.
Ты ждешь, что у меня появится сердце минга; с таким же основанием ты мо-
жешь ждать, что на голове у мальчика появятся седые волосы или на сосне
вырастет черника. Нет, минг, я белый, когда речь идет о женщинах, и я
делавар во всем, что касается индейцев.
Едва Зверобой успел замолчать, как послышался общий ропот. Особенно
громко выражали свое негодование не пожилые женщины, а красавица Сумаха,
которая по летам годилась в матери нашему герою, вопила громче всех. Но
все эти изъявления неудовольствия должны были отступить перед свирепой
злобой Пантеры. Суровый вождь считал позором, что сестре его дали позво-
ление стать женой бледнолицего ингиза. Лишь после настойчивых просьб не-
утешной вдовы он с большой неохотой согласился на этот брак, вполне со-
ответствовавший, впрочем, индейским обычаям. Теперь его жестоко уязвило,
что пленник отверг оказанную ему честь. В глазах гурона засверкала
ярость, напоминавшая о хищном звере, имя которого он носил.
— Собака бледнолицый! — воскликнул он по-ирокезски. — Ступай выть с
дворняжками твоей породы на ваших пустых охотничьих угодьях!
Эти злобные слова сопровождались действием. Он еще не кончил гово-
рить, когда рука его поднялась я томагавк просвистел в воздухе. Если бы
громкий голос индейца не привлек внимания Зверобоя, это мгновение, веро-
ятно, было бы последним в жизни нашего героя. Пантера метнул опасное
оружие с таким проворством и такой смертоносной меткостью, что непремен-
но раскроил бы череп пленнику. К счастью, Зверобой вовремя протянул руку
и так же проворно ухватил топор за рукоятку.
Томагавк летел с такой силой, что, когда Зверобой перехватил его, ру-
ка невольно приняла положение, необходимое для ответного удара. Трудно
сказать, что сыграло главную роль: быть может, почувствовав в своих ру-
ках оружие, охотник поддался жажде мести, а может быть, внезапная вспыш-
ка досады превозмогла его обычное хладнокровие и выдержку. Как бы там ни
было, глаза его засверкали, на щеках проступили красные пятна, и, собрав
все свои силы, Зверобой метнул томагавк в своего врага. Удар этот был
нанесен так неожиданно, что Пантера не успел ни поднять руку, ни отвести
голову в сторону: маленький острый топор поразил его прямо между глазами
и буквально раскроил ему голову. Силач рванулся вперед, подобно раненой
змее, бросившейся на врага, и в предсмертных судорогах вытянулся во ве-
сило рост на середине лужайки. Все устремились, чтобы поднять его, забыв
на минуту о пленнике. Решив сделать последнюю отчаянную попытку спасти
свою жизнь, Зверобой пустился бежать с быстротой оленя. Тотчас же вся
орда — молодые и старые, женщины и дети, — оставив безжизненное тело
Пантеры, с тревожным воем устремилась в погоню за бледнолицым. Как ни
внезапно произошло событие, побудившее Зверобоя, предпринять этот риско-
ванный шаг, оно не застало его врасплох. За минувший час он хорошо все
обдумал и точно и до мелочей рассчитал все возможности, сулившие ему ус-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78

Зверобой, или Первая тропа войны

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Купер Джеймс Фенимор: Зверобой, или Первая тропа войны

ряет свой собственный: огонь и пламя в мозгу и мучительное сжатие серд-
ца. Нет, нет, Гарри, сперва убивай, а потом скальпируй!
— О чем толкует старик! Джудит? Он говорит так, как будто это занятие
ему опротивело не меньше, чем мне. Почему вы перевязали голову? Или ди-
кари раскроили ее своими томагавками?
— Они сделали с ним то, Гарри Марч, что вы хотели сделать с ними. Они
содрали кожу и волосы с его головы, чтобы получить деньги от губернатора
Канады, как вы хотели содрать кожу с головы гурона, чтобы получить
деньги от губернатора Йорка.
Джудит изо всех сил старалась сохранить внешнее спокойствие, но
чувства, обуревавшие ее в эту минуту, не позволяли ей говорить без едкой
горечи. Хетти посмотрела на нее с упреком.
— Не годится дочке Томаса Хаттера говорить такие слова, когда Томас
Хаттер лежит и умирает у нее на глазах, — возразил Непоседа.
— Слава богу, это не так! Какое бы пятно ни лежало на памяти моей
бедной матери, я, во всяком случае, не дочь Томаса Хаттера.
— Не дочь Томаса Хаттера?! Не отрекайтесь от старика в его последние
минуты, Джудит, потому что такой грех бог никогда не простит. Если вы не
дочь Томаса Хаттера, так чья же вы дочь?
Этот вопрос заставил несколько присмиреть неукротимую Джудит; радуясь
избавлению от отца, которого она никогда не могла любить по-настоящему,
девушка совсем не подумала, кто же должен занять его место.
— Я не могу сказать вам, Гарри, кто был мой отец, — ответила она бо-
лее мягко. — Надеюсь, по крайней мере, что это был честный человек.
— Чего вы не можете сказать про старого Хаттера? Ладно, Джудит, не
отрицаю, что о старике Томе ходили разные слухи, но никто не застрахован
от царапин. Есть люди, которые рассказывают разные гадости даже обо мне;
да и вы, при всей вашей красоте, не избежали этого.
Трудно сказать, какие последствия могли вызвать эти слова при уже из-
вестной нам горячности Джудит и при ее застарелой неприязни к говоривше-
му, но как раз в этот миг всем присутствующим стало ясно, что приближа-
ется последняя минута Томаса Хаттера. Джудит и Хетти стояли у смертного
одра своей матери и хорошо знали все признаки неизбежного конца. Хаттер
широко раскрыл глаза и в то же время начал шарить вокруг себя руками —
несомненное доказательство, что зрение уже изменяет ему. Минуту спустя
дыхание его начало учащаться, затем последовала пауза и наконец послед-
ний долгий вздох, с которым, как думают, душа покидает тело. Эта внезап-
ная смерть предотвратила начавшуюся было ссору.
День закончился без дальнейших происшествий. Гуронам удалось захва-
тить одну пирогу, и они, видимо, решили этим удовольствоваться и отказа-
лись от немедленного нападения на «замок». Приблизиться к нему под ру-
жейным огнем было небезопасно, и этим, вероятно, и объясняется наступив-
ший перерыв в военных действиях. Тем временем шла подготовка к погребе-
нию Томаса Хаттера, Похоронить его на берегу было невозможно, и, кроме
того, Хетти хотелось, чтобы его тело покоилось рядом с телом матери на
дне озера. Она напомнила, что сам он называл озеро «семейным кладбищем».
К счастью она выразила свое желание в отсутствие сестры, которая непре-
менно воспротивилась бы ее намерению. Но Джудит не вмешивалась в приго-
товления к похоронам, и все было сделано без ее участия и совета.
Чтобы совершить этот примитивный обряд, назначили час солнечного за-
ката. Трудно было избрать для этого более подходящий момент, даже если
бы речь шла о том, чтобы отдать последний долг праведной и чистой душе.
Смерти присуще какое-то величавое достоинство, побуждающее живых лю-
дей смотреть с благоговейным уважением на бренные останки своих ближних.
Все мирские отношения теряют свое значение, опускается некая завеса, и
отныне репутация усопшего не зависит больше от человеческих суждений.
Когда Джудит сказали, что все готово, она, повинуясь зову сестры,
вышла на платформу и только тут впервые увидела все приготовления. Тело
лежало на палубе, завернутое в простыню. К нему привязали тяжелые камни,
взятые из очага, чтобы оно тотчас же пошло ко дну. Ни в чем другом не
было нужды, хотя Хетти держала под мышкой свою неизменную библию.
Наконец все перешли на борт ковчега, и это странное жилище, давшее
последний приют бренным останкам своего хозяина, тронулось с места. Не-
поседа стоял на веслах. В его могучих руках они двигались с такой же
легкостью, как будто он правил пирогой. Делавар оставался безучастным
зрителем. Ковчег подвигался вперед торжественно, как погребальная про-
цессия; весла мерно погружались в воду. Окрестный пейзаж как нельзя бо-
лее соответствовал предстоящему обряду. Ни единой складки не было видно
на зеркальной поверхности озера, и широкая панорама лесов в меланхоли-
ческом спокойствии окружала печальную церемонию. Джудит была растрогана
до слез, и даже Непоседа, сам не зная почему, испытывал глубокое волне-
ние. Внешне Хетти казалась совершенно спокойной, но сердечная скорбь ее
была гораздо сильнее, чем у сестры. Уа-та-Уа, серьезная и внимательная,
с интересом следила за всем, ибо хотя она часто видела похороны бледно-
лицых, но никогда не присутствовала при таком странном погребении. Дела-
вар, тоже сосредоточенный и задумчивый, сохранял, однако, полнейшую не-
возмутимость.
Хетти исполняла обязанности лоцмана, указывая Непоседе, куда нужно
править, чтобы найти то место в озере, которое она привыкла называть
«могилой матери». Читатель помнит, что «замок» стоял на южной оконечнос-
ти отмели, тянувшейся приблизительно на полмили к северу. В дальнем кон-
це этого мелководья Плавучий Том заблагорассудил в свое время похоронить
останки жены и сына. Его собственное тело должно было теперь улечься ря-
дом с ними. Хетти руководствовалась различными приметами на берегу, что-
бы отыскать это место, хотя положение дома, общее направление отмели —
все помогало ей, а вода была так прозрачна, что можно было видеть даже
дно. Благодаря этому девушка без труда руководила движением ковчега и в
нужное время, приблизившись к Марчу, прошептала:
— Теперь, Гарри, перестаньте грести. Мы миновали камень, лежащий на
дне, и могила матери уже недалеко.
Марч тотчас же бросил весла, опустил в воду якорь и взял в руки ка-
нат, чтобы остановить баржу. Ковчег медленно повернулся, и, когда он со-
вершенно перестал двигаться, Хетти вышла на корму и указала пальцем в
воду, причем слезы струились из ее глаз от неудержимой скорби. Джудит
тоже присутствовала на этом месте. Это объяснялось отнюдь не равнодушием
к памяти покойной, ибо девушка любила свою мать и горько оплакивала ее
кончину, но она испытывала отвращение ко всему, связанному со смертью.

Кроме того, в ее жизни со времени этих похорон произошли события, ко-
торые усилили это чувство и заставили ее держаться подальше от места,
где покоились останки той, чьи суровые уроки делали еще более глубокими
угрызения ее совести. С Хетти дело обстояло иначе. В ее простой и невин-
ной душе воспоминания о матери не пробуждали иных чувств, кроме тихой
скорби. Целое лето она почти ежедневно посещала это место после наступ-
ления темноты и, заботливо поставив лодку на якорь таким образом, чтобы
не потревожить тела, вела воображаемые беседы с покойницей, пела гимны и
повторяла молитвы, которым в детстве выучила ее мать.
Хетти пережила самые счастливые часы своей жизни в этом мнимом обще-
нии с духом матери. Незаметно для нее самой индейские предания смешались
в ее уме с христианскими поверьями. Однажды она даже хотела совершить
над материнской могилой один из тех обрядов, которые, как она знала, со-
вершают дикари. Но, поразмыслив немного, отказалась от этой затеи.
Марч опустил глаза и сквозь прозрачную, как воздух, воду увидел то,
что Хетти называла «могилой матери».
Это была низкая продолговатая земляная насыпь, в одном конце которой
белел кусочек простыни, служившей покойнице саваном. Опустив труп своей
жены на дно, Хаттер привез с берега землю и бросал ее в озеро, пока она
совершенно не покрыла тело. Даже самые грубые и распущенные люди стано-
вятся сдержаннее, когда присутствуют при погребальных церемониях. Марч
не испытывал ни малейшего желания отпустить какую-нибудь из своих грубых
шуток и был готов исполнить свою обязанность в пристойном молчании. Быть
может, он размышлял о страшной каре, постигшей его старого приятеля, и
это напоминало ему о грозной опасности, которой недавно подверглась его
собственная жизнь. Он знаком дал понять Джудит, что все готово, и полу-
чил от нее приказ действовать. Без посторонней помощи, полагаясь исклю-
чительно на свою гигантскую силу, Непоседа поднял труп и отнес его на
конец баржи. Два конца веревки были подведены под ноги и плечи покойни-
ка, как их обычно подводят под гроб, и затем тело медленно погрузилось
на дно.
— Не туда, Гарри Марч, не туда! — сказала Джудит, невольно содрога-
ясь. — Не кладите его так близко к матери!
— Почему, Джудит? — спросила Хетти строго. — Они вместе жили и должны
лежать рядом после смерти.
— Нет, нет, Гарри Марч, дальше, гораздо дальше!
Бедная Хетти, ты сама не знаешь, что говоришь. Позволь мне распоря-
диться этим.
— Я знаю, что я глупая, Джудит, а ты очень умная, но» конечно, муж
должен лежать рядом с женой. Мать говорила, что так всегда хоронят людей
на христианских кладбищах.
Этот маленький спор велся очень серьезно, но пониженными голосами,
как будто говорившие опасались, что мертвец может подслушать их. Джудит
не решалась слишком резко противоречить сестре в такую минуту, но ее вы-
разительный жест заставил Марча опустить покойника на некотором расстоя-
нии от могилы его жены. Затем Марч вытащил веревки, и церемония закончи-
лась.
— Вот и пришел конец Плавучему Тому! — воскликнул Непоседа, склоняясь
над бортом и глядя на труп сквозь воду. — Том был славный товарищ на
войне и очень искусный охотник. Не плачьте, Джудит, не печальтесь, Хет-
ти! Рано или поздно все мы должны умереть, и, когда наступает назначен-
ный срок, причитаниями и слезами не вернешь мертвеца к жизни. Конечно,
вам тяжело расставаться с отцом; с большинством отцов трудно бывает
расставаться, особенно незамужним дочкам, но против этой беды есть одно
надежное средство, а вы обе слишком молоды и красивы, чтобы не найти
этого средства в самом скором времени. Когда вам, Джудит, угодно будет
выслушать то, что хочет сказать честный и скромный человек, я потолкую с
вами с глазу на глаз.
Джудит не обратила внимания на эту неуклюжую попытку Непоседы утешить
ее, хотя, разумеется, поняла общий смысл его слов. Она плакала, вспоми-
ная о нежности своей матери, и давно забытые уроки и наставления воскре-
сали в ее уме. Однако слова Непоседы заставили ее вернуться к действи-
тельности и при всей своей неуместности не возбудили того неудо-
вольствия, которого можно было ожидать от девушки с таким пылким харак-
тером. Напротив, какая-то внезапная мысль, видимо, поразила ее. Один миг
она пристально глядела на молодого человека, затем вытерла глаза и нап-
равилась на другой конец баржи, знаком велев ему следовать за нею. Здесь
она села и движением руки предложило Марчу занять место рядом с собой.
Решительность и серьезность ее манер несколько смутили собеседника, и
Джудит была вынуждена сама начать разговор.
— Вы хотите потолковать со мной о браке, Гарри Марч, — сказала она, —
и вот я пришла сюда, чтобы над могилой моих родителей… о нет, о нет! —
над могилой моей бедной милой матери выслушать то, что вы хотите ска-
зать.
— Вы как-то странно держите себя, Джудит, — ответил Непоседа, взвол-
нованный гораздо больше, чем ему хотелось показать. — Но что правда, то
правда, а правда всегда должна выйти наружу. Вы хорошо знаете, что я
давно уже считаю вас самой красивой из всех женщин, на которых только
глядели мои глаза, и я никогда не скрывал этого ни здесь, на озере, ни в
компаниях охотников и трапперов, ни в поселениях.
— Да, да, я уже слышала об этом прежде и полагаю, что это верно, —
ответила Джудит с лихорадочным нетерпением.
— Когда молодой человек ведет такие речи, обращаясь к молодой женщи-
не, то следует предполагать, что он имеет на нее виды.
— Правда, правда, Непоседа, об этом вы говорили мне уже не раз.
— Ладно; если это приятно, то я полагаю, что ни одна женщина не ста-
нет жаловаться на то, что слышит это слишком часто. Все говорят, что так
уж устроен ваш пол: вы любите слушать, когда вам повторяют вновь и
вновь, в сотый раз, что выправитесь мужчине, и предпочитаете этому
только разговоры о вашей собственной красоте.
— Несомненно, в большинстве случаев мы любим и то и другое, но сегод-
ня совсем необычный день, Непоседа, и не стоит тратить слов попусту. Я
бы хотела, чтобы вы говорили без обиняков.
— Вы всегда поступали по-своему, Джудит, и я подозреваю, что будете
поступать так и впредь. Я часто повторял вам, что вы мне нравитесь
больше, чем кто-либо из других молодых женщин, или, уж если говорить всю
правду, гораздо больше, чем все молодые женщины, вместе взятые. Но вы
должны были заметить, Джудит, что я никогда не просил вас выйти за меня
замуж.
— Я заметила это, — сказала девушка, причем улыбка появилась на ее
красивых губах, несмотря на необычайное и все возрастающее волнение, ко-
торое заставило ее щеки пылать румянцем и зажгло глаза ослепительным
блеском. — Я заметила и считала это довольно странным со стороны такого

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78

Зверобой, или Первая тропа войны

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Купер Джеймс Фенимор: Зверобой, или Первая тропа войны

пех или неудачу. Таким образом, с первой же секунды он овладел собой и
подчинил все свои движения контролю рассудка. Исключительно благодаря
этому он добился первого и очень важного преимущества: успел благополуч-
но миновать линию часовых и достиг этого с помощью очень простого прие-
ма, который, однако, заслуживает особого описания.
Кустарник на мысу был гораздо более редким, чем в других местах побе-
режья. Объяснялось это тем, что на мысу часто разбивали свои стоянки
охотники и рыбаки. Густые заросли начинались там, где мыс соединялся с
материком, и они тянулись далее длинной полосой к северу и к югу. Зверо-
бой бросился бежать на юг. Часовые стояли немного поодаль от чащи, и,
прежде чем до них донеслись тревожные сигналы, он успел скрыться в гус-
том кустарнике. Однако бежать в зарослях было совершенно невозможно, и
Зверобою на протяжении сорока или пятидесяти ярдов пришлось брести по
воде, которая доходила ему до колен и была для него таким же препятстви-
ем, как и для преследователей. Заметив наконец удобное место, он проб-
рался сквозь линию кустов и углубился в лес.
В Зверобоя стреляли несколько раз, когда он шел по воде; когда же он
показался на опушке леса, выстрелы участились. Но в лагере царил страш-
ный переполох, ирокезы в общей сумятице палили из ружей, не успев прице-
литься, и Зверобою удалось ускользнуть невредимым. Пули свистели над его
головой, сбивали ветки совсем рядом с ним, и все же ни одна пуля не за-
дела даже его одежды. Проволочка, вызванная этими бестолковыми попытка-
ми, — оказала большую услугу Зверобою: прежде чем среди преследователей
установился порядок, он успел обогнать на сотню ярдов даже тех, кто бе-
жал впереди. Тяжелое оружие затрудняло погоню за охотником.
Наспех выстрелив, в надежде случайно ранить пленника, лучшие индейс-
кие бегуны отбросили ружья в сторону и приказали женщинам и мальчикам
поднять их скорее и зарядить снова.
Зверобой слишком хорошо понимал отчаянный характер борьбы, в которую
он ринулся, чтобы потерять хоть одно из таких драгоценных мгновений. Он
знал также, что единственная надежда на спасение состоит в том, чтобы
бежать по прямой линии. Поверни он в ту или в другую сторону — и числен-
но значительно превосходивший неприятель мог бы его настигнуть. Поэтому
он взял направление по диагонали и стал взбираться на холм, который был
не слишком высок и не слишком крут, но все же показался достаточно уто-
мительным человеку, убегавшему от смертельной опасности. Там Зверобой
начал бежать медленнее, чтобы иметь возможность время от времени перево-
дить дух. В тех местах, где подъем был особенно крутой, охотник перехо-
дил даже на мелкую рысь или на быстрый шаг. Сзади выли и скакали гуроны,
но он не обращал на них внимания, хорошо зная, что им также предстоит
одолеть те же препятствия, прежде чем они взберутся наверх. До вершины
первого холма было уже совсем недалеко, и по общему строению почвы Зве-
робой понял, что придется спуститься в глубокий овраг, за которым лежало
подножие второго холма. Смело поднявшись на вершину, он жадно огляделся
по сторонам, отыскивая, где бы укрыться. Почва на гребне холма была со-
вершенно ровная, перед ним лежало упавшее дерево, а утопающий, как гово-
рится, хватается за соломинку. Дерево свалилось параллельно оврагу по ту
сторону вершины, где уже начинался спуск. Забиться под него, тесно при-
жавшись к стволу, было делом одного мгновения. Однако, прежде чем спря-
таться от своих преследователей, Зверобой выпрямился во весь рост и из-
дал торжествующий клич, как бы радуясь предстоящему спуску. В следующую
секунду он скрылся под деревом.
Лишь осуществив свою затею, молодой человек почувствовал, каких
страшных усилий это ему стоило. Все тело его трепетало и пульсировало,
сердце билось учащенно, словно было готово вот-вот выскочить из грудной
клетки, легкие работали, как кузнечные мехи. Однако мало-помалу он отды-
шался, и сердце его стало биться спокойнее и медленнее. Вскоре послыша-
лись шаги гуронов, поднимавшихся по противоположному склону, а угрожаю-
щие крики возвестили затем об их приближении. Достигнув вершины, передо-
вые испустили громкий вопль, потом, опасаясь, как бы враг не убежал, они
один за другим стали перепрыгивать через упавшее дерево и помчались вниз
по склону, надеясь, что успеют заметить беглеца прежде, чем он доберется
до дна оврага. Так они следовали друг за другом, и Натти временами каза-
лось, что уже все гуроны пробежали вперед. Однако тут же появлялись дру-
гие, и он насчитал не менее сорока человек, перепрыгнувших через дерево.
Все гуроны спустились наконец на дно оврага, на сотню футов ниже его, а
некоторые уже начали подниматься по склону другого холма, когда вдруг
сообразили, что сами толком не знают, какого направления им следует дер-
жаться. Это был критический момент, и человек с менее крепкими нервами
или менее искушенный во всех ухищрениях индейской войны, наверное, вско-
чил бы на ноги и пустился наутек. Но Зверобой этого не сделал. Он
по-прежнему лежал, зорко наблюдая за всем, что творилось внизу.
Теперь гуроны напоминали сбившуюся со следа стаю гончих собак. Они
мало говорили, но рыскали повсюду, осматривая сухие листья, покрывавшие
землю, как гончие, выслеживающие дичь. Множество мокасин, оставивших
здесь следы, сильно затрудняли поиски, хотя отпечаток ноги ступающего на
носках индейца легко, отличить от более свободного и широкого шага бело-
го человека. Убедившись, что позади не осталось ни одного преследовате-
ля, и надеясь ускользнуть потихоньку. Зверобой внезапно перемахнул через
дерево и упал по другую его сторону. По-видимому, это прошло незамечен-
ным, и надежда воскресла в душе пленника. Желая убедиться, что его не
видят, Зверобой несколько секунд прислушивался к звукам, доносившимся из
оврага, а затем, встав на четвереньки, начал карабкаться на вершину хол-
ма, находившуюся не далее десяти ярдов от него.
Охотник рассчитывал, что эта вершина скроет его от гуронов. Перевалив
за гребень холма, он встал на ноги и пошел быстро и решительно в направ-
лении, прямо противоположном тому, по которому только что бежал. Однако
крики, доносившиеся из оврага, вскоре встревожили его, и он снова под-
нялся на вершину, чтобы осмотреться. Его тотчас же заметили, и погоня
возобновилась. Так как по ровному месту бежать было не в пример легче,
то Зверобой не спускался с гребня холма. Гуроны, дождавшись по общему
характеру местности, что холм скоро должен понизиться, помчались вдоль
оврага, ибо этим путем было легче всего опередить беглеца. В то же время
Некоторые из них повернули к югу, чтобы воспрепятствовать охотнику бе-
жать в этом направлении, тогда как другие направились прямо к озеру,
чтобы отрезать ему возможность отступления по воде.
Положение Зверобоя стало теперь еще гораздо более серьезным. Он был

окружен с трех сторон, а с четвертой лежало озеро. Но он хорошо обдумал
все свои шансы и действовал совершенно хладнокровно даже в самый разгар
преследования. Подобно большинству крепких и выносливых пограничных жи-
телей. Зверобой мог обогнать любого индейца. Они были опасны для него
главным образом своей численностью. Он ничего не боялся бы, если бы ему
пришлось бежать по прямой линии, имея весь отряд позади себя, но теперь
у него не было, да и не могло быть такой возможности. Увидев, что впере-
ди идет спуск к оврагу, Зверобой сделал крутой поворот и со страшной
быстротой понесся вниз, прямо к берегу. Некоторые из преследователей,
совсем запыхавшись, взобрались на холм, но большинство продолжало бежать
вдоль оврага, все еще не потеряв надежды обогнать пленника.
Теперь Зверобой задумал другой, уже совершенно безумный по своей сме-
лости план. Отбросив мысль найти спасение в лесной чаще, он кратчайшим
путем кинулся к тому месту, где стояла пирога. Если бы Зверобою удалось
туда добраться, благополучно избежав ружейных пуль, успех был бы обеспе-
чен. Никто из воинов не взял с собой ружья, и Зверобою угрожали только
выстрелы, направленные неумелыми руками женщин или какогонибудь мальчи-
ка-подростка; впрочем, большинство мальчиков также участвовали в погоне.
Казалось, все благоприятствовало осуществлению этого плана. Бежать при-
ходилось только под гору, и молодой человек мчался с быстротой, сулившей
скорый конец всем его мучениям.
По дороге к берегу Зверобою попалось несколько женщин и детей. Прав-
да, женщины пытались бросать ему под ноги сухие ветви, однако, ужас,
внушенный его отважной расправой с грозным Пантерой, был так велик, что
никто не рисковал подойти к нему достаточно близко. Охотник счастливо
миновал их всех и добрался до окраины кустов. Нырнув в самую чащу, наш
герой снова очутился на озере, всего в пятидесяти футах от пироги. Здесь
он перестал бежать, ибо хорошо понимал, что всего важнее теперь перевес-
ти дыхание. Он даже остановился и освежил запекшийся рот, зачерпнув
горстью воду. Однако нельзя было терять ни мгновения, и вскоре он уже
очутился возле пироги. С первого взгляда он увидел, что весла из нее уб-
рали. Все усилия его оказались напрасными. Это так озадачило охотника,
что он уже готов был повернуть обратно и со спокойным достоинством нап-
равиться на глазах у врагов в лагерь. Но адский вой, какой способны из-
давать только американские индейцы, возвестил о приближении погони, и
восторжествовал его инстинкт самосохранения.
Направив нос пироги в нужном направлении, молодой человек вошел в во-
ду, толкая лодку перед собой. Потом, сосредоточив все усилия и всю свою
ловкость в одном последнем напряжении, он толкнул ее, а сам прыгнул и
свалился на дно так удачно, что нисколько не затормозил движения легкого
суденышка. Растянувшись на спине, Зверобой старался отдышаться. Чрезвы-
чайная легкость, которая является таким преимуществом при гребле на пи-
рогах, сейчас были весьма невыгодна. Лодка была не тяжелее перышка, а
потому и сила инерции ее оказалась ничтожной, иначе толчок отогнал бы ее
по спокойной водной глади на такое далекое расстояние, что можно было бы
безопасно грести руками.
Отплыви он подальше от берега. Зверобой мог бы привлечь к себе внима-
ние Чингачгука и Джудит, и они не преминули бы явиться к нему на выручку
с другими пирогами. Лежа на дне ледки. Зверобой по вершинам деревьев на
склонах холмов пытался определить расстояние, отделявшее его от берега.
На берегу раздавались многочисленные голоса; охотник слышал, как предла-
гали спустить на воду плот, который, к счастью, находился довольно дале-
ко, на противоположной стороне мыса.
Быть может, еще ни разу за весь этот день положение Зверобоя не было
столь опасным, во всяком случае, несомненно то, что оно даже наполовину
не было раньше таким мучительным. Две или три минуты он лежал совершенно
неподвижно, полагаясь исключительно на свой слух, зная, что плеск воды
непременно долетит до его ушей, если какой-нибудь индеец рискнет прибли-
зиться к нему вплавь. Раза два ему почудилось, что кто-то осторожно плы-
вет, но он тотчас же замечал, что это журчит на прибрежной гальке вода.
Вдруг голоса на берегу замолкли, и повсюду воцарилась мертвая тишина —
такая глубокая, как будто все вокруг уснуло непробудным сном. Между тем
пирога отплыла уже так далеко, что Зверобой видел над собой только синее
пустынное небо. Молодой человек не мог больше томиться в неизвестности.
Он хорошо знал, что глубокое молчание сулит ему беду. Дикари никогда не
бывают так молчаливы, как в ту минуту, когда собираются нанести реши-
тельный удар. Он достал нож и хотел прорезать дыру в коре, чтобы погля-
деть на берег, но раздумал, боясь, как бы враги не заметили это и не оп-
ределили бы таким образом, куда им направлять свои пули. В эту минуту
какой-то гурон выстрелил, и пуля пронзила оба борта пироги, всего в во-
семнадцати дюймах от того места, где находилась голова Зверобоя. Это
значило, что он был на волосок от смерти, но нашему герою в этот день
уже пришлось пережить кое-что похуже, и он не испугался. Он пролежал без
движения еще с полминуты и затем увидел, как вершина дуба медленно под-
нимается над чертой его ограниченного горизонта.
Не постигая, что означает эта перемена. Зверобой не мог больше сдер-
жать нетерпения. Протащив свое тело немного вперед, он с чрезвычайной
осторожностью приложил глаз к отверстию, проделанному пулей, и, к
счастью, успел увидеть побережье мыса. Пирога, подгоняемая одним из тех
неуловимых толчков, которые так часто решают судьбу людей и конечный ис-
ход событий, отклонилась к югу и стала медленно дрейфовать вниз по озе-
ру. Было удачей, что Зверобой сильно толкнул суденышко и отогнал его
дальше оконечности мыса, прежде чем изменилось движение воздуха, иначе
оно опять подплыло бы к берегу. Даже теперь оно настолько приблизилось к
земле, что молодой человек мог видеть вершины двух или трех деревьев.
Расстояние не превышало сотни футов, хотя, к счастью, легкое дуновение
воздуха с югозапада начало отгонять пирогу от берега.
Зверобой понял, что настало время прибегнуть к какой-нибудь уловке,
чтобы отдалиться от врагов и, если возможно, дать знать друзьям о своем
положении. Как это обычно бывает на таких лодках, на каждом конце ее ле-
жало по большому круглому и гладкому камню. Камни эти одновременно слу-
жили и скамьей для сидения, и балластом. Один из них лежал в ногах у
Зверобоя. Юноше удалось подтянуть ногами его поближе, взять в руки и от-
катить к другому камню, который лежал на носу пироги. Там камни должны
были удерживать легкое судно в равновесии, а он сам отполз на корму.
Когда Зверобой покидал берег и увидел, что весла исчезли, он успел бро-
сить в пирогу сухую ветку; теперь она очутилась у него под рукой. Сняв с
себя шапку, Зверобой надел ее на конец ветки и поднял над бортом по воз-
можности выше. Пустив в ход эту военную хитрость, молодой человек тотчас
же получил доказательство тоге, как бдительно следят враги за всеми его
движениями: несмотря на то что уловка была самая избитая и заурядная,
пуля немедленно пробила ту часть пироги, где поднялась шапка. Охотник
сбросил шапку и тут же надел ее на голову. Эта вторая уловка осталась

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78

Зверобой, или Первая тропа войны

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Купер Джеймс Фенимор: Зверобой, или Первая тропа войны

решительного и бесстрашного человека, как Гарри Марч.
— Для этого была своя причина, девушка, и это причина смущает меня
даже теперь… Пожалуйста, не краснейте и не смотрите так сердито, пото-
му что есть мысли, которые долго таятся в уме у мужчины, и есть слова,
которые застревают у него в глотке, но есть также чувства, которые могут
одолеть и то и другое, и этим чувствам я должен подчиниться. У вас
больше нет ни отца, ни матери, Джудит, и вы с Хетти больше не можете
жить здесь одни, если даже будет заключен мир и ирокезы угомонятся. Мало
того что вы будете голодать, не пройдет и недели, как вас обеих заберут
в плен или снимут с вас скальпы. Наступило время подумать о перемене
жизни и о муже. Согласитесь выйти за меня, и все прошлое будет забыто.
Джудит с трудом сдерживала свое волнение при этом безыскусственном
объяснении в любви, хотя, очевидно, добивалась его и теперь слушала с
вниманием, которое могло бы пробудить надежду. Но она едва дождалась,
когда молодой человек кончит говорить, — так хотелось ей поскорее отве-
тить.
— Этого довольно, Непоседа, — сказала она, поднимая руку как бы для
того, чтобы заставить его замолчать. — Я поняла вас так хорошо, словно
вы мне говорили об этом целый месяц. Вы предпочитаете меня другим девуш-
кам и хотите сделать меня своей женой.
— Вы высказали мою мысль гораздо лучше, чем мог бы высказать ее я
сам, Джудит, и потому считайте, пожалуйста, что все эти слова произнесе-
ны мной именно так, как вы хотели их услышать.
— Все ясно, Непоседа, и этого с меня довольно. Здесь не место шутить
или обманывать вас. Выслушайте мой ответ, который во всех смыслах будет
таким же искренним, как ваше предложение. Существует одна причина, Марч,
по которой я никогда…
— Мне кажется, я понимаю вас, Джудит, но я готов забыть об этой при-
чине, которая касается только меня. Да не краснейте, пожалуйста, словно
небо на закате, потому что я вовсе не хочу обижать вас…
— Я не краснею и не обижаюсь, — сказала Джудит, стараясь сдержать
свое негодование. — Существует причина, по которой я не могу быть вашей
женой, Непоседа.
Этой причины вы, видимо, не замечаете, и потому я обязана объяснить
ее вам так же откровенно, как вы просили меня выйти за вас замуж. Я не
люблю вас, и наверное, никогда не полюблю настолько, чтобы выйти замуж.
Ни один мужчина не может пожелать себе в жены девушку, которая не пред-
почитает его всем другим мужчинам. Я говорю вам это напрямик и полагаю,
что вы должны быть мне благодарны за мою искренность.
— О, Джудит, вот что наделали эти щеголи — красномундирники из форта!
В них ведь все зло!
— Тише, Марч! Не клевещите на дочь у могилы ее матери. Я хочу расс-
таться с вами по-хорошему, не заставляйте же меня призывать проклятия на
вашу голову.
Не забывайте, что я женщина, а вы мужчина и что у меня нет ни отца,
ни брата, который мог бы отомстить вам за ваши слова.
— Ладно, я больше ничего не скажу. Но повремените, Джудит, и обдумай-
те как следует мое предложение.
— Мне для этого ненужно времени. Я уже давно все обдумала и только
ждала, когда вы выскажетесь начистоту, чтобы ответить также начистоту.
Мы теперь понимаем друг друга, и потому не стоит понапрасну тратить сло-
ва.
Взволнованная сосредоточенность девушки испугала молодого человека,
потому что никогда прежде он не видел ее такой серьезной и решительной.
Во время их предыдущих разговоров она обычно встречала его ухаживания
уклончиво или насмешливо, но Непоседа считал это женским кокетством и
полагал, что она легко согласится выйти за него замуж. Он сам колебался,
нужно ли делать ей предложение, и никогда не предполагал, что Джудит от-
кажется стать женой самого красивого мужчины во всей пограничной облас-
ти. А ему пришлось выслушать отказ, и притом в таких решительных выраже-
ниях, что ни для каких надежд не оставалось более места. Он был так уни-
жен и озадачен, что не пытался переубедить ее.
— Теперь Мерцающее Зеркало потеряло для меня всю свою привлека-
тельность! — воскликнул он после минутного молчания. — Старый Том умер,
гуронов на берегу не меньше, чем голубей в лесу, и вообще здесь совсем
неподходящее для меня место.
— Тогда уходите. Здесь вам угрожает множество опасностей, и ради чего
станете вы рисковать своей жизнью для других? Да я и не думаю, чтобы вы
могли оказать нам какую-нибудь серьезную услугу. Уходите сегодня же
ночью; мы никогда не станем упрекать вас в неблагодарности или в недос-
татке мужества.
— Если я уйду, то с тяжелым сердцем, и это из-за вас, Джудит: я бы
предпочел взять вас с собой.
— Об этом не стоит больше говорить, Марч. Лишь только стемнеет, я от-
везу вас на берег в одной из наших пирог. Оттуда вы можете пробраться к
ближайшему форту. Когда придете на место и вышлете сюда отряд…
Джудит запнулась при этих словах, так как ей не хотелось сделать себя
мишенью для пересудов и подозрений со стороны человека, который не слиш-
ком благосклонно смотрел на ее знакомство с гарнизонными офицерами. Не-
поседа, однако, понял ее намек и ответил совершенно просто, не пускаясь
в рассуждения, которых опасалась девушка.
— Я понимаю, что вы хотите сказать и почему не договариваете до кон-
ца. Если я благополучно доберусь до форта, отряд будет выслан для поимки
этих бродяг, и я приду вместе с ним, потому что мне хочется увидеть вас
и Хетти в полной безопасности, прежде чем мы расстанемся навеки.
— Ах, Гарри Марч, если бы вы всегда так говорили, я могла бы питать к
вам совсем другие чувства!
— Неужели теперь слишком поздно, Джудит? Я грубый житель лесов, но
все мы меняемся, когда с нами начинают обходиться иначе, чем мы привык-
ли.
— Слишком поздно, Марч! Я никогда не буду питать к вам или к другому
мужчине — за одним-единственным исключением — тех чувств, которые вы бы
желали найти во мне. Ну вот, я сказала достаточно, не задавайте мне
больше никаких вопросов. Лишь только стемнеет, я или делавар свезем вас
на берег; вы проберетесь оттуда на берега Мохока, к ближайшему форту, и
вышлете нам подмогу. А теперь, Непоседа… Ведь мы друзья, и я могу до-
вериться вам, не правда ли?

— Разумеется, Джудит, хотя наша дружба стала бы гораздо горячее, если
бы вы согласились смотреть на меня так, как я смотрю на вас.
Джудит колебалась. Казалось, в ней происходила какая-то сильная внут-
ренняя борьба. Затем, как бы решив отбросить в сторону всякую слабость и
во что бы то ни стало добиться своей цели, она заговорила более откро-
венно.
— Вы там найдете капитана, по имени Уэрли, — сказала она, бледнея и
дрожа всем телом. — Я думаю, что он пожелает вести отряд, но я бы пред-
почла, чтобы это сделал кто-нибудь другой. Если капитана Уэрли можно
удержать от этого похода, то я буду очень счастлива.
— Это гораздо легче сказать, чем сделать, Джудит, потому что офицеры
не всегда могут поступать, как им заблагорассудится. Майор отдает при-
каз, а капитаны, лейтенанты и прапорщики должны повиноваться. Я знаю
офицера, о котором вы говорите, — это краснощекий, веселый, разбитной
джентльмен, который хлещет столько мадеры, что может осушить весь Мохок,
и занятный рассказчик. Все тамошние девушки влюблены в него и говорят,
что он влюблен во всех девушек. Нисколько не удивляюсь, что этот волоки-
та не нравится вам, Джудит.
Джудит ничего не ответила, хотя вздрогнула всем телом. Ее бледные ще-
ки сперва стали алыми, а потом снова побелели, как у мертвой.
«Увы, моя бедная мать! — сказала она мысленно. — Мы сидим над твоей
могилой, но ты и не знаешь, до какой степени позабыты твои уроки и обма-
нута твоя любовь…»
Почувствовав у себя в сердце этот укус никогда не умирающего червя,
она встала со своего места и знаков дала понять Непоседе, что ей больше
нечего сказать.

Глава XXII

…Та минута
В беде, когда обиженный перестает
О жизни размышлять, вмиг делает его
Властителем обидчика…
Колридж

Все это время Хетти сидела на носу баржи, печально глядя на воду, по-
коившую в себе тела матери и того человека, которого она так долго счи-
тала своим отцом. Уата-Уа, ласковая и спокойная, стояла рядом, но не пы-
талась ее утешить. По индейскому обычаю, она была сдержанна в этом отно-
шении, а обычай ее пола побуждал девушку терпеливо ожидать того момента,
когда можно будет выразить свое сочувствие поступками, а не словами.
Чингачгук держался несколько поодаль: он вел себя как воин, но чувство-
вал как человек.
Джудит подошла к сестре с видом торжественного достоинства, обычно
мало свойственным ей; и хотя следы пережитого волнения еще были видны на
ее красивом лице, она заговорила твердо и без колебаний. В этот миг
Уа-та-Уа и делавар направились на корму к Непоседе.
— Сестра, — сказала Джудит ласково, — мне надо о многом поговорить с
тобой; мы сядем в пирогу и отплывем немного от ковчега; секреты двух си-
рот не предназначены для посторонних ушей.
— Конечно, Джудит, но родители могут слушать эти секреты. Прикажи Не-
поседе поднять якорь и отвести отсюда ковчег, а мы останемся здесь, воз-
ле могил отца и матери, и обо всем поговорим друг с другом.
— Отца… — повторила Джудит медленно, причем впервые со времени раз-
говора с Марчем румянец окрасил ее щеки. — Он не был нашим отцом, Хетти!
Мы это слышали из его собственных уст в его предсмертные минуты.
— Неужели ты радуешься, Джудит, что у тебя нет отца? Он заботился о
нас, кормил, одевал и любил нас; родной отец не мог сделать больше. Я не
понимаю, почему он не был нашим отцом.
— Не думай больше об этом, милое дитя. Сделаем так как ты сказала. Мы
останемся здесь, а ковчег пусть отплывет немного в сторону. Приготовь
пирогу, а я сообщу Непоседе и индейцам о нашем желании.
Все это было быстро сделано; подгоняемый мерными ударами весел, ков-
чег отплыл на сотню ярдов, оставив девушек как бы парящими в воздухе над
тем местом, где покоились мертвецы: так подвижно было легкое судно и так
прозрачна стихия, поддерживавшая его.
— Смерть Томаса Хаттера, — начала Джудит после короткой паузы, кото-
рая должна была подготовить сестру к ее словам, — изменила все наши пла-
ны на будущее, Хетти. Если он и не был нашим отцом, то мы всетаки сестры
и потому должны жить вместе.
— Откуда я знаю, Джудит, что ты не обрадовалась бы, услышав, что я не
сестра тебе, как обрадовалась тому, что Томас Хаттер, как ты его называ-
ешь, не был твоим отцом! Ведь я полоумная, а кому приятно иметь полоум-
ных родственников! Кроме того, я некрасива, по крайней мере не так кра-
сива, как ты, а тебе, вероятно, хотелось бы иметь красивую сестру.
— Нет, нет, Хетти! Ты, и только ты, моя сестра — мое сердце, моя лю-
бовь подсказывают мне это, — и мать была вправду моей матерью, Я рада и
горжусь этим, потому что такой матерью можно гордиться. Но отец не был
нашим отцом.
— Тише, Джудит! Быть может, его дух блуждает где-нибудь поблизости, и
горько будет ему слышать, что дети произносят такие слова над его моги-
лой. Мать часто повторяла мне, что дети никогда не должны огорчать роди-
телей, особенно когда родители умерли.
— Бедная Хетти! Оба они, к счастью, избавлены теперь от всяких тревог
за нашу судьбу. Ничто из того, что я могу сделать или сказать, не причи-
нит теперь матери ни малейшей печали — в этом есть, по крайней мере, не-
которое утешение, — и ничто из того, что можешь сказать или сделать ты,
не заставит ее улыбнуться, как, бывало, она улыбалась, глядя на тебя при
жизни.
— Этого ты не знаешь, Джудит. Мать может видеть нас. Она всегда гово-
рила нам, что бог видит все, что бы мы ни делали. Вот почему теперь,
когда она покинула нас, я стараюсь не делать ничего такого, что могло бы
ей не понравиться.
— Хетти, Хетти, ты сама не знаешь, что говоришь! — пробормотала Джу-
дит, побагровев от волнения. — Мертвецы не могут видеть и знать того,
что творится здесь.
Но не станем больше говорить об этом. Тела матери и Томаса Хаттера
покоятся на дне озера. Но мы с тобой, дети одной матери, пока что еще
живем на земле, и надо подумать, как нам быть дальше.
— Если мы даже не дети Томаса Хаттера, Джудит, все же никто не станет
оспаривать наших прав на его собственность. У нас остался замок, ковчег,
пироги, леса и озеро — все то, чем он владел при жизни. Что мешает нам

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78

Зверобой, или Первая тропа войны

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Купер Джеймс Фенимор: Зверобой, или Первая тропа войны

незамеченной, или, что более вероятно, гуроны, заранее уверенные в успе-
хе, хотели взять пленника живьем.
Зверобой пролежал неподвижно еще несколько минут, приложив глаз к от-
верстию, проделанному пулей, и от всей души радуясь, что он постепенно
отплывает все дальше и дальше от берега. Поглядев кверху, он заметил,
что вершины деревьев исчезли. Вскоре, однако, пирога начала медленно по-
ворачиваться так, что теперь молодой человек мог видеть сквозь круглую
дырочку только дальний конец озера. Тогда он схватил ветку, которая была
изогнута таким манером, что можно было грести ею лежа. Опыт этот оказал-
ся более удачным, чем смел надеяться охотник, хотя заставить пирогу дви-
гаться по прямой линии было трудно. Гуроны заметили этот маневр и подня-
ли крик. Затем пуля, пробив корму, пролетела вдоль пироги прямо над го-
ловой нашего героя.
Судя по этому, беглец решил, что пирога довольно быстро удаляется от
берега, и хотел уже удвоить свои старания, когда второй свинцовый посла-
нец с берега попал в ветку над самым бортом и разом лишил его этого по-
добия весла. Однако звуки голосов доносились все слабее, и Зверобой ре-
шил положиться на силу течения, пока пирога не отплывает на недоступное
для выстрелов расстояние. Это было довольно мучительным испытанием для
нервов, но Зверобой не мог придумать ничего лучшего. Он продолжал лежать
на дне пироги, когда вдруг почувствовал, что слабое дуновение воздуха
освежает его лицо. Юноша обрадовался, ибо это значило, что поднялся ве-
терок.

Глава XXVIII

Ни детский плач, ни слезы матерей
Захватчиков не остановят.
Ни гром небес, ни страшный рев морей,
Не помешает литься крови;
С убийцею приходит вор,
И блещет яростный топор.
И, честолюбием объяты,
К могуществу спешат пираты,
Но алый знак добытой кровью чести
Людей толкает к страху или мести.
Конгрив

Зверобой уже минут двадцать лежал в пироге и с нетерпением ожидал,
что друзья поспешат к нему на помощь.
Пирога находилась в таком положении, что юноша по-прежнему мог видеть
только северную и южную части озера. Он предполагал, что находится в ка-
ких-нибудь ста ярдах от «замка», в действительности же пирога плыла зна-
чительно западнее. Зверобоя тревожила и глубокая тишина; он не знал, че-
му приписать ее: постепенному увеличению расстояния между ним и индейца-
ми или какой-нибудь новой хитрости. Наконец устав от бесплодных ожида-
ний, молодой человек закрыл глаза и решил спокойно ждать, что произойдет
дальше. Если дикари умеют так хорошо обуздывать свою жажду мести, то и
он, по их примеру, будет лежать спокойно, вверив свою судьбу игре тече-
ний и ветров.
Прошло еще минут десять, и Зверобою вдруг показалось, что он слышит
тихий шум, как будто что-то шуршит под самым дном пироги. Разумеется, он
тотчас же открыл глаза, ожидая увидеть поднимающуюся из воды голову или
руку индейца. Вместо этого он заметил прямо у себя над головой листвен-
ный купол. Зверобой вскочил на ноги: перед ним стоял Расщепленный Дуб.
Легкий шум под кормой оказался не чем иным, как шуршанием прибрежного
песка, к которому прикоснулась лодка. Пирога изменила свое направление
из-за того, что изменились ветер и подводное течение.
— Вылезай! — сказал гурон, спокойным и властным жестом приказывая
пленнику сойти на берег. — Мой юный друг плавал так долго, что, вероят-
но, утомился; надеюсь, он теперь будет бегать, пользуясь только ногами.
— Твоя взяла, гурон! — произнес Зверобой, твердой поступью выйдя из
пироги и послушно следуя за вождем на открытую лужайку. — Случай помог
тебе самым непредвиденным образом. Я опять твой пленник и надеюсь, ты
признаешь, что я так же хорошо умею бегать из плена, как и держать дан-
ное слово.
— Мой юный друг — настоящий лось! — воскликнул гурон. — Ноги его
очень длинны, они истощили силы моих молодых людей. Но он не рыба, он не
может проложить дорогу на озере. Мы не стреляли в него; рыб ловят сетя-
ми, а не убивают пулями. Когда он снова превратится в лося, с ним будут
обходиться, как с лосем.
— Толкуй, толкуй, Расщепленный Дуб, хвастай своей победой! Полагаю,
что это твое право, и знаю, что таковы уж твои природные наклонности; по
этому поводу я не стану с тобой спорить, так как все люди должны повино-
ваться своим природным наклонностям. Однако когда ваши женщины начнут
издеваться надо мной и ругать меня, что, я полагаю, вскоре должно слу-
читься, пусть вспомнят, что, если бледнолицый умеет бороться за свою
жизнь, пока это законно и не противоречит мужеству, он умеет также отка-
зываться от борьбы, когда чувствует, что для того пришло время. Я твой
пленник — делай со мной что хочешь.
— Мой брат долго бегал по холмам и совершил приятную прогулку по во-
де, — более мягко ответил Расщепленный Дуб, в то же время улыбаясь, что-
бы показать свои миролюбивые намерения. — Он видел леса, он видел воду.
Что ему больше нравится? Быть может, он достаточно повидал и согласится
изменить свое решение и внять голосу рассудка?
— Говори прямо, гурон: у тебя что-то есть на уме. Чем скорее ты выс-
кажешься, тем скорее услышишь мой ответ.
— Вот это сказано напрямик! Речь моего бледнолицего друга не знает
никаких влияний, хотя на бегу он настоящая лисица. Я буду говорить с
ним; уши его теперь раскрыты шире, чем прежде, и веки не сомкнуты. Сума-
ха стала беднее, чем когда-либо. Прежде она имела брата, и мужа, и де-
тей. Пришло время, и муж отправился в поля, богатые дичью, ничего не
сказав ей на прощание; он покинул ее одну с детьми. Рысь был хорошим му-
жем. Приятно было поглядеть на оленьи туши, на диких уток, гусей и мед-
вежье мясо, которые висели зимой в его хижине. Теперь все это кончилось:
к жаркому времени ничего не сохраняется. Кто возобновит эти запасы? Иные

полагали, что брат не позабудет сестру и ближайшей зимой он позаботится,
чтобы хижина ее не пустовала. Мы все так думали. Но Пантера забыл и пос-
ледовал за мужем сестры по тропе смерти. Оба они теперь спешат обогнать
друг друга, чтобы скорее достигнуть полей, богатых дичью. Одни думают,
что Рысь бегает быстрей, другие считают, что Пантера прыгает дальше. Су-
маха уверена, что оба так проворны и ушли уже так далеко, что ни один из
них не вернется обратно. Кто будет кормить ее малышей? Человек, который
велел мужу и брату покинуть хижину, чтобы там для него освободилось дос-
таточно места, — великий охотник, и мы знаем, что женщина никогда не бу-
дет нуждаться.
— Ах, гурон, я слышал, что некоторые люди спасали себе жизнь таким
способом, и знавал также других, которые предпочли бы смерть плену тако-
го рода! Что касается меня, то я не ищу ни смерти, ни брака.
— Пусть бледнолицый обдумает мои слова, пока наши люди соберутся для
совета. Ему скажут, что должно случиться потом. Пусть он вспомнит, как
тяжко бывает терять мужа или брата… Ступай! Когда ты будешь нам нужен,
прозвучит имя Зверобоя.
Этот разговор происходил с глазу на глаз. Из всей орды, недавно тол-
пившейся здесь, остался только Расщепленный Дуб. Остальные куда-то ис-
чезли, захватив с собой всякую утварь — одежду, оружие и прочее лагерное
имущество. На месте, где недавно был раскинут лагерь, не осталось ника-
ких следов от толпы, которая недавно тут кишела, если не считать золы от
костров, да лежанок из листьев, и земли, еще хранившей на себе отпечатки
ног. Столь внезапная перемена сильно удивила и встревожила Зверобоя, ибо
ничего подобного он не видел во время своего пребывания среди делаваров.
Он, однако, подозревал, и не без основания, что индейцы решили переме-
нить место стоянки и сделали это так таинственно с нарочитой целью попу-
гать его.
Закончив свою речь Расщепленный Дуб удалился и исчез между деревьями,
оставив Зверобоя в одиночестве. Человек, непривычный к сценам такого ро-
да, мог бы подумать, что пленник получил теперь полную возможность
действовать как ему угодно. Но молодой охотник, хотя и несколько удив-
ленный таким драматическим эффектом, слишком хорошо знал своих врагов,
чтобы вообразить, будто он находится на свободе. Все же он не знал, как
далеко зайдут гуроны в своих хитростях, и решил при первом же удобном
случае проверить это на опыте. С равнодушным видом, отнюдь не выражавшим
его истинные, чувства, начал он бродить взад и вперед, постепенно приб-
лижаясь к тому месту, где он высадился на берег; затем он внезапно уско-
рил шаги и стал пробираться сквозь кустарники к побережью. Пирога исчез-
ла, и Зверобой нигде не нашел даже следов ее, хотя обошел северную и юж-
ную оконечности мыса и осмотрел берега в обоих направлениях. Было ясно,
что дикари куда-то с тайным умыслом угнали пирогу.
Только теперь Зверобой по-настоящему понял, каково его положение. Он
был пленником на этой узкой полоске земли и, находясь, без сомнения, под
бдительным надзором, мог спастись только вплавь. Подумав об этом риско-
ванном средстве, он решил от него отказаться, заранее зная, что за ним
погонятся в пироге и что шансы его на успех совершенно ничтожны.
Блуждая по берегу, Зверобой набрел на небольшую кучку срезанных кус-
тарников. Приподняв верхние ветви, он нашел под ними мертвое тело Панте-
ры. Охотник знал, что труп пролежит здесь до тех пор, пока дикари не
найдут подходящее место для похорон, где покойнику не будет угрожать
скальпель. Зверобой жадно поглядел на «замок», но там, казалось, все бы-
ло тихо и пустынно. Чувство одиночества и заброшенности овладело им.
— Такова воля божия, — пробормотал молодой человек печально, отходя
от берега и снова вступая под сень леса. — Такова воля божия! Я надеял-
ся, что дни мои не прервутся так скоро, но, в конце концов, это пустяки.
Несколько лишних зим — и все равно жизнь моя должна кончиться по за-
кону природы. Горе мне! Человек молодой и деятельный редко верит в воз-
можность смерти, пока она не оскалит свои зубы прямо в лицо и не скажет,
что час его пришел.
Произнося этот монолог, охотник медленно шел по мысу и вдруг, к свое-
му изумлению, заметил Хетти, очевидно поджидавшую его возвращения. Лицо
девушки, обычно подернутое лишь тенью легкой меланхолии, было теперь
огорченное и расстроенное. Она держала в руках библию. Подойдя ближе,
Зверобой заговорил.
— Бедная Хетти, — сказал он, — мне недавно пришлось так туго, что я
совсем позабыло вас, а теперь мы встречаемся, быть может, только для то-
го, чтобы вместе поговорить о неизбежном. Но мне хотелось бы знать, что
сталось с Чингачгуком и Уа.
— Почему вы убили гурона, Зверобой? — сказала девушка с упреком. —
Неужели вы забыли заповедь, которая говорит: «Не убий!» Мне сказали, что
вы убили и мужа и брата этой женщины.
— Это правда, добрая Хетти, это истинная правда. Не стану отрицать
того, что случилось. Но вы должны помнить, девушка: на войне считается
законным многое, что незаконно в мирное время. Мужа я застрелил в откры-
том бою, или, вернее сказать, открыт был я, потому что у него было
весьма недурное прикрытие, а брат сам навлек на себя гибель, бросив свой
томагавк в безоружного пленника. Вы были при этом, девушка.
— Я все видела, и мне очень грустно, что это случилось, ибо я надея-
лась, что вы не станете платить ударом на удар, а постараетесь добром
воздать за зло.
— Ах, Хетти, это, быть может, хорошо для миссионеров, но с такими
правилами небезопасно жить в лесах! Пантера жаждал моей крови и был нас-
только глуп, что дал мне оружие в ту самую минуту, когда покушался на
мою жизнь. Было бы неестественно не поднять руку в таком состязании, это
только опозорило бы меня. Нет, нет, я готов каждому человеку воздать
должное и надеюсь, что вы засвидетельствуете это, когда вас будут
расспрашивать о том, что вы видели сегодня.
— Разве, Зверобой, вы не хотите жениться на Сумахе теперь, когда она
лишилась и мужа и брата, которые кормили ее?
— Неужели у вас такие понятия о браке, Хетти? Разве молодой человек
может жениться на старухе? Это противно рассудку и природе, и вы сами
поймете это, если немного подумаете.
— Я часто слышала от матери, — возразила Хетти, отвернувшись, — что
люди никогда не должны вступать в брак, если они не любят друг друга го-
раздо крепче, чем братья и сестры; я полагаю, вы именно это имеете в ви-
ду. Сумаха стара, а вы молоды.
— Да, и она краснокожая, а я белый. Кроме того, Хетти, представьте,
что вы вышли замуж за человека ваших лет и вашего положения — например,
за Гарри Непоседу (Зверобой позволил себе привести этот пример только
потому, что Гарри Марч был единственный молодой человек, знакомый им
обоим), — и представьте, что он пал на тропе войны; неужели вы согласи-
лись бы выйти замуж за его убийцу?

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78

Зверобой, или Первая тропа войны

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Купер Джеймс Фенимор: Зверобой, или Первая тропа войны

остаться здесь и жить совершенно так же, как мы жили до сих пор?
— Нет, нет, бедная сестра, отныне это невозможно.
Две девушки не будут здесь в безопасности, если даже гуронам не
удастся захватить нас. Даже отцу порой приходилось трудно на озере, а
нам об этом и думать нечего. Мы должны покинуть это место, Хетти, и пе-
ребраться в селения колонистов.
— Мне очень грустно, что ты так думаешь, — возразила Хетти, опустив
голову на грудь и задумчиво глядя на то место, где еще была видна могила
ее матери. — Мне очень грустно слышать это. Я предпочла бы остаться
здесь, где, если и не родилась, то, во всяком случае, провела почти всю
мою жизнь. Мне не нравятся поселки колонистов, они полны пороков и зло-
бы. Я люблю деревья, горы, озеро и ручьи, Джудит, и мне будет очень
горько расстаться с этим. Ты красива, и ты не полоумная; рано или поздно
ты выйдешь замуж, и тогда у меня будет брат, который станет заботиться о
нас обеих, если женщины действительно не могут жить одни в таком месте,
как это.
— Ах, если бы это было возможно, Хетти, тогда воистину я чувствовала
бы себя в тысячу раз счастливей в здешних лесах, чем в селениях колонис-
тов! Когда-то я думала иначе, но теперь все изменилось. Но где тот муж-
чина, который превратит для нас это место в райский сад?
— Гарри Марч любит тебя, сестра, — возразила бедная Хетти, машинально
отдирая кусочки коры от пироги. — Я уверена, он будет счастлив стать
твоим мужем; а более сильного и храброго юноши нельзя встретить в здеш-
них местах.
— Мы с Гарри Марчем понимаем друг друга, и не стоит больше говорить
об этом. Есть, правда, один человек… Ну да ладно! Мы должны теперь же
решить, как будем жить дальше. Оставаться здесь — то есть это значит ос-
таваться здесь одним — мы не можем, и, чего доброго, нам уж никогда бо-
лее не представится случай вернуться сюда обратно. Кроме того, пришла
пора, Хетти, разузнать все, что только возможно, о наших родственниках и
семье. Мало вероятно, чтобы у нас совсем не было родственников, и они,
очевидно, будут рады увидеть нас. Старый сундук теперь — наша собствен-
ность, мы имеем право заглянуть в него и узнать все, что там хранится.
Мать была так не похожа на Томаса Хаттера, и теперь, когда известно, что
мы не его дети, я горю желанием узнать, кто был наш отец. Я уверена, что
в сундуке есть бумаги, а в них подробно говорится о наших родителях и о
других родственниках.
— Хорошо, Джудит, ты лучше меня разбираешься в таких вещах, потому
что ты гораздо умнее, чем обычно бывают девушки, — мать всегда говорила
это, — а я всего-навсего полоумная. Теперь, когда отец с матерью умерли,
мне нет дела ни до каких родственников, кроме тебя, и не думаю, чтобы
мне удалось полюбить людей, которых я никогда не видела. Если ты не хо-
чешь выйти замуж за Непоседу, то, право, не знаю, какого другого мужа ты
могла бы себе найти, а потому боюсь, что нам, в конце концов, придется
покинуть озеро.
— Что ты думаешь о Зверобое, Хетти? — спросила Джудит, опуская голову
по примеру своей простенькой сестры и стараясь таким образом скрыть свое
смущение. — Хотелось бы тебе, чтобы он стал твоим братом?
— О Зверобое? — повторила Хетти, глядя на сестру с притворным удивле-
нием. — Но, Джудит, Зверобой совсем не красив и не годится для такой де-
вушки, как ты.
— Но он не безобразен, Хетти, а красота для мужчин не много значит.
— Ты так думаешь, Джудит? По-моему, все же на всякую красоту приятно
полюбоваться. Мне кажется, если бы я была мужчиной, то заботилась бы о
своей красоте гораздо больше, чем теперь. Красивый мужчина выглядит го-
раздо приятнее, чем красивая женщина.
— Бедное дитя, ты сама не знаешь, что говоришь. Для нас красота
кое-что значит, но для мужчины это пустяки. Разумеется, мужчина должен
быть высоким, — но найдется немало людей, таких же высоких, как Непосе-
да; и проворным — я знаю людей, которые гораздо проворнее его; и сильным
— что же, не вся сила, какая только есть на свете, досталась ему; и сме-
лым — я уверена, что могу назвать здесь юношу, который гораздо смелее
его.
— Это странно, Джудит! До сих пор я думала, что на всей земле нет че-
ловека сильней, красивей, проворней и смелей, чем Гарри Непоседа. Я, по
крайней мере, уверена, что никогда не встречала никого, кто бы мог с ним
сравниться.
— Ладно, ладно, Хетти, не будем больше говорить об этом! Мне неприят-
но слушать, когда ты рассуждаешь таким образом. Это не подобает твоей
невинности, правдивости и сердечной искренности. Пусть Гарри Марч уходит
отсюда. Он решил покинуть нас сегодня ночью, и я нисколько не жалею об
этом. Жаль только, что он зря пробыл здесь так долго.
— Ах, Джудит, этого я и боялась! Я так надеялась, что он будет моим
братом!
— Не стоит теперь думать об этом. Поговорим лучше о нашей бедной ма-
тери и о Томасе Хаттере.
— В таком случае, говори поласковее, сестра, потому что — кто знает!
— может быть, их души видят и слышат нас. Если отец не был нашим отцом,
все же он был очень добр к нам, давал нам пищу и кров. Они похоронены в
воде, а потому мы не можем поставить на их могилах надгробные памятники
и поведать людям обо всем этом.
— Теперь их это мало интересует. Утешительно думать, Хетти, что, если
мать даже совершила в юности какой-нибудь тяжелый проступок, она потом
искренне раскаивалась в нем; грехи ее прощены.
— Ах, Джудит, детям не пристало говорить о грехах родителей! Погово-
рим лучше о наших собственных грехах.
— О твоих грехах, Хетти? Если существовало когданибудь на земле безг-
решное создание, так это ты. Хотела бы я иметь возможность сказать то же
самое о себе! Но мы еще посмотрим. Никто не знает, какие перемены в
женском сердце может вызвать любовь к доброму мужу.
Мне кажется, дитя, что я теперь люблю наряды гораздо меньше, чем
прежде.
— Очень жаль, Джудит, что даже над могилами родителей ты способна ду-
мать о платьях. Знаешь, если ты действительно разлюбила наряды, то оста-
немся жить здесь, а Непоседа пусть идет куда хочет.
— От всей души согласна на второе, но на первое никак не могу согла-
ситься, Хетти. Отныне мы должны жить, как подобает скромным молодым жен-

щинам. Значит, нам никак нельзя остаться здесь и служить мишенью для
сплетен и шуток грубых и злых на язык трапперов и охотников, которые по-
сещают это озеро. Пусть Непоседа уходит, а я уж найду способ повидаться
со Зверобоем, и тогда вопрос о нашем будущем разрешится быстро. Но солн-
це уже село, а ковчег отплыл далеко; давай вернемся и посоветуемся с на-
шими друзьями. Сегодня ночью я загляну в сундук, а завтра мы решим, что
делать дальше. Что касается гуронов, то их легко будет подкупить теперь,
когда мы можем распоряжаться всем нашим имуществом, не опасаясь Томаса
Хаттера. Если только мне удастся вызволить Зверобоя, мы с ним за ка-
кой-нибудь час поймем друг друга.
Джудит говорила твердо и решительно, зная по опыту, как нужно обра-
щаться со своей слабоумной сестрой.
— Ты забываешь, Джудит, что привело нас сюда! — укоризненно возразила
Хетти. — Здесь могила матушки и только что рядом с ней мы опустили тело
отца. В этом месте нам не подобает так много говорить о себе. Давай луч-
ше помолимся, чтобы господь бог не забыл нас и научил, куда нам ехать и
что делать.
Джудит невольно отложила в сторону весло, а Хетти опустилась на коле-
ни и вскоре погрузилась в свои благоговейные, простые молитвы. Когда она
поднялась, щеки ее пылали. Хетти всегда была миловидной, а безмятеж-
ность, которая отражалась на ее лице в эту минуту, делала его положи-
тельно прекрасным.
— Теперь, Джудит, если хочешь, мы уедем, — сказала она. — Руками мож-
но поднять камень или бревно, но облегчить сердце можно только молитвой.
Почему ты молишься не так часто, как бывало в детстве, Джудит?
— Ладно, ладно, дитя, — сухо отвечала Джудит, — сейчас это не имеет
значения. Умерла мать, умер Томас Хаттер, и пришло время, когда мы долж-
ны подумать о себе.
Пирога медленно тронулась с места, подгоняемая веслом старшей сестры;
младшая сидела в глубокой задумчивости, как бывало всегда, когда в ее
мозгу зарождалась мысль, более отвлеченная и более сложная, чем обычно.
— Не знаю, что ты разумеешь под нашей будущностью, Джудит, — сказала
она вдруг. — Мать говорила, что наше будущее — на небесах, но ты, види-
мо, думаешь, что будущее означает ближайшую неделю или завтрашний день.
— Это слово означает все, что может случиться и в том и в этом мире,
милая сестра. Это — торжественное слово, Хетти, и особенно, я боюсь, для
тех, кто всего меньше думает о нем. Для нашей матери будущим стала те-
перь вечность. Для нас это — все, что может случиться с нами, пока мы
живем на этом свете… Но что такое? Гляди: какой-то человек плывет к
замку, вон там, в той стороне, куда я показываю; он теперь скрылся. Но,
ейбогу, я видела, как пирога поравнялась с палисадом!
— Я уже давно заметила его, — ответила Хетти спокойно, ибо индейцы
нисколько не пугали ее, — но я не думала, что можно говорить о таких ве-
щах над могилой матери, Пирога приплыла из индейского лагеря, и там си-
дит только один человек; кажется, это Зверобой, а не ирокез.
— Зверобой! — воскликнула Джудит с необычайным волнением. — Этого
быть не может! Зверобой в плену, и я все время только о том и думаю, как
бы его освободить. Почему ты воображаешь, что это Зверобой, дитя?
— Ты можешь судить об этом сама, сестра: пирога снова видна, она уже
проплыла мимо замка.
В самом деле, легкая лодка миновала неуклюжее строение и теперь нап-
равлялась прямо к ковчегу; все находившиеся на борту судна собрались на
корме, чтобы встретить пирогу. С первого взгляда Джудит поняла, что
сестра права и в пироге действительно Зверобой. Он; однако, приближался
так спокойно и неторопливо, что она удивилась: человек, которому силой
или хитростью удалось вырваться из рук врагов, вряд ли мог действовать с
таким хладнокровием. К этому времени уже почти совсем стемнело, и на бе-
регу ничего нельзя было различить. Но на широкой поверхности озера еще
кое-где мерцали слабые отблески света. По мере того как становилось»
темнее, тускнели багровые блики на бревенчатых стенах ковчега и расплы-
вались очертания пироги, в которой плыл Зверобой. Когда обе лодки сбли-
зились — ибо Джудит и ее сестра налегли на весла, чтобы догнать неожи-
данного посетителя, прежде чем он доберется до ковчега, — даже загорелое
лицо Зверобоя показалось светлее, чем обычно, под этими красными блика-
ми, трепетавшими в сумрачном воздухе. Джудит подумала, что, быть может,
радость встречи с ней внесла свою долю в это необычное и приятное выра-
жение. Она не сознавала, что ее собственная красота тоже много выиграла
от той же самой естественной причины.
— Добро пожаловать, Зверобой! — воскликнула девушка, когда пироги по-
равнялись. — Мы пережили печальный и ужасный день, но с вашим возвраще-
нием одной бедой, по крайней мере, становится меньше.
Неужели гуроны стали человечней и отпустили вас? Или вы сбежали от
них только благодаря собственной смелости и ловкости?
— Ни то ни другое, Джудит; ни то ни другое. Минги по-прежнему оста-
лись мингами: какими они родились, такими и умрут; вряд ли их натура
когда-нибудь изменится. Что ж, у них свои природные склонности, а у нас
свои, Джудит, и не годится говорить худо о своих ближних, хотя если уж
выложить всю правду, то мне довольно трудно хорошо думать или хорошо от-
зываться об этих бродягах. Перехитрить их, конечно, можно, и мы со Змеем
их впрямь перехитрили, когда отправились на выручку его суженой… — Тут
охотник засмеялся своим обычным беззвучным смехом. — Но обмануть тех,
кто уже один раз был обманут, — дело нелегкое. Даже олени узнают все
уловки охотника после одного охотничьего сезона, а индеец, у которого
однажды раскрылись глаза на вашу хитрость, никогда больше не закрывает
их, пока остается на том же самом месте. Я знавал белых, которые позво-
ляли одурачить себя во второй раз, но с краснокожим этого не бывает.
Всему, что они знают, они научились на практике, а не по книгам; опыт —
лучший учитель, мы хорошо запоминаем его уроки.
— Все это верно. Зверобой. Но если вы не убежали от дикарей, то каким
образом вы очутились здесь?
— Это очень естественный вопрос, и вы очаровательно задали его. Вы
удивительно хороши в этот вечер, Джудит, или Дикая Роза, как Змей назы-
вает вас, и я смело могу сказать это, потому что действительно так ду-
маю. Вы вправе называть мингов дикарями, потому что у них поистине дикие
чувства, и они всегда будут поступать жестоко, если вы им дадите для
этого повод. В недавней схватке они понесли кое-какие потери и готовы
отомстить за них любому человеку английской крови, который попадется к
ним в руки. Я, право, думаю, что для этой цели они готовы удовольство-
ваться даже голландцем.
— Они убили отца, это должно было утолить их жажду крови, — укориз-
ненно заметила Хетти.
— Я это знаю, девушка, я знаю всю историю отчасти потому, что видел
кое-что с берега, так как они привели меня туда из лагеря, а отчасти по

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78

Зверобой, или Первая тропа войны

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Купер Джеймс Фенимор: Зверобой, или Первая тропа войны

— О, нет, нет, нет! — ответила девушка, содрогаясь. — Это было бы
грешно и бессердечно, и ни одна христианка не решилась бы на такой пос-
тупок. Я знаю, что никогда не выйду замуж за Непоседу, но, если бы он
был моим мужем, я бы ни за кого не вышла после его смерти.
— Я так и знал, что вы поймете меня, когда вдумаетесь во все эти обс-
тоятельства. Для меня невозможно жениться на Сумахе. Я думаю, что даже
смерть будет гораздо приятнее и естественнее, чем женитьба на такой жен-
щине…
— Не говорите так громко, — перебила его Хетти. — Я полагаю, ей неп-
риятно будет слышать это. Я уверена, что Непоседа женился бы даже на
мне, лишь бы избежать пыток, хотя я слабоумная; и меня бы убила мысль,
что он предпочитает лучше умереть, чем стать моим мужем.
— Что вы, девочка! Разве можно сравнивать вас с Сумахой? Ведь вы хо-
рошенькая девушка, с добрым сердцем, приятной улыбкой и ласковыми глаза-
ми. Непоседа должен был бы гордиться, обвенчавшись с вами в самые лучшие
и счастливые дни своей жизни, а вовсе не для того, чтобы избавиться от
беды. Однако послушайтесь моего совета и никогда не говорите с Непоседой
об этих вещах.
— Я не скажу ему об этом ни за что на свете! — воскликнула девушка,
испуганно оглядываясь вокруг и краснея, сама не зная почему. — Мать
всегда говорила, что молодые женщины не должны навязываться мужчинам и
высказывать свои чувства, пока их об этом не спросят. О, я никогда не
забываю того, что говорила мне мать!
Какая жалость, что Непоседа так красив! Не будь он так красив, я ду-
маю, он меньше нравился бы девушкам и ему легче было бы сделать свой вы-
бор.
— Бедная девочка, бедная девочка, все это довольно ясно! Не будем
больше говорить об этом. Если бы вы были в здравом уме, то пожалели бы,
что посвятили постороннего человека в ваш секрет… Скажите мне, Хетти,
что сталось с гуронами? Почему они оставили вас на этом мысу и вы броди-
те здесь, словно и вы пленница?
— Я не пленница, Зверобой, я свободная девушка и хожу везде, где мне
вздумается. Никто не посмеет обидеть меня. Нет, нет, Хетти Хаттер ничего
не боится, она в хороших руках. Гуроны собрались вон там в лесу и внима-
тельно следят за нами обоими, за это я могу поручиться: все женщины и
даже дети стоят на карауле. Мужчины хоронят тело бедной девушки, убитой
прошлой ночью, и стараются сделать так, чтобы враги и дикие звери не
могли найти ее. Я сказала им, что отец и мать лежат в озере, но не сог-
ласилась показать, в каком месте, так как мы с Джудит совсем не желаем,
чтобы язычники покоились на нашем семейном кладбище.
— Горе нам! Это ужасно быть живым и полным гнева, с душой, охваченной
яростью, — а через какой-нибудь час убраться в подземную яму, прочь от
глаз человеческих. Никто не знает, что может с ним случаться на тропе
войны…
Шуршание листьев и треск сухих веток прервали слова Зверобоя и воз-
вестили о приближении врагов. Гуроны столпились вокруг места, — которое
должно было стать сценой для предстоящего представления. Обреченный на
пытку охотник оказался теперь в самой середине круга. Вооруженные мужчи-
ны расположились среди более слабых членов отряда с таким расчетом, что
не осталось ни одного незащищенного пункта, сквозь который пленник мог
бы прорваться. Но пленник больше и не помышлял о бегстве: недавняя по-
пытка показала ему, что немыслимо спастись от такого множества преследо-
вателей. Он напряг все душевные силы, чтобы встретить свою участь спо-
койно и мужественно, не выказывая ни малодушной боязни, ни дикарского
бахвальства.
Расщепленный Дуб снова появился в кругу индейцев и занял свое прежнее
председательское место. Несколько старших воинов стали около него. Те-
перь, когда брат Сумахи был убит, не осталось ни одного признанного вож-
дя, который мог бы своим опасным влиянием поколебать авторитет старика.
Тем не менее достаточно невестно, как слабо, выражено монархическое, пли
деспотическое начало в политическом строе североамериканских индейских
племен, хотя первые колонисты, принесшие с собой в Западное полушарие
свои собственные понятия, часто именовали вождей этих племен королями и
принцами. Наследственные права, несомненно, существуют у индейцев, но
есть много оснований полагать, что поддерживаются они скорее благодаря
личным заслугам и приобретенным достоинствам, нежели только по правам
рождения. Впрочем, Расщепленный Дуб и не мог похвалиться особенно знат-
ным происхождением, ибо он возвысился исключительно благодаря своим та-
лантом и проницательности.
Если не считать воинских заслуг, то красноречие является наиболее на-
дежным способом приобрести популярность как среди цивилизованных, так и
среди диких народов. И Расщепленный Дуб, подобно многим своим предшест-
венникам, возвысился столько же умением искусно льстить своим слушате-
лям, сколько своими познаниями и строгой логичностью своих речей. Как бы
там ни было, он пользовался большим влиянием и имел на то основания. По-
добно многим людям, которые больше рассуждают, чем чувствуют, гурон не
склонен был потакать свирепым страстям своего народа: придя к власти, он
обычно высказывался в пользу милосердия при всех взрывах мстительной
жестокости, которые не раз случались в его племени. Сейчас ему тоже не
хотелось прибегать к крайним мерам, однако он не знал, как выйти из зат-
руднительного положения. Сумаха негодовала на Зверобоя за то, что он от-
верг ее руку, гораздо больше, чем за смерть мужа и брата, и вряд ли мож-
но было ожидать, что женщина простит мужчину, который столь откровенно
предпочел смерть ее объятиям. А без ее прощения трудно было надеяться,
что племя согласится забыть потери, нанесенные ему, и даже самому Рас-
щепленному Дубу, хотя и склонному к снисходительности, судьба нашего ге-
роя представлялась почти бесповоротно решенной.
Когда все собрались вокруг пленника, воцарилось внушительное молча-
ние, особенно грозное своим глубоким спокойствием. Зверобой заметил, что
женщины и мальчики мастерят из смолистых сосновых корней длинные щепки:
он хорошо знал, что сначала их воткнут в его тело, а потом подожгут. Два
или три молодых человека держали в руках лыковые веревки, чтобы стянуть
ему руки и ноги. Дымок отдаленного костра свидетельствовал о том, что
готовят пылающие головни, а несколько старших воинов уже пробовали
пальцем лезвие своих томагавков. Даже ножи, казалось, от нетерпения ер-
зали в ножнах, желая поскорее начать кровавую и безжалостную работу.
— Убийца Оленей, — начал Расщепленный Дуб, правда без малейших приз-

наков сочувствия или жалости, но с несомненным спокойствием и досто-
инством. — Убийца Оленей, пришло время, когда мой народ должен принять
окончательное решение. Солнце уже стоит прямо над нашими головами; сос-
кучившись ожиданием, оно начало опускаться за сосны по ту сторону доли-
ны. Оно спешит в страну наших французских отцов: оно хочет напомнить
своим детям, что хижины их пусты и что пора им вернуться домой. Даже
бродячий волк имеет берлогу и возвращается в нее, когда хочет повидать
своих детенышей.
Ирокезы не беднее волков. У них есть деревни, и вигвам мы, и поля,
засеянные хлебом; добрые духи устали караулить их в одиночестве. Мой на-
род должен вернуться обратно и заняться своими делами. Какое ликование
поднимется в хижинах, когда наш клич прозвучит в лесу! Но это будет клич
печали, ибо он возвестит о потерях. Прозвучит также клич о скальпах, но
только один раз. Мы добыли скальп Водяной Крысы; его тело досталось ры-
бам. Зверобой должен сказать, унесем ли мы второй скальп на нашем шесте.
Две хижины опустели, скальп — живой или мертвый — нужен каждой двери.
— Тогда захвати с собой мертвый скальп, гурон, — ответил пленник
твердо, хотя без всякой напыщенности. — Я полагаю, мой час пришел, и
пусть то, что должно свершиться, свершится скорее. Если вы хотите пытать
меня, постараюсь выдержать это, хотя ни один человек не может отвечать
за свою натуру, пока не отведал мучений.
— Бледнолицая дворняжка начинает поджимать хвост! — крикнул молодой
болтливый дикарь, носивший весьма подходящую для него кличку Красный Во-
рон. Это прозвище он получил от французов за постоянную готовность шу-
меть. — Он не воин: он убил Рысь, глядя назад, чтобы не видеть вспышки
своего собственного ружья. Он уже хрюкает, как боров; когда гуронские
женщины начнут мучить его, он будет пищать, как детеныш дикой кошки. Он
— делаварская баба, одевшаяся в шкуру ингиза.
— Болтай, парень, болтай! — возразил Зверобой невозмутимо. — Больше
ни на что ты не способен, и я вправе не обращать на это внимание. Слова
могут раздражать женщин, но вряд ли они сделают ножи более острыми,
огонь более жарким или ружье более метким!
Тут вмешался Расщепленный Дуб; выбранив Красного Ворона, он приказал
связать Зверобоя. Это решение было вызвано не боязнью, что пленник убе-
жит или же не сможет иначе выдержать пытку, но коварным желанием заста-
вить его почувствовать собственное бессилие и поколебать его решимость,
расслабляя ее исподволь и понемногу.
Зверобой не оказал сопротивления. Охотно и почти весело он подставил
свои руки и ноги; по приказу вождя их стянули лыковыми веревками, стара-
ясь причинить как можно меньше боли. Распоряжение это было отдано втай-
не, в надежде, что пленник согласится наконец избавить себя от более
серьезных телесных страданий и возьмет Сумаху в жены. Скрутив Зверобоя
так, что он не мог двинуться, его привязали к молоденькому деревцу, что-
бы он не упал. Руки его были вытянуты вдоль бедер и все тело опутано ве-
ревками, так что он, казалось, совсем прирос к дереву. С него сорвали
шапку, и он стоял, готовясь как можно лучше выдержать предстоящее ему
испытание.
Однако, прежде чем дойти до последней крайности, Расщепленный Дуб за-
хотел еще раз испытать твердость пленника, попробовав уговорить его пой-
ти на соглашение. Достигнуть этого можно было только одним способом, ибо
считалось необходимым согласие Сумахи там, где шло дело об ее праве на
месть. Женщине предложили выступить вперед и отстаивать свои притязания;
итак, она должна была играть главную роль в предстоящих переговорах. Ин-
дейские женщины в молодости обычно бывают кротки и покорны, у них прият-
ные, музыкальные голоса и веселый смех; но тяжелая работа и трудная
жизнь в большинстве случаев лишают их всех этим качеств, когда они дос-
тигают того возраста, который для Сумахи уже давно миновал. Под влиянием
злобы и ненависти голоса индианок грубеют, а если они еще выйдут из се-
бя, их пронзительный визг становится нестерпимым. Впрочем, Сумаха была
не совсем лишена женской привлекательности и еще недавно слыла красави-
цей. Она продолжала считать себя красавицей и сейчас, когда время и не-
посильный труд разрушительно подействовали на ее внешность.
По приказу Расщепленного Дуба женщины, собравшиеся вокруг, старались
уверить безутешную вдову, что Зверобой, быть может, все-таки предпочтет
войти и ее вигвам, чем удалиться в страну духов. Все это вождь делал,
желая ввести в свое племя величайшего охотника всей тамошней местности и
вместе с тем дать мужа женщине, с которой, вероятно, будет много хлопот,
если ее требования на внимание и заботу со стороны племени останутся не-
удовлетворенными.
Сумахе передали тайный совет войти внутрь круга и обратиться к
чувству справедливости пленника, прежде чем ирокезы приступят к крайним
мерам. Сумаха охотно согласилась; индейской женщине так же лестно стать
женой знаменитого охотника, как ее более цивилизованным сестрам — отдать
свою руку богачу. У индейских женщин над всем господствует чувство мате-
ринского долга, поэтому вдова не испытывала того смущения, которому у
нас не чужда была бы даже самая отважная охотница за богатыми женихами.
Сумаха выступила вперед, держа за руки детей.
— Вот видишь, я перед тобой, жестокий бледнолицый, — начала женщина.
— Твой собственный рассудок должен подсказать тебе, чего я хочу. Я нашла
тебя; я не могу найти ни Рыси, ни Пантеры. Я искала их на озере, в ле-
сах, в облаках. Я не могу сказать, куда они ушли.
— Нет сомнения, что оба твоих воина удалились в поля, богатые дичью,
и в свое время ты снова увидишь их там. Жена и сестра храбрецов имеет
право ожидать такого конца своего земного поприща.
— Жестокий бледнолицый, что сделали тебе мои воины? Зачем ты убил их?
Они были лучшими охотниками и самыми смелыми молодыми людьми в целом
племени! Великий Дух хотел, чтобы они жили, пока они не засохнут, как
ветви хемлока, и не упадут от собственной тяжести…
— Ну-ну, добрая Сумаха, — перебил ее Зверобой, у которого любовь к
правде была слишком сильна, чтобы терпеливо слушать такие преувеличения
даже из уст опечаленной вдовы, — ну-ну, добрая Сумаха, это значит немно-
го хватить через край, даже по вашим индейским понятиям. Молодыми людьми
они давно уже перестали быть, так же как и тебя нельзя назвать молодой
женщиной; а что касается желания Великого Духа, то это прискорбная ошиб-
ка с твоей стороны, потому что, чего захочет Великий Дух, то исполняет-
ся. Правда, оба твоих воина не сделали мне ничего худого. Я поднял на
них руку не за то, что они сделали, а за то, что старались сделать. Та-
ков естественный закон: делай другим то, что они хотят сделать тебе.
— Это так! У Сумахи только один язык: она может рассказать только од-
ну историю. Бледнолицый поразил гуронов, чтобы гуроны не поразили его.
Гуроны — справедливый народ; они готовы забыть об этом. Вожди закроют
глаза и притворятся, будто ничего не видят. Молодые люди поверят, что
Пантера и Рысь отправились на дальнюю охоту и не вернулись, а Сумаха

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78