Рубрики: ПРИКЛЮЧЕНИЯ

книги про приключения, путешествия

Веселые молодцы

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Веселые молодцы

лютее, чем я. Да гляди вы глазами, которыми вас одарил господь, так по-
няли бы всю злобу моря, коварного, холодного, безжалостного, — и всего,
что водится в нем с господнего соизволения: крабы всякие, которые едят
мертвецов, чудовища-киты и рыбы — весь их рыбий клан — с холодной
кровью, слепые, жуткие твари. Знали бы вы, — вскричал он, — как оно
ужасно, море!
Эта неожиданная вспышка потрясла нас всех, а дядя после последнего
хриплого выкрика погрузился было в свои мрачные мысли. Однако Рори, лю-
битель и знаток всяческих суеверий, вывел его из задумчивости, задав ему
вопрос:
— Да неужто вы видели морского, дьявола?
— Видел, только неясно, — ответил дядя. — А коли бы простой человек
увидел его ясно, так, наверное, он и часа не прожил бы. Приходилось мне
плавать с одним пареньком — звали его Сэнди Габарт, — так вот он дьявола
увидел. Ну, и пришел ему тут же конец. Мы семнадцать дней как вышли из
Клайда — и пришлось нам тяжеленько, а шли мы на север с зерном и всякими
товарами для Маклеода. Ну, добрались мы почти до самых Катчалнов — как
раз прошли Соэу и начали длинный галс, думая, что так и дотянем до Коп-
нахау. Я эту ночь никогда не забуду: луна была в тумане, дул хороший ве-
тер, да не очень ровный. А еще — жутко же это было слушать — другой ве-
тер завывал наверху, среди страшных каменных вершин Катчалнов. Ну, так
Сэнди стоял у стакселя, и нам его не было видно с грот-мачты, где мы
крепили парус. Вдруг он как закричит. Я потянул сезень, точно с ума
свихнулся, потому что мне почудилось, будто мы повернули на Соэу. Да
только я ошибся — был это смертный крик бедняги Сэнди Габарта, ну, мо-
жет, предсмертный, потому что умер он через полчаса. И успел еще ска-
зать, что у самого бушприта вынырнул морской дьявол, или, может, морской
дух, или еще какая-то морская нечисть, и этот дьявол посмотрел на него
холодным жутким взглядом. И когда Сэнди помер, мы поняли, какой это знак
и почему ветер выл на Катчалнах. Тут он и обрушился на нас — и не ветер
это был, а гнев божий. И всю эту ночь мы работали, как сумасшедшие, а
когда опомнились, смотрим: мы уже в Лох-Ускева, и на Бенбекуле поют пе-
тухи.
— Это, небось, была русалка, — сказал Рори.
— Русалка?! — вскричал мой дядя с невыразимым презрением. — Бабьи
россказни! Никаких русалок нет!
— Ну, а на что он был похож? — спросил я.
— На что он был похож? Упаси бог, чтобы нам довелось это узнать! Была
у него какая-то голова, а больше Сэнди ничего не мог сказать.
Тогда Рори, уязвленный до глубины души, поведал несколько историй про
русалок, морских духов и морских коней, которые выходили на берег на
островах или нападали на рыбачьи суда — в открытом море. Мой дядя, нес-
мотря на свой скептицизм, слушал старика с боязливым любопытством.
— Ладно, ладно, — сказал он, — может, оно и так, может, я и ошибся,
да только в Писании про русалок ни слова не сказано.
— И про, аросский Гребень там тоже, небось, ни словечка не сказано, —
возразил Рори, и его довод, повидимому, показался дяде убедительным.
После обеда дядя повел меня на холм позади дома. День был безветрен-
ный и очень жаркий, зеркальную поверхность моря не морщила даже легкая
рябь, и тишину нарушали только привычное блеяние овец да крики чаек. Не
знаю, подействовала ли разлитая в природе благость на моего родича, но,
во всяком случае, он держался более разумно и спокойно, чем раньше. С
интересом, почти даже с увлечением обсуждая мое будущее, он только время
от времени возвращался к погибшему судну и к сокровищам, которые оно
принесло Аросу. Я же слушал его в каком-то тихом оцепенении, жадно впи-
вая глазами столь хорошо знакомый мне пейзаж, и с наслаждением вдыхал
морской воздух и дымок от горящего торфа — это Мери развела огонь в оча-
ге.
Миновал час, и мой дядя, который все это время исподтишка поглядывал
на маленькую бухту, встал и позвал меня за собой. Тут следует упомянуть,
что мощная приливная волна у юго-западной оконечности Ароса вызывает
волнение у всех его берегов. В Песчаной бухте на юге в определенные часы
прилива и отлива возникает сильное течение, но в северной бухточке (бух-
те Арос, как ее называют), у которой стоит дом и на которую теперь гля-
дел мой дядя, волнение возникает только перед самым концом отлива, да и
тогда его бывает трудно заметить, настолько оно незначительно. Когда ду-
ет ветер, его вообще не видно, но в тихие дни, выпадающие не так уж ред-
ко, на зеркальной поверхности бухты появляются странные, непонятные зна-
ки — назовем их морскими рунами. Подобное явление можно наблюдать в сот-
нях мест по всему побережью, и, наверно, есть немало юношей, которые за-
бавы ради пытались найти в этих рунах какой-нибудь намек на себя или на
людей близких им и дорогих. На эти-то знаки и указал мне теперь дядя,
причем с какой-то неохотой.
— Видишь вон ту рябь на воде? — спросил он. — Там, возле серой скалы?
Видишь? Ведь верно, что она похожа на букву?
— Конечно, — ответил я, — я сам это часто замечал.
Похоже на букву «X».
Дядя испустил тяжкий вздох, словно мой ответ горько его разочаровал,
и еле слышно произнес:
— Да, да… «Христос-Анна».
— А я, сэр, всегда полагал, что этот знак послан мне и означает
«храм».
— Значит, ты его и раньше видел? — продолжал он, не слушая меня. —
Дивное дело, страшное дело. Может, он поджидал здесь, как говорится, из-
начала века. Странное, страшное дело. — Тут он добавил другим тоном: — А
еще такой знак ты видишь?
— Вижу, — ответил я, — и очень ясно. У того берега, где дорога спус-
кается к воде, — большое «У».
— «У», — повторил он вполголоса и, помолчав, спросил: — А как ты это
толкуешь?
— Я всегда думал, что это указывает на Мери, сэр: ведь ее второе имя
— Урсула, — ответил я, краснея, так как не сомневался, что вот сейчас
должен буду объявить ему о своих намерениях. Однако мы думали о разном и
оба не следили за ходом мыслей собеседника. Дядя вновь не обратил ни ма-
лейшего внимания на мои слова и угрюмо понурился. Я решил бы, что он
просто ничего не слышал, если бы следующая его фраза не прозвучала, как
отголосок моей.

— Мери лучше ничего об этих письменах не говорить, — сказал он и за-
шагал вперед.
По берегу бухты Арос тянется полоска травы, удобная для ходьбы, и я
молча следовал по ней за моим безмолвным родичем. Признаюсь, я был нем-
ного расстроен тем, что лишился столь удобного случая сказать дяде про
мою любовь. Однако меня гораздо больше занимала происшедшая в нем пере-
мена. Он никогда не был добродушным, общительным человеком в буквальном
— смысле этого слова, но то, каким он бывал прежде даже в самые черные
минуты, все же не подготовило меня к столь странному преображению. Одно,
во всяком случае, было несомненно: его, как говорится, что-то грызло. И
я принялся мысленно перебирать слова, начинающиеся с буквы «У», — «уны-
ние», «успех», «удача» и все в том же духе, как вдруг словно споткнулся
о слово «убийство». Я все еще размышлял над зловещим звучанием и роковым
смыслом этого слова, когда мы достигли места, откуда открывался вид на
весь остров — позади виднелась бухта Арос и дом, впереди расстилался
океан, усеянный на севере островками, а на юге — синий и ничем не огра-
ниченный. Тут мой проводник остановился и некоторое время молча смотрел
на бесконечный водный простор. Затем он повернулся ко мне и сильно сжал
мой локоть.
— По-твоему, там ничего нет? — спросил он, указывая трубкой на океан,
и тут же вскричал с каким-то диким торжеством: — Послушай, что я тебе
скажу! Там все дно кишит мертвецами, как крысами.
Тут он повернулся, и мы направились к дому, не сказав больше друг
другу ни слова.
Я мечтал остаться с Мери наедине, но только после ужина мне наконец
удалось улучить минуту, чтобы поговорить с ней. Я знал, что нас скоро
могут прервать, а поэтому не стал тратить времени и сразу высказал все,
что было у меня на душе.
— Мери, — сказал я, — я приехал в Арос, чтобы проверить одну свою до-
гадку. Если я не ошибся, то мы все сможем уехать отсюда, не заботясь бо-
лее о хлебе насущном, — я сказал бы и больше, только не хочу давать обе-
щания, которые могут оказаться опрометчивыми. Но я лелею надежду, кото-
рая для меня важнее всех богатств в мире, — тут я помолчал. — Ты ведь
знаешь, о чем я говорю, Мери.
Она молча отвела глаза от моего лица, но и это меня не остановило.
— Я всегда думал только о тебе, — продолжал я, — время идет, а я ду-
маю о тебе все больше, и ты мне все дороже. Без тебя мне в жизни нет ни
счастья, ни радости. Ты зеница моего ока.
Она по-прежнему не смотрела на меня и ничего мне не ответила, но мне
показалось, что ее рука дрожит.
— Мери! — вскричал я со страхом. — Может быть, я тебе не нравлюсь?
— Ах, Чарли, — сказала она, — разве сейчас время говорить об этом? Не
говори со мной пока, ни о чем меня не спрашивай. Труднее всего будет
ждать не тебе!
В ее голосе слышались слезы, и я думал только о том, как бы ее уте-
шить.
— Мери-Урсула, — сказал я, — не говори больше ничего. Я приехал не
для того, чтобы огорчать тебя. Как ты хочешь, так и будет, — и тогда,
когда назначишь ты. К тому же ты сказала мне все, что я хотел узнать.
Еще только один вопрос: что тебя тревожит?
Она призналась, что тревожится из-за отца, но ничего не захотела
объяснить и, покачав головой, сказала только, что он нездоров, стал сов-
сем на себя не похож и что у нее сердце разрывается от жалости. О погиб-
шем корабле она ничего не знала.
— Я туда и не ходила, — сказала она. — Зачем мне было на него смот-
реть, Чарли? Все эти бедняги давно покинули наш мир и почему только они
не взяли с собой свое добро! Бедные, бедные!
После этого мне не просто было рассказать ей про
«Эспирито Санто». Тем не менее я сообщил ей о моем открытии, и при
первых же словах она вскрикнула от удивления.
— В мае в Гризепол приезжал человек, — сказала она. — Маленький та-
кой, желтолицый, с черными волосами — так люди рассказывали. Бородатый,
с золотыми кольцами на пальцах. И он всех — встречных и поперечных
расспрашивал про этот самый корабль.
Доктор Робертсон поручил мне разобрать старинные документы в конце
апреля. И тут я вдруг вспомнил, что их разбирали по просьбе испанского
историка (во всяком случае, так он себя называл), который явился к рек-
тору с самыми лестными рекомендациями и объяснил, что собирает сведения
о дальнейшей судьбе кораблей Непобедимой Армады.
Сопоставив эти факты, я решил, что приезжий «с золотыми кольцами на
пальцах» был, вероятно, тем же мадридским историком, который посетил
доктора Робертсона. В таком случае он скорее разыскивал сокровище для
себя, а вовсе не собирал сведения для какогонибудь ученого общества. Я
подумал, что мне не следует терять времени, а нужно браться за дело, и
если на дне Песчаной бухты и правда покоится корабль, как, быть может,
предполагал не только я, но и он, то его богатства должны достаться не
этому авантюристу в кольцах, а Мери и мне, и всему доброму старому чест-
ному роду Дарнеуэев.

ГЛАВА III
МОРЕ И СУША В ПЕСЧАНОЙ БУХТЕ

На следующее утро я встал спозаранку и, перекусив на скорую руку,
приступил к поискам. Какой-то голос в моей душе шептал мне, что я непре-
менно отыщу испанский галеон, и хотя я старался не поддаваться столь ра-
дужным надеждам, тем не менее на сердце у меня было легко и радостно.
Арос — скалистый островок, весь в каменных россыпях, где косматятся па-
поротник и вереск. Мой путь вел почти прямо с севера на юг через самый
высокий холм, и хотя пройти мне было нужно всего две мили, времени и сил
на это потребовалось больше, чем на четыре мили по ровной дороге. На
вершине я остановился. Холм этот не очень высок — не более трехсот фу-
тов, но все же он гораздо выше прилегающих к морю низин Росса, и с него
открывается великолепный вид на море и окрестные острова. Солнце взошло
уже довольно давно и сильно припекало мне затылок; воздух застыл в тяже-
лой грозовой неподвижности, но был удивительно прозрачен; далеко на се-
верозападе, где островки были особенно густы, висела небольшая гряда
лохматых облаков, а голову Бен-Кайо окутывали уже не ленты, а плотный
капюшон тумана. Погода таила в себе угрозу. Море, правда, было гладким,
как стекло, — Гребень был лишь морщинкой, а Веселые Молодцы — легкими
шапками пены; однако мое зрение и слух, давно свыкшиеся с этими местами,
различали в море скрытую тревогу; и на вершине холма я услышал, как оно
вдруг словно глубоко вздохнуло, и даже Гребень, несмотря на свое спо-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Веселые молодцы

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Веселые молодцы

койствие, казалось, замышлял какое-нибудь злодеяние. Тут следует упомя-
нуть, что все мы, обитатели здешних мест, приписываем этому странному и
опасному порождению приливов если не пророческий дар, то, во всяком слу-
чае, способность предупреждать о несчастье.
Я прибавил шагу и вскоре уже спустился по склону к той части Ароса,
которую мы зовем Песчаной бухтой. Она довольно велика, если принять во
внимание малые размеры острова, хорошо укрыта почти от всех ветров, кро-
ме самого постоянного, на западе мелка и окаймлена невысокими песчаными
дюнами, но в восточном ее конце глубина достигает нескольких саженей, а
берег встает из воды отвесными скалами. Туда-то в определенный час каж-
дого прилива и заворачивает сильное течение, упомянутое моим дядей. Чуть
позже, когда Гребень вздымается круче, появляется обратное подводное те-
чение, которое, по моему мнению, и углубило дно в этой части бухты. Из
Песчаной бухты не видно ничего, кроме кусочка горизонта или — во время
бури — огромных валов, взлетающих ввысь над подводным рифом.
На полдороге я увидел корабль, потерпевший крушение в феврале, — до-
вольно большой бриг, который, переломившись почти пополам, лежал на бе-
регу у восточной границы песков. Я направился прямо к нему и уже почти
достиг песка, как вдруг мой взгляд привлекла полянка, где папоротники и
вереск были выполоты, чтобы освободить место для одной из тех длинных
узких и сходных с человеческим телом насыпей, которые мы так часто видим
на кладбище. Я остановился, словно пораженный громом. Никто ни словом не
упомянул при мне, что на острове был кто-то похоронен. Рори, Мери и мой
дядя — все хранили молчание. Правда, я не сомневался, что Мери ничего не
знает, но тем не менее здесь, перед моими глазами, было бесспорное дока-
зательство этого факта. Я смотрел на могилу, с ужасом спрашивая себя,
что за человек спит последним сном в этом уединенном, омытом морем скле-
пе, ожидая трубы последнего суда, и не находил иного ответа на этот воп-
рос, кроме того, которого страшился. Во всяком случае, он попал сюда с
погибшего корабля — быть может, подобно морякам испанской Армады, он
явился

из какой-то далекой и богатой страны, а может быть,
это был мой земляк, которому суждено было погибнуть
у самого порога своего дома. Несколько минут я, обна-
жив голову, медлил подле него, и мне было грустно,
что наша религия не позволяет, мне помолиться за не-
счастного или, наподобие древних греков, почтить его
кончину каким-нибудь торжественным обрядом. Я знал
что, хотя его кости упокоились здесь, став частью Аро-
са до Судного дня, бессмертная душа его была далеко
отсюда и испытывала сейчас то ли блаженство вечного
воскресения, то ли адские муки. Я знал это, и все же
меня охватил страх при мысли, что, быть может, он
пребывает совсем близко от меня, пока я стою здесь,
над его могилой, что он не покинул места, где встретил
свой злополучный конец.
Помрачнев, я отвернулся от могилы и стал рассматривать разбитый бриг
— зрелище, едва ли менее меланхоличное. Его нос лежал чуть выше линии
прилива; переломился он позади фок-мачты — впрочем, мачт на нем уже не
было, так как обе были потеряны во время бури. Берег здесь очень крут, а
нос лежал на много футов ниже кормы, так что место разлома ничто не за-
гораживало, и корпус просматривался насквозь. Название брига почти стер-
лось, и я так и не разобрал: то ли он назывался «Христиания» в честь
норвежского города, то ли носил имя «Христианы», добродетельной супруги
Христиана из «Пути паломника», этой старинной нравоучительной книги. Су-
дя по постройке, корабль не был английским, но установить его нацио-
нальность я не мог. Он был некогда выкрашен в зеленый цвет, но краска
выцвела, побурела и отставала от дерева длинными полосками. Рядом с кор-
пусом лежал обломок грот-мачты, почти занесенный песком. Зрелище поисти-
не было печальным, и на мои глаза навертывались слезы, пока я глядел на
еще сохранившиеся обрывки снастей, которых прежде так часто касались ру-
ки перекликающихся матросов, на узкий трап, по которому они подымались и
спускались, повинуясь словам команды, на бедного безносого ангела под
бушпритом, который на своем веку нырял в такое множество бегущих волн.
Не знаю, был ли тому причиной бриг или могила, но пока я стоял там,
положив руку на разбитые бревна борта, я предавался тягостным размышле-
ниям. Мое воображение поразила горькая судьба и бесприютность не только
людей, но и неодушевленных кораблей, которым суждена гибель у чужих бе-
регов. Извлекать выгоду из подобного величайшего несчастья — что могло
быть трусливее и гнуснее! И мои собственные поиски показались мне ко-
щунственными. Но тут я вспомнил Мери, и ко мне вернулась решимость. Я
знал, что дядя никогда не согласится на ее брак с бедняком, а она, как я
был твердо убежден, ни за что не пошла бы под венец без его разрешения и
одобрения. И мне подобало не сидеть сложа руки, но трудиться ради моей
будущей жены. Усмехнувшись, я подумал, что величественная морская кре-
пость «Эспирито Санто» сложила свои кости в Песчаной бухте несколько ве-
ков назад, и можно уже не заботиться о правах, столь давно исчезнувших,
и не оплакивать несчастье, уже давным-давно забытое.
Я твердо знал, где мне следует искать останки галеона. И направление
течения и глубина указывали на то, что, вероятнее всего, они лежат в
восточном конце бухты, под скалами. Если «Эспирито Санто» действительно
погиб в Песчаной бухте и если за эти долгие века от него хоть что-то
сохранилось, то найти эти обломки я мог только там. Как я уже упоминал,
дно здесь уходит вниз очень круто, и даже у самых скал глубина достигает
нескольких саженей. Я шел по их краю, и взгляд мой далеко охватывал пес-
чаное дно бухты; солнечные лучи проникали в чистую, прозрачную глубину,
и бухта казалась одним огромным незамутненным кристаллом, вроде тех, ка-
кие выставляются напоказ в мастерской камнереза; о том, что передо мной
была вода, можно было догадаться только по вечному внутреннему трепету,
по дрожащей игре солнечных отблесков и сетки теней в глубине да по ред-
кому всплеску, и лопающимся пузырям у берега. Тени скал тянулись от их
подножий довольно далеко, и моя собственная тень, скользившая, медлившая
и склонявшаяся на вершине их теней, иногда достигала середины бухты.
Именно в этой полосе теней я и искал «Эспирито Санто», так как именно
там подводное течение достигало наибольшей силы и при приливе и при от-
ливе. Хотя в этот томительно жаркий день вода казалась прохладной повсю-

ду, здесь она выглядела еще более прохладной и таинственно манящей. Од-
нако, как ни напрягал я зрение, я ничего не мог разглядеть, кроме нес-
кольких рыб, темной заросли водорослей да нескольких камней, которые не-
когда скатились с берега, а теперь лежали, разбросанные по песчаному
дну. Я дважды прошел скалы из конца в конец, но не обнаружил никаких
следов разбитого корабля и убедился, что обломки могли находиться лишь в
одном месте. На глубине пяти саженей над песчаным дном вздымался широкий
уступ, казавшийся сверху продолжением скал, по которым я ходил. Он весь
зарос густыми водорослями, и колышущаяся чаща мешала мне разглядеть, что
находится под ней. Однако по форме и размерам уступ этот напоминал кор-
пус корабля. Во всяком случае, он был единственной моей надеждой. Если
эти водоросли не скрывали «Эспирито Санто», значит, в Песчаной бухте его
нет. И я решил немедленно покончить с неизвестностью и либо вернуться в
Арос богачом, либо навсегда излечиться от мечты стать богатым.
Я разделся донага, но остановился у самого края скалы, в нереши-
тельности стиснув руки. Бухта подо мной была абсолютно спокойна, и тиши-
ну нарушал только плеск, доносившийся из-за мыса, где резвилась стая
дельфинов. И все же меня удерживал какой-то непонятный страх. Море наве-
вало на меня тоску, мне вспомнились суеверные слова дяди; в голове у ме-
ня проносились мысли о мертвецах, могилах, — старых разбитых кораблях.
Но солнце, припекавшее мне плечи, наполнило жаром мое сердце, и, накло-
нившись, я нырнул в воду.
Мне еле-еле удалось уцепиться за плеть одной из тех водорослей, кото-
рыми так густо порос уступ; но этот ненадежный якорь все же на мгновение
удержал меня на глубине, а потом я ухватил целую горсть толстых
скользких стеблей и, упершись ногами в край уступа, огляделся по сторо-
нам. Кругом простирался светлый песок, достигавший подножия скал — при-
ливы и течение разровняли его так, что он походил на аллею в каком-ни-
будь парке. И передо мной, насколько хватал глаз, тянулся все тот же
чуть волнистый песок, устилавший залитое солнцем дно бухты. Однако выс-
туп, на котором я в ту минуту держался, покрывали водоросли, густые,
точно вереск на каком-нибудь пригорке, а утес, к которому он примыкал,
был под поверхностью воды увит бурыми лианами. В этом ровно колышущемся
хаосе трудно было различить что-нибудь определенное, и я никак не мог
разобрать, прижаты ли мои подошвы к камням или к бревнам испанского га-
леона, но тут весь пучок водорослей в моей руке подался, и через мгнове-
ние я уже очутился на поверхности, где сверкающая вода и берега бухты
заплясали, закружились вокруг меня в ярко-алом тумане.
Я вскарабкался назад на скалы и бросил наземь все еще зажатый в руке
пучок водорослей. Раздался легкий звон, словно рядом упала монета. Я
наклонился — передо мной лежала железная пряжка от башмака, покрытая
коркой рыжей ржавчины. При виде этого трогательного напоминания о давно
оборвавшейся жизни мое сердце преисполнилось нового чувства. Но то была
не надежда и не страх, а только безысходная грусть. Я стоял, держа пряж-
ку, и в моем воображении встал образ ее прежнего владельца. Я видел его
обветренное лицо, покрытые мозолями матросские ладони, слышал его голос,
охрипший от ритмичных криков у кабестана, видел даже его ногу, некогда
украшенную этой пряжкой и торопливо ступавшую по качающимся палубам, — я
видел перед собой человека, подобного мне, с волосами, кровью, зрячими
глазами; то был не призрак, подстерегший меня в этом уединенном солнеч-
ном местечке, но друг, которого я низко предал. Действительно ли тут, на
дне, покоился огромный галеон с пушками, якорями и сокровищами, такой,
каким он отплыл когда-то из Испании? Правда ли, что эта старинная; мно-
голюдная морская крепость превратилась теперь в риф в Песчаной бухте,
что ее палубы укрыл лес водорослей, в каютах мечет икру рыба, и в них не
слышно ни звука, кроме шороха воды, и не заметно иного движения, кроме
вечного колыхания водорослей? А может быть (и это казалось мне вероят-
нее), тут лежал лишь обломок разбитого иностранного брига — и эту пряжку
купил совсем недавно и носил человек, который был моим современником,
слышал изо дня в день те же самые новости, думал о том же самом и даже
молился в том же храме, что и я?
Но как бы то ни было, мной овладели мрачные мысли, в ушах звучали
слова дяди: «Там мертвецы… «, — и хотя я решил нырнуть еще раз, к краю
скалы я подошел с большой неохотой. В эту минуту вся бухта внезапно пе-
ременилась. Она не была уже прозрачной, видимой насквозь, точно дом со
стеклянной крышей, тихой опочивальней зеленых солнечных лучей. Чуть за-
метный ветер разбил зеркало, и глубина исполнилась смятенным мраком, в
котором метались проблески света и клубящиеся тени. Даже выступ подо
мной словно раскачивался и дрожал. Теперь он грозил опасностью, был по-
лон тайных ловушек, и когда я прыгнул в море вторично, сердце мое сжима-
лось от страха.
Как и в первый раз, я уцепился за водоросли и стал шарить в их колы-
шущейся чаще. Все, до чего карались мои пальцы, было холодным, мягким и
липким. Среди стеблей бегало бочком взад и вперед множество крабов и
омаров. Я стиснул зубы при виде этих тварей, питающихся мертвечиной. И
всюду я ощущал шероховатую поверхность и трещины твердого, монолитного
камня — никаких досок, никакого железа, ни малейших следов погибшего ко-
рабля «Эспирито Санто» тут не было. Я помню, что почувствовал почти об-
легчение, когда убедился в своем просчете, и уже готов был неторопливо
подняться на поверхность, как вдруг случилось нечто, от чего я вынырнул
стремительно, вне себя от ужаса. Я слишком замешкался с моими поисками —
начался прилив, течение в Песчаной бухте усиливалось, и она уже не была
безопасным местом для одинокого пловца. Ну, так вот: в последнюю секунду
в водоросли внезапно ударила волна течения, я потерял равновесие, опро-
кинулся на бок и, инстинктивно ища опоры, ухватился за что-то твердое и
холодное. По-моему, я сразу же понял, что это было такое. Во всяком слу-
чае, я немедленно выпустил водоросли, которые еще сжимал в другой руке,
рванулся из глубины вверх и через мгновение уже вылезал на дружелюбные
скалы, держа в руке берцовую кость человека.
Люди — существа материальные, тугодумы, с трудом улавливающие связи
причин и следствий. Могила, обломки брига, заржавевшая пряжка, несомнен-
но, были красноречивее всяких слов. Ребенок мог бы разгадать по этим
знакам всю грустную историю. Однако, лишь коснувшись этих реальных чело-
веческих останков, я постиг бесконечный ужас океана-кладбища. Я положил
кость рядом с пряжкой, схватил свою одежду и опрометью бросился прочь по
скалам, думая только о том, чтобы уйти подальше от этого страшного места
— никакие богатства не соблазнили бы меня вернуться туда. Я знал, что
больше уже никогда не потревожу костей утопленников, покачиваются ли они
среди водорослей или над грудами золотых монет. Однако едва я ступил на
ласковую землю и прикрыл свою наготу от палящих лучей солнца, как опус-
тился на колени возле обломков брига и излил сердце в долгой и страстной
молитве за все бедные души на море. Бескорыстная молитва никогда не бы-
вает тщетной: пусть в просьбе будет отказано, но просящему обязательно

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Веселые молодцы

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Веселые молодцы

будет ниспослано облегчение. Во всяком случае, мой ужас рассеялся, и я
мог уже без смятения смотреть на великое сверкающее создание божье —
океан; и когда я решил вернуться домой и начал взбираться по каменистому
склону Ароса, от моей недавней тревоги осталась только глубокая реши-
мость никогда больше не искать добычи на разбитых судах, не посягать на
сокровища мертвецов.
Я уже был недалеко от вершины холма, когда остановился, чтобы пере-
дохнуть, и поглядел назад.
Зрелище, открывшееся моему взору, было вдвойне удивительным.
Буря, которую я предугадал, надвигалась теперь почти с тропической
быстротой. Сверкающая поверхность моря потемнела и приобрела зловещий
свинцовый оттенок; в отдалении ветер, еще не достигший Ароса, уже гнал
белые волны — «дочерей шкипера», и вдоль всего полумесяца Песчаной бухты
бурлила вода, так что шум ее доносился даже до того места, где я стоял.
Перемена в небе была еще более разительной. С юго-запада подымалась ог-
ромная хмурая туча, кое-где пронизанная пучками солнечных лучей, и от
нее по всему еще безоблачному небу тянулись длинные чернильные полосы.
Опасность была грозной и неотвратимой. На моих глазах солнце скрылось за
краем тучи. В любой миг буря могла обрушить на Арос всю свою мощь.
Эта внезапная перемена приковала мой взгляд к небу, так что прошло
несколько секунд, прежде чем он обратился на бухту, расстилавшуюся у мо-
их ног и через мгновение погрузившуюся в тень. Склон, на который я
только что поднялся, господствовал над небольшим амфитеатром невысоких
холмов, спускавшихся к морю, под которыми изгибалась желтая дуга пляжа
Песчаной бухты. Это был пейзаж, на который я часто смотрел и прежде, но
никогда его не оживляла ни одна человеческая фигура. Всего лишь нес-
колько минут назад я покинул бухту, где не было никого, — так вообразите
же мое удивление, когда я вдруг увидел в этом пустынном месте шлюпку и
несколько человек. Шлюпка стояла возле окал. Двое матросов, без шапок, с
засученными рукавами, багром удерживали ее на месте, так как течение с
каждой секундой становилось сильнее. Над ними на вершине скалы два чело-
века в черной одежде, которых я счел за начальников, о чем-то совеща-
лись. Секунду спустя я понял, что они сверяются с компасом, а затем один
из них развернул какую-то бумагу и прижал к ней палец, словно указывая
место по карте. Тем временем еще один человек расхаживал взад и вперед,
вглядываясь в щели между скал и всматриваясь в воду. Я еще наблюдал за
ними — мой ошеломленный изумлением рассудок был не в силах осознать то,
что видели мои глаза, — как вдруг этот третий человек остановился, точно
пораженный громом, и позвал своих товарищей так нетерпеливо, что его
крик донесся до холма, где я стоял. Те бросились к нему, в спешке уронив
компас, и я увидел, что они передают друг другу кость и пряжку с жеста-
ми, выражающими чрезвычайное удивление и интерес. Тут моряки в шлюпке
окликнули стоящих на берегу и указали на запад, на тучу, которая все
быстрее и быстрее одевала чернотой небо. Люди на берегу, казалось,
что-то обсуждали, но опасность была слишком велика, чтобы ею можно было
пренебречь, и они, спустившись в шлюпку вместе с моими находками, поспе-
шили прочь из бухты со всей быстротой, с какой могли их нести весла.
Я не стал долее размышлять об этом деле, а повернулся и опрометью по-
бежал к дому. Кем бы ни были эти люди, о них следовало немедленно сооб-
щить дяде. В те дни еще можно было ожидать высадки якобитов, и, может
быть, среди троих начальников на скалах находился и сам принц Чарли, ко-
торого, как я знал, мой дядя ненавидел. Однако, пока я бежал, перепрыги-
вая с камня на камень, и наспех обдумывал случившееся, с каждой минутой
это предположение казалось мне все менее и менее правдоподобным. Компас,
карта, интерес, вызванный пряжкой, а также поведение того, кто так часто
заглядывал в воду, — все указывало на совсем иное объяснение их при-
сутствия на этом пустынном, безвестном островке западного побережья.
Мадридский историк, документы доктора Робертсона, бородатый незнакомец с
кольцами, мои собственные бесплодные поиски, которыми я не далее чем час
назад занимался в глубинах Песчаной бухты, всплывали все вместе в моей
памяти, и я уже не сомневался, что видел испанцев, занятых поисками ста-
ринных сокровищ и погибшего корабля Непобедимой Армады. Людям, живущим
на одиноких островках, вроде Ароса, приходится самим заботиться о своей
безопасности: им не к кому обратиться за защитой или даже за помощью, и
появление в подобном месте чужеземных авантюристов — нищих, алчных и,
вполне возможно, не признающих никаких законов — заставило меня опа-
саться не только за деньги моего дяди, но даже и за его дочь. Я все еще
изыскивал способ, как мы могли бы от них избавиться, когда наконец, за-
пыхавшись, поднялся на вершину Ароса. Весь мир уже погрузился в угрюмый
сумрак, и только на самом востоке дальний холм Росса еще сверкал в пос-
леднем луче солнца, как драгоценный камень. Упали первые, редкие, но
крупные капли дождя, волнение на море усиливалось с каждой минутой, и
уже вокруг Ароса и вдоль берегов Гризепола протянулась белая полоса пе-
ны. Шлюпка еще не вышла из бухты, но мне теперь открылось то, что внизу
от меня заслоняли скалы, — у южной оконечности Ароса стояла большая кра-
сивая шхуна с высокими мачтами. Утром, когда я внимательно вглядывался в
горизонт и, разумеется, не мог бы не заметить паруса, столь редкого в
этих пустынных водах, я ее не видел — следовательно, прошлую ночь она
простояла на якоре за необитаемым мысом Эйлин-Гур, а это неопровержимо
доказывало, что шхуна появилась у наших берегов впервые — ведь бухта Эй-
лин-Гур, хотя и очень удобная на вид, на самом деле настоящая ловушка
для кораблей. Столь невежественным морякам у этих грозных берегов надви-
гающаяся буря могла нести на своих крыльях только смерть.

ГЛАВА IV
БУРЯ

Дядя стоял возле дома с трубкой в руках и поглядывал на небо.
— Дядя, — сказал я, — в Песчаной бухте были какие-то люди.
Я внезапно умолк — я не только забыл, что собирался сказать, но поза-
был о своей усталости, так странно подействовали на дядю Гордона эти
несколько слов. Он уронил трубку и бессильно прислонился к стене, рот у
него открылся, глаза выпучились, длинное лицо побелело, как бумага. Мы
молча смотрели друг на друга не менее четверти минуты, и лишь потом он
ответил мне следующим непонятным вопросом:
— А на нем была мохнатая шапка?

И я понял так, словно видел собственными глазами, что у человека, по-
хороненного в Песчаной бухте, была меховая шапка и что до берега он доб-
рался живым. В первый и последний раз я почувствовал злость к человеку,
который был моим благодетелем и отцом девушки, которую я надеялся наз-
вать моей женой.
— Это были живые люди, — сказал я. — Может быть, якобиты, а может
быть, французы, пираты или авантюристы, которые разыскивают здесь ис-
панские сокровища, но, как бы то ни было, они могут оказаться опасными,
хотя бы для вашей дочери и моей кузины, — а что до ужасов, которые рису-
ет вам нечистая совесть, так мертвец спит спокойно там, где вы его зако-
пали! Я сегодня утром стоял у его могилы. Он не восстанет до Судного
дня.
Пока я говорил, дядя, моргая, смотрел на меня, потом устремил взгляд
в землю и стал нелепо перебирать пальцами. Было ясно, что он лишился да-
ра речи.
— Полно, — сказал я. — Вам надо думать о других. Пойдемте со мной на
холм, поглядите на этот корабль.
Он послушался, не ответив мне ни словом, ни взглядом, и медленно поп-
лелся следом за мной. Его тело словно утратило гибкость, и он тяжело
взбирался на камни, вместо того, чтобы перепрыгивать с одного на другой,
как он это делал раньше. Я нетерпеливо его окликал, но это не заставило
его поторопиться. Ответил он мне только раз — тоскливо, словно испытывая
телесную боль:
— Ладно, ладно, я иду.
К тому времени, когда мы добрались до вершины, я уже не испытывал к
нему ничего, кроме жалости. Если преступление было чудовищным, то и кара
была соразмерной. Наконец мы поднялись на гребень холма и могли огля-
деться. Повсюду взгляд встречал только бурный сумрак — последний проб-
леск солнца исчез, поднялся ветер, правда, еще не сильный, но неровный и
часто меняющий направление; дождь, впрочем, перестал. Хотя прошло совсем
немного времени, волны вздымались гораздо выше, чем когда я стоял здесь
в последний раз. Они уже перехлестывали через рифы и громко стонали в
подводных пещерах Ароса. Я не сразу нашел взглядом шхуну.
— Вон она, — сказал я наконец. Но ее новое местоположение и курс, ко-
торым она шла, удивили меня. — Неужто они думают выйти в открытое море?
— воскликнул я.
— Это самое они и думают, — ответил дядя, словно с радостью.
В этот миг шхуна повернула, легла на новый галс, и я получил исчерпы-
вающий ответ на свой вопрос: чужестранцы, заметив приближение бури, ре-
шили выйти на океанский простор, но ветер, который грозил вотвот обру-
шиться на эти усеянные рифами воды, и мощное противное течение обещали
им на этом пути верную смерть.
— Господи! — воскликнул я. — Они погибли!
— Да, — подхватил дядя, — все, все погибли. Им бы укрыться за
Кайл-Дона, а так им не спастись, будь у них лоцманом хоть сам дьявол. А
знаешь, — продолжал он, дернув меня за рукав, — хорошая будет ночка для
кораблекрушения! Два за год! Ну и потанцуют же сегодня Веселые Молодцы!
Я поглядел на него, и впервые во мне зародилось подозрение, что он
лишился рассудка. Он поглядывал на меня, словно ожидая сочувствия, с
робкой радостью в глазах. Новая грозящая катастрофа уже изгладила из его
памяти все, что произошло между нами.
— Если бы только я мог успеть, — воскликнул я в негодовании, — то
взял бы ялик и попробовал бы их догнать, чтобы предупредить!
— Ни-ни-ни, — возразил он, — и думать не смей вмешиваться. Тут тебе
делать нечего. Это его, — тут он сдернул с головы шапку, — это его воля.
Ну, до чего же хорошая будет ночка!
В мою душу закрался страх, и, напомнив дяде, что я еще не обедал, я
позвал его домой. Напрасно! Он не пожелал покинуть свой наблюдательный
пост.
— Я должен видеть, как творится его воля, Чарли, — объяснил он и до-
бавил, когда шхуна легла на новый галс: — А они с ней хорошо управляют-
ся! Куда там «Христу-Анне»!..
Люди на борту шхуны, вероятно, уже начали понимать, хотя далеко еще
не в полной мере, какие опасности подстерегают их обреченный корабль.
Всякий раз, когда затихал капризный ветер, они, несомненно, замечали,
насколько быстро течение относит их назад. Галсы становились все короче,
так как моряки убеждались, что толку от лавирования нет никакого. Каждое
мгновение волна гремела и вскипала на новом подводном рифе, и все чаще
ревущие водопады обрушивались под самый нос шхуны, а за ним открывался
бурый риф и пенная путаница водорослей. Да, им приходилось отчаянно тя-
нуть снасти — видит бог, на борту шхуны не было лентяев. И вот это-то
зрелище, которое преисполнило бы ужасом любое человеческое сердце, мой
дядя смаковал с восторгом знатока. Когда я повернулся, чтобы спуститься
с холма, дядя улегся на землю, его вытянутые вперед руки вцепились в ве-
реск, он словно помолодел духом и телом.
Я возвратился в дом в тягостном настроении, а когда я увидел Мери, у
меня на сердце стало еще тяжелее. Закатав рукава по локоть и обнажив
сильные руки, она месила тесто. Я взял с буфета булку и молча стал ее
есть.
— Ты устал, Чарли? — спросила Мери несколько минут спустя.
— Устал, — ответил я, подымаясь на ноги, — устал от отсрочек, а мо-
жет, и от Ароса. Ты меня хорошо знаешь и не истолкуешь мои слова прев-
ратно. И вот, Мери, что я тебе скажу: лучше бы тебе быть где угодно,
только не здесь.
— А я тебе отвечу, — возразила она, — что буду там, где мне велит
быть долг.
— Ты забываешь, что у тебя есть долг перед самой собой, — указал я.
— Да неужто? — ответила она, продолжая месить тесто. — Ты это что же,
в Библии вычитал?
— Мери, — сказал я мрачно, — не смейся надо мной.
Бог свидетель — мне сейчас не до смеха. Если мы уговорим твоего отца
поехать с нами, тем лучше. Но с ним или без него, я хочу увезти тебя от-
сюда. Ради тебя самой, и ради меня, и даже ради твоего отца тебе лучше
отсюда уехать. Я возвращался сюда с совсем другими мыслями, я возвращал-
ся сюда домой, но теперь все изменилось, и у меня осталось только одно
желание, одна надежда: бежать отсюда — да, это самое верное слово — бе-
жать, вырваться с этого проклятого острова, как птица вырывается из сил-
ков птицелова.
Мери уже давно оставила свою работу.
— И что ж ты думаешь? — спросила она. — Что ж ты думаешь, у меня нет
ни глаз, ни ушей? Что ж ты думаешь, я бы не была рада выбросить в море
это добро? (Как он его называет, господи прости его и помилуй!) Что ж ты
думаешь, я жила с ним здесь изо дня в день и не видела того, что ты уви-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Веселые молодцы

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Веселые молодцы

дел за какойнибудь час? Нет, — продолжала она, — я знаю, что случилась
беда, а какая беда, я не знаю и знать не хочу. И мне не доводилось слы-
шать, чтобы зло можно было поправить, вмешавшись не в свое дело. Только,
Чарли, не проси меня уехать от отца. Пока он жив, я его не покину. А ему
осталось недолго жить, Чарли. Это я могу тебе сказать. Недолго… На лбу
у него печать, и, может, так оно и лучше.
Я помолчал, не зная, что ответить на это, а когда я, наконец, поднял
голову, собираясь заговорить, Мери меня опередила.
— Чарли, — сказала она, — мой долг ведь не твой долг. Этот дом омра-
чен грехом и бедой. Ты здесь посторонний. Так бери свою сумку и иди в
лучшие места, к лучшим людям. А если когда-нибудь задумаешь вернуться
назад — будь то даже через двадцать лет — все равно я буду ждать тебя
здесь.
— Мери-Урсула, — сказал я, — я просил тебя стать моей женой, и ты да-
ла мне понять, что согласна. И теперь мы связаны навек. Где будешь ты,
там буду и я — бог мне свидетель.
Едва я произнес эти слова, как внезапно взревел ветер, а потом вдруг
все вокруг дома смолкло и словно задрожало. Это был пролог, первый удар
надвигающейся бури. Мы вздрогнули и вдруг заметили, что в доме воцари-
лась полутьма, будто уже настал вечер.
— Господи, смилуйся над всеми, кто в море! — сказала Мери. — Отец те-
перь не вернется до рассвета.
И тогда-то, когда мы сидели у очага, прислушиваясь к ударам ветра,
Меои рассказала мне, как произошла с моим дядей эта перемена.
Всю прошлую зиму он был угрюм и раздражителен. Когда Гребень вздымал-
ся особенно высоко, или, как выразилась Мери, когда плясали Веселые Мо-
лодцы, дядя много часов подряд лежал на мысу, если была ночь, а днем —
на вершине Ароса, смотрел на бушующее море и вглядывался в горизонт, не
покажется ли там парус. После десятого февраля, когда на берег в Песча-
ной бухте был выброшен обогативший его бриг, дядя вначале был неестест-
венно весел, и это возбуждение не проходило, но только менялось и из ра-
достного стало мрачным. Он не работал и не давал работать Рори. Они ча-
сами шептались за домом с таинственным, почти опасливым видом. А если
она задавала вопросы тому или другому (вначале она пыталась их расспра-
шивать), они отвечали уклончиво и смущенно. С тех пор, как Рори заметил
у переправы большую рыбу, дядя всего один раз побывал на Россе. Это слу-
чилось в разгар весны, при сильном отливе, и он перешел туда посуху, но
задержался на дальнем берегу и, возвращаясь, увидел, что прилив вот-вот
отрежет его от Ароса. С отчаянным воплем он перепрыгнул через полоску
воды и добрался до дома вне себя от ужаса. Его мучил страх перед морем,
постоянные и неотвязные мысли о море — этот страх сквозил в его разгово-
рах, в молитвах, даже в выражении лица, когда он молчал.
К ужину вернулся только Рори. Но чуть позже в дом вошел дядя, взял
под мышку бутылку, сунул в карман хлеб и снова отправился на свой наблю-
дательный пост — на этот раз в сопровождении Рори. Дядя сказал, что шху-
ну несет к бурунам, но команда по-прежнему с безнадежным упрямством и
мужеством пытается отстоять каждый дюйм. От этого известия на душе у ме-
ня стало совсем черно. Вскоре после заката ярость бури, достигла полной
силы — мне еще не приходилось видеть летом подобных бурь, да и зимние
никогда не налетали так внезапно. Мы с Мери молчали и слушали, как скри-
пит, содрогаясь, дом, как воет снаружи ветер, а огонь в очаге между нами
шипел от дождевых брызг. Наши мысли были далеко отсюда — с несчастными
моряками на шхуне, с моим столь же несчастным дядей на мысу среди разбу-
шевавшихся стихий. Но то и дело мы вздрагивали и отвлекались от своих
раздумий, когда ветер обрушивался на дом, как тяжелая скала, или внезап-
но замирал, затихал, и пламя в очаге вытягивалось длинными языками, а
наши сердца начинали отчаянно биться в груди. То буря схватывала все че-
тыре угла кровли и встряхивала ее, ревя, как разгневанный Левиафан, то
наступало затишье, и ее холодное дыхание, всхлипывая, пробиралось в ком-
нату и шевелило волосы у нас на голове. А потом ветер вновь заводил
тоскливую многоголосую песню, стонал в трубе, плакал, как флейта, вокруг
дома.
Часов в восемь вошел Рори и таинственно поманил меня к дверям. Дядя,
по-видимому, напугал даже своего верного товарища, и Рори, встревоженный
его выходками, попросил меня пойти с ним и разделить его стражу. Я пос-
пешил исполнить его просьбу — с тем большей охотой, что страх, ужас и
электрическая атмосфера этого вечера пробуждали во мне беспокойство и
желание действовать. Я велел Мери не тревожиться, обещал присмотреть за
ее отцом и, закутавшись в плед, вышел вслед за Рори на улицу.
Хотя лето было в разгаре, ночь казалась чернее январской. Порой сум-
рачные отблески на мгновение рассеивали чернильный мрак, но в мятущемся
хаосе небес нельзя было уловить причину этой перемены. Ветер забивался в
ноздри и в рот, небо над головой гремело, как один гигантский парус, а
когда на Аросе вдруг наступало затишье, было слышно, как шквалы с воем
проносятся вдали. Над низинами Росса ветер, наверно, бушевал с той же
яростью, что и в открытом море, и только богу известно, какой рев стоял
у вершины БенКайо. Дождь, смешанный с брызгами, хлестал нас по лицу.
Вокруг Ароса всюду пенились буруны, и валы с непрерывным грохотом обру-
шивались на рифы и пляжи. В одном месте этот оглушительный оркестр играл
громче, в другом — тише, хотя общая масса звука почти не менялась, но,
вырываясь из нее, господствуя над ней, гремели прихотливые голоса Гребня
и басистые вопли Веселых Молодцов. И в эту минуту я вдруг понял, почему
они получили такое прозвище: их рев, заглушавший все остальные звуки
этой ночи, казался почти веселым, полным какого-то могучего добродушия;
более того, в нем было что-то человеческое. Словно орда дикарей перепи-
лась до потери рассудка и, забыв членораздельную речь, принялась выть и
вопить в веселом безумии. Именно так, чудилось мне, ревели в эту ночь
смертоносные буруны Ароса.
Держась за руки, мы с Рори с трудом пробирались против ветра. Мы
скользили на мокрой земле, мы падали на камни. Наверное, прошел почти
час, когда, промокшие насквозь, все в синяках, измученные, мы наконец
спустились на мыс, выходящий на Гребень. По-видимому, именно он и был
излюбленным наблюдательным пунктом моего дяди. На самом его краю, в том
месте, где утес наиболее высок и отвесен, земляной пригорок образует
нечто вроде парапета, где человек, укрывшись от ветра, может любоваться
тем, как прилив и бешеные волны ведут спор у его ног. Оттуда он может
смотреть на пляску Веселых Молодцов, словно из окна дома на уличные бес-

порядки. В подобную ночь, разумеется, он видит перед собой только чер-
нильный мрак, в котором кипят водовороты, волны сшибаются с грохотом
взрыва, и пена громоздится и исчезает в мгновение ока. Мне еще не дово-
дилось видеть, чтобы Веселые Молодцы так буйствовали. Их исступление,
высоту и прихотливость их прыжков надо было видеть — рассказать об этом
невозможно. Белыми столпами они взлетали из мрака высоко над утесом и
нашими головами и в то же мгновение пропадали, точно призраки. Порой они
взметывались по трое сразу, а порой ветер подхватывал кого-нибудь из них
и опрокидывал на нас брызги, тяжелые, как волна. Тем не менее зрелище
это не столько впечатляло своей мощью, сколько раздражало и заражало
своим легкомыслием. Оглушительный рев не давал думать, и в мозгу возни-
кала блаженная пустота, родственная безумию. По временам я замечал, что
мои ноги двигаются в такт танцу Веселых Молодцов, словно где-то играли
джигу.
Дядю я разглядел, когда мы находились от него еще в нескольких ярдах,
потому что в это мгновение черноту ночи рассеял один из тех отблесков, о
которых я уже упоминал. Дядя стоял позади холмика, откинув голову и при-
жимая ко рту бутылку. Когда он поставил бутылку на землю, он увидел нас
и помахал нам рукой.
— Он пьян? — закричал я Рори.
— Он всегда пьет, когда дует ветер, — ответил Рори таким же громовым
голосом; но я его еле расслышал.
— Так, значит… так было… и в феврале? — спросил я.
«Да» старого слуги исполнило меня радостью. Следовательно, убийство
было совершено не хладнокровно, не по расчету. Это был поступок сумас-
шедшего, который так же не подлежал осуждению, как и прощению. Конечно,
мой дядя был опасным безумцем, но не жестоким, низким негодяем, как я
страшился. Но какое место для попойки, какой немыслимый порок избрал для
себя бедняга! Я всегда считал пьянство страшным, почти кощунственным
удовольствием, более демоническим, нежели человеческим. Но напиваться
здесь, в ревущей тьме, на самом краю утеса, над адской пляской волн, где
голова кружится, как сам Гребень, нога балансирует на краю смерти, а
чутко настороженный слух ждет, чтобы раздался треск гибнущего корабля, —
казалось бы, если бы и нашелся человек, способный на это, то уж никак не
мой дядя, неколебимо верующий в ад и возмездие, терзаемый самыми мрачны-
ми суевериями. И все же это было так. А когда мы укрылись за пригорком и
могли перевести дух, я заметил, что глаза дяди сверкают в темноте
дьявольским блеском.
— Эгей, Чарли, красота-то какая! — воскликнул он. — Ты только посмот-
ри… — продолжал он, подтаскивая меня к краю бездны, откуда вздымался
этот оглушающий рев и взлетали тучи брызг. — Посмотри-ка, как они пля-
шут! Уж это ли не грех?
Последнее слово он произнес со вкусом, и я подумал, что оно подходит
к этому зрелищу.
— Они воют, так им не терпится заполучить шхуну, — продолжал он, и
его визгливый безумный голос было легко расслышать под прикрытием при-
горка. — И ее тянет все ближе, и ближе, и ближе, и ближе, и ближе… И
все они знают это, знают, что им пришел конец! Чарли, они на шхуне там
все напились, залили себе глаза вином. На «Христе-Анне» все под конец
были пьяны. В море трезвыми не тонут! Что ты об этом знаешь! — с внезап-
ной яростью крикнул он. — Я тебе говорю, и так оно и есть: никто не пос-
меет пойти на дно трезвым. Возьми-ка, — добавил он, протягивая бутылку,
— выпей глоток.
Я хотел было отказаться, но Рори предостерегающе дернул меня за ру-
кав, да и я сам уже передумал. Поэтому я взял бутылку и не только сделал
большой глоток, но и постарался пролить на землю как можно больше.
Это был чистый спирт, и я чуть не задохнулся, пытаясь его проглотить.
Не заметив, насколько убыло содержимое бутылки, дядя вновь запрокинул
голову и допил все до конца. Затем с громким хохотом швырнул бутылку Ве-
селым Молодцам, которые, казалось, с воплями подпрыгнули повыше, чтобы
поймать ее.
— Эй, ребята, — крикнул он, — вот вам подарочек! А до утра получите и
кое-что получше!..
Внезапно в черном мраке под нами, всего в какихнибудь двухстах ярдах
от нас, в секунду затишья ясно прозвучал человеческий голос. Тут же ве-
тер с воем опрокинулся на мыс, и Гребень заревел, закипел, затанцевал с
новой яростью. Но мы успели расслышать этот голос и с мучительным ужасом
поняли, что гибель обреченного корабля уже недалека и, до нас донеслась
последняя команда его капитана. Сбившись в кучку на краю утеса, мы, нап-
рягая все чувства, ждали неизбежного конца. Однако прошло немало време-
ни, которое нам показалось вечностью, прежде чем шхуна на мгновение вы-
рисовалась на фоне гигантской горы сверкающей пены. Я до сих пор вижу,
как захлопал ее зарифленный грот, когда гик тяжело упал на палубу, я все
еще вижу черный силуэт ее корпуса, и мне все еще кажется, что я успел
различить фигуру человека, навалившегося на румпель. А ведь шхуна воз-
никла перед нами лишь на кратчайшее мгновение, и та самая волна, которая
показала ее нам, навеки погребла ее под водой. На миг раздался нестрой-
ный хор голосов, но этот предсмертный вопль тут же заглушили своим ревом
Веселые Молодцы. На этом трагедия кончилась. Крепкий корабль со всеми
своими снастями и фонарем, быть может, еще горящим в каюте, с жизнями
стольких людей, возможно, дорогими кому-нибудь еще и, уж во всяком слу-
чае, драгоценными, как райское блаженство, для них самих — все это в
мгновение ока было поглощено бушующими водами. Все они исчезли, как сон.
А ветер по-прежнему буйствовал и вопил, а бессмысленные волны Гребня
по-прежнему взметывались ввысь и рассыпались пеной.
Не знаю, сколько времени мы пролежали у края утеса все трое, молча и
неподвижно, но, во всяком случае, его прошло немало. Наконец, по очереди
и почти машинально, мы опять заползли за пригорок. Я лежал, прижимаясь к
земле, вне себя от ужаса, не владея рассудком, и слышал, как дядя что-то
бормочет про себя — возбуждение сменилось у него унынием. То он повторял
плаксивым тоном: «Так они старались, так старались… Бедняги, бедня-
ги…» — то принимался сожалеть о зря пропавшем «добре» — ведь шхуна по-
гибла среди Веселых Молодцов и ее не выкинуло на берег, — и все время он
твердил одно название — «Христос-Анна», повторяя его с дрожью ужаса. Бу-
ря тем временем быстро стихала. Через полчаса дул уже только легкий
бриз, и эта перемена сопровождалась, а может, была вызвана проливным хо-
лодным секущим дождем. Я, по-видимому, заснул, а когда очнулся, мокрый
насквозь, окоченевший, с тяжелой головой, уже занялся рассвет — серый,
сырой, унылый рассвет. Ветер налетал легкими порывами, шел отлив. Гре-
бень совсем спал, и только сильный прибой, еще накатывавшийся на берега
Ароса, свидетельствовал о ночной ярости бури.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Веселые молодцы

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Веселые молодцы

ГЛАВА V
ЧЕЛОВЕК ИЗ МОРЯ

Рори отправился домой, чтобы согреться и поесть, но дядя во что бы то
ни стало хотел осмотреть берег, и я не мог отпустить его одного. Он был
теперь спокоен и кроток, но очень ослабел и духом и телом и занимался
поисками с любопытством и непоследовательностью ребенка. Он забирался на
рифы, он гонялся по песку за отступающими волнами, любая щепка или обры-
вок каната казались ему сокровищами, которые следовало спасти хотя бы с
опасностью для жизни. Замирая от ужаса, я смотрел, как, спотыкаясь, на
подгибающихся от усталости ногах, он бредет навстречу прибою или проби-
рается по коварным и скользким рифам. Я поддерживал его за плечи, хватал
за полы, помогал отнести его жалкие находки подальше от набегающей волны
— точно так вела бы себя нянька с семилетним ребенком.
Но, как ни ослабел он после ночных безумств, страсти, таившиеся в его
душе, были страстями взрослого человека. А ужас перед морем, хотя дядя,
казалось, и подавлял его, был по-прежнему силен — он отшатывался от волн
так, словно перед ним было огненное озеро, а когда, поскользнувшись, дя-
дя оказался по колено в воде, вопль, вырвавшийся из самых глубин его
сердца, был полон смертной муки. Несколько минут после этого он сидел
неподвижно, тяжело дыша, точно усталый пес, но алчное стремление вос-
пользоваться добычей, оставшейся после кораблекрушения, вновь взяло верх
над страхом, и он вновь принялся рыскать среди полос застывшей пены,
ползать по камням среди лопающихся пузырей и жадно подбирать обломки,
годившиеся разве что для растопки. Эти находки доставляли ему большое
удовольствие, но все же он не переставал сетовать на преследующие его
неудачи.
— Арос, — сказал он, — гиблое место: не бывает тут кораблекрушений.
Сколько лет я тут прожил, а это всего лишь второе, да и все, что получ-
ше, пошло на дно!
— Дядя, — сказал я, воспользовавшись тем, что в эту минуту мы шли по
ровной полосе песка, где ничто не отвлекало его внимания. — Вчера ночью
я видел вас, как не чаял видеть, — вы были пьяны.
— Нет-нет, — ответил он. — До этого дело не дошло. Но пить-то я пил.
И сказать тебе божескую правду, так я тут ничего поделать не могу. Трез-
вее меня человека не найти, но как начнет выть ветер, так я словно умом
трогаюсь.
— Но ведь вы верующий, — сказал я. — А это грех.
— Верно! — ответил он. — Только не будь тут греха, не знаю, стал бы я
пить. Это ведь все наперекор делается. В море непочатый край грехов: оно
и в покое не место для христианина, а как разыграется, да ветер взвоет —
они с ветром в родстве, это уж так, — да Веселые Молодцы заревут и зап-
ляшут, как полоумные, а бедняги на тонущих кораблях всю-то долгую ночь
терпят муку мученическую — тут и начинает меня разбирать. Уж не знаю,
дьявол в меня вселяется, что ли. Только бедных моряков мне и не жалко
нисколько — я с морем заодно, с ним и с Веселыми Молодцами.
Я решил найти уязвимое место в его броне и повернулся к морю. Там ве-
село неистовствовал прибой; волны с развевающимися гривами бесконечной
чередой накатывались на берег, вздымались, нависали, рассыпались и стал-
кивались на изрытом песке. Дальше — соленый воздух, испуганные чайки и
бесчисленная армия морских коней, которые с призывным ржанием сплачива-
лись вместе, чтобы обрушиться на Арос, а прямо перед нами та черта на
плоском пляже, преодолеть которую их орда не может, как бы они ни яри-
лись.
— Тут твой предел, — сказал я, — его да не преступишь!
А потом как мог торжественнее произнес стих из псалма, который прежде
уже не раз примеривал к хору валов:
— «Но паче шума вод многих сильных волн морских силен в вышних гос-
подь!»
— Да, — отозвался дядя, — господь под конец восторжествует, разве я
спорю? Но тут на земле глупые людишки преступают его заветы перед самым
его оком. Неразумно это — я и не говорю, что разумно, — но какая гордыня
глаз, какая алчба жизни, какая радость!
Я промолчал, так как мы вышли на мысок, отделявший нас от Песчаной
бухты, и я решил воззвать к лучшим чувствам моего несчастного родича,
когда мы окажемся на месте его преступления. Умолк и дядя, но шаг его
стал тверже. Мои слова подхлестнули его рассудок, и он уже больше не ис-
кал никчемные обломки, а погрузился в какие-то мрачные, но горделивые
мысли. Минуты через три-четыре мы достигли вершины холма и начали спус-
каться в Песчаную бухту. Море обошлось с разбитым кораблем безжалостно:
нос повернуло в противоположную сторону и стащило еще ниже, а корму нем-
ного подняло — во всяком случае, они теперь совсем разделились. Когда мы
поравнялись с могилой, я остановился, обнажил голову, подставив ее
сильному дождю, посмотрел дяде прямо в лицо и обратился к нему со следу-
ющей речью.
— По божьему соизволению, — начал я, — человеку было дано спастись от
смертельных опасностей; он был беден, он был наг, он был истомлен, он
был здесь чужим — он имел все права на сострадание; может, он был солью
земли, святым, добрым и деятельным, а может, — нераскаянным грешником,
для которого смерть была лишь преддверием адских мук. Перед лицом небес
я спрашиваю тебя, Гордон Дарнеуэй: где человек, за которого Христос умер
на кресте?
При последних словах дядя вздрогнул, но ничего не ответил, и в его
глазах отразилась лишь смутная тревога.
— Вы брат моего отца, — продолжал я. — Вы научили меня смотреть на
ваш дом, как на мой отчий дом; мы оба с вами грешники, бредущие перед
лицом господа по стезе греха и искушений. Бог ведет нас к добру через
наше зло; мы грешим… не смею сказать — по его завету, но с его соизво-
ления; и для всякого человека, если только он не стал зверем, его грехи
служат началом мудрости. Бог предостерег вас через это преступление, он
предостерегает вас и сейчас — этой могилой у ваших ног, но если вы не
покаетесь, если ваше сердце не смягчится и не обратится к нему, то чего
остается нам ждать, как не какой-нибудь грозной кары?
Я еще не договорил, но глаза дяди уже не были устремлены на меня. Его
лицо вдруг претерпело неописуемую перемену: все черты словно съежились,
щеки покрылись свинцовой бледностью, дрожащая рука поднялась и указала
на что-то за моим плечом, а с губ сорвалось столько раз уже повторявшее-

ся название:
— «Христос-Анна!»
Я повернулся и хотя не ощутил подобного ужаса, для которого, благода-
рение небу, у меня не было причин, но все же был поражен зрелищем, отк-
рывшимся моему взору. На палубной надстройке разбитого судна спиной к
нам стоял человек — он, по-видимому, вглядывался в морскую даль, приста-
вив руку козырьком ко лбу, и вся его высокая, очень высокая фигура четко
рисовалась на фоне воды и неба. Я сто раз повторял здесь, что я не суе-
верен, но в миг, когда мои мысли были заняты смертью и грехом, непонят-
ное появление чужого человека на этом опоясанном морем пустынном остров-
ке исполнило меня изумлением, граничащим с паническим страхом. Не вери-
лось, что простой смертный мог выбраться на берег в бурю, которая буше-
вала накануне вокруг Ароса, когда единственное судно, оказавшееся в этих
водах, на наших глазах погибло среди Веселых Молодцов. Мной овладели
сомнения, и, не выдержав неопределенности, я сделал шаг вперед и оклик-
нул незнакомца, как окликают корабль.
Он обернулся и, как мне показалось, вздрогнул при виде нас. Мужество
тут же возвратилось ко мне, и я, крикнув, сделал знак рукой, чтобы он
подошел поближе, а он тотчас спрыгнул на песок и направился к нам, но то
и дело в нерешительности останавливался. Эти робкие колебания придали
мне смелости, и я сделал еще один шаг вперед, а потом дружески закивал и
замахал рукой незнакомцу, подбодряя его. Нетрудно было догадаться, что
потерпевший крушение слышал мало хорошего о гостеприимстве наших остро-
вов, да и правду сказать, в то время у людей, живших дальше к северу,
слава была самая скверная.
— Он черный! — воскликнул я вдруг.
И в то же мгновение рядом со мной раздался голос, который я узнал
лишь с трудом, — мой дядя разразился проклятиями, мешая их со словами
молитвы. Я оглянулся на него: он упал на колени, лицо его исказилось от
муки, и по мере того, как незнакомец приближался к нам, голос дяди ста-
новился все пронзительнее, а ярость его красноречия удваивалась. Я наз-
вал эти крики молитвой, но, право же, никогда еще Творцу не доводилось
слышать из уст одного из его созданий столь бессвязных и непристойных
речей — если молитва может быть грешной, то безумные излияния дяди были
греховны. Я подбежал к нему, схватил его за плечи и заставил встать.
— Замолчите! — сказал я. — Почитайте бога если не деяниями, то хотя
бы словами. На том самом месте, где вы преступили его заповедь, он посы-
лает вам средство искупления. Вперед! Воспользуйтесь им: как отец, при-
ветствуйте бедняка, который, дрожа, взывает к вашему милосердию.
И я попытался увлечь дядю навстречу чернокожему, но он повалил меня
наземь, вырвался из моих рук, оставив в них лацкан своей куртки, и быст-
рее оленя помчался вверх по склону. Я с трудом поднялся на ноги, весь в
синяках и несколько оглушенный. Негр в удивлении — или, быть может, в
ужасе — остановился на полпути между мной и разбитым кораблем, а дядя
тем временем был уже далеко и по-прежнему с отчаянной быстротой перепры-
гивал с камня на камень; два разных долга призывали меня в разные сторо-
ны, и я на миг заколебался, не зная, какому зову последовать. Однако я
решил — и молю бога, чтобы решение это было правильным, — в пользу бед-
няги на берегу; он-то, во всяком случае, не был виноват в своем нес-
частье, и к тому же ему я мог оказать истинную помощь, а дядю к этому
времени я уже считал неизлечимым и страшным безумцем. Поэтому я пошел
навстречу негру, который ожидал меня, скрестив руки на груди, с видом
человека, готового принять уготованную ему участь. Когда я приблизился,
он поднял руку величественным жестом священника на кафедре и голосом,
также напоминавшим голос священника, произнес несколько слов, увы, мне
непонятных. Я заговорил с ним поанглийски, а потом на гэльском языке, но
напрасно — было ясно, что нам придется положиться на язык взглядов и
жестов. Поэтому я сделал ему знак следовать за мной, и он подчинился с
торжественным смирением, словно низложенный король, а на его лице все
это время не отражалось ничего — ни тревоги, пока он ожидал, ни облегче-
ния теперь, когда он убедился, что опасения его были напрасны. Если я не
ошибся в моей догадке и он действительно был чьим-то рабом, мне остава-
лось только заключить, что у себя на родине он занимал высокое положе-
ние, но и в его падении я не мог не восхищаться им. Когда мы проходили
мимо могилы, я остановился и поднял глаза и руку к небу в знак печали и
уважения к мертвым, а он, словно в ответ, низко поклонился и широко раз-
вел руками — этот странный жест был ему привычен и, наверное, принят в
его стране. Затем он указал на моего дядю, который как раз добрался до
вершины холма, и коснулся пальцем лба, давая понять, что перед нами су-
масшедший.
Я выбрал длинный путь берегом, боясь, как бы дядя не впал в исступле-
ние, если мы пойдем напрямик через остров, и пока мы шли, я успел обду-
мать небольшую, пантомиму, с помощью которой намеревался успокоить мою
тревогу. И вот, остановившись на камне, я принялся изображать перед нег-
ром поступки человека, который накануне искал что-то в Песчаной бухте,
сверяясь с компасом. Он сразу же меня понял и, в свою очередь, обозна-
чил, где была шлюпка, а потом указал в сторону моря, словно на шхуну, и
на край утесов, повторяя при этом слова «Эспирито Санто» со странным
произношением, но достаточно внятно. Следовательно, мои заключения были
справедливы. Притворные исторические розыски служили лишь ширмой для по-
исков сокровищ, и человек, обманувший доктора Робертсона, был тем самым
иностранцем, который приезжал в Гризепол весной, а теперь вместе со мно-
гими другими лежал мертвый под аросским Гребнем, куда их привела алч-
ность и где волны будут вечно играть их костями. Тем временем негр про-
должал свой безмолвный рассказ и то поглядывал на небо, словно следя за
приближением бури, то в роли матроса махал остальным со шлюпки, поторап-
ливая их, то изображал офицера и бежал по скалам к шлюпке, то, наконец,
наклонялся над воображаемыми веслами с видом озабоченного гребца — и все
с такой торжественной серьезностью, что мне ни разу и в голову не пришло
засмеяться. В заключение с помощью пантомимы, которую невозможно пере-
дать словами, он показал, как сам ушел осмотреть обломки неизвестного
корабля и, к своему горю и негодованию, был покинут товарищами на берегу
бухты. Затем он вновь скрестил руки на груди и склонил голову, словно
смиряясь с судьбой.
Теперь, когда тайна его присутствия на острове объяснилась, я с по-
мощью рисунка на песке сообщил ему, что случилось со шхуной и всеми, кто
был на ее борту. Он не выразил ни удивления, ни печали, но, внезапно
подняв ладонь кверху, казалось, предал своих бывших друзей или хозяев на
волю божью. Чем больше я приглядывался к нему, тем больше внушал он мне
уважения; я видел, что он наделен острым умом и спокойным, суровым ха-
рактером, а я всегда любил общество подобных людей. Так что, когда мы
добрались до дома, я уже почти забыл и совсем простил ему мрачный цвет
его кожи.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Зверобой, или Первая тропа войны

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Купер Джеймс Фенимор: Зверобой, или Первая тропа войны

— Это офицер, командир военного отряда, который спас нас всех от рук
гуронов, — тихо ответила сестра.
— Значит, я тоже спасена? А мне казалось, будто здесь говорили, что
меня застрелили и я должна умереть. Умерла мать, умер отец, но ты жива,
Джудит, и Гарри тоже. Я очень боялась, что Гарри убьют, когда услышала,
как он кричит в толпе солдат…
— Ничего, ничего, милая Хетти, — перебила ее Джудит, старавшаяся в
эту минуту больше чем когда-либо сохранить тайну сестры. — Гарри невре-
дим, и Зверобой невредим, и делавары тоже невредимы.
— Как это случилось, что они застрелили бедную девушку, а мужчин не
тронули? Я не знала, что гуроны так злы, Джудит.
— Это была случайность, бедная Хетти, печальная случайность, только и
всего. Ни один человек не решился бы причинить тебе какой-нибудь вред.
— Я очень рада. Мне это казалось странным: я слабоумная, и красноко-
жие никогда прежде не делали мне ничего худого. Мне было бы тяжело ду-
мать, что они переменились ко мне. Я очень рада, Джудит, что они не сде-
лали ничего худого Непоседе… Знаете, Зверобой, очень хорошо, что приш-
ли солдаты, потому что огонь жжется.
— В самом деле, это было великое счастье, сестра.
— Мне кажется, Джудит, ты знакома с некоторыми из этих офицеров; ты
прежде часто встречалась с ними.
Джудит ничего не ответила; она закрыла лицо руками и застонала. Хетти
поглядела на нее с удивлением, но, подумав, что Джудит горюет о ней,
постаралась ласково утешить сестру.
— Не тревожься обо мне, милая Джудит, — сказала любящая и чистосер-
дечная девушка. — Если я умру, не беда: отец с матерью умерли, и то, что
случилось сними, может случиться и со мной. Ты знаешь, в нашей семье я
всегда занимала последнее место — значит, не многие будут помнить обо
мне, когда я исчезну в озере.
— Нет, нет, бедная, милая Хетти! — воскликнула Джудит в неудержимом
порыве скорби. — Я, во всяком случае, всегда буду помнить о тебе. И с
радостью… о, с какой радостью я поменялась бы с тобой, чистым, добрым
созданием!
До сих пор капитан Уэрли стоял, прислонившись к дверям каюты, но,
когда эти слова, полные такой печали и, быть может, раскаяния, вырвались
у красивой девушки, он удалился медленно и задумчиво. Проходя мимо пра-
порщика, корчившегося от боли, пока хирург делал ему перевязку, капитан
не обратил на него никакого внимания.
— Вот моя библия, Джудит! — сказала Хетти торжественно. — Правда, я
больше не могу читать: что-то делается с моими глазами: ты кажешься мне
такой тусклой, Далекой, и Непоседа тоже, когда я гляжу на него; право,
никогда бы не говорила, что Гарри Марч может казаться таким тусклым. От-
чего это, Джудит, я так плохо вижу сегодня? Мать всегда говорила, что у
меня самые хорошие глаза во всей нашей семье. Да, это правда… Ум у ме-
ня слабый, люди называли меня полупомешанной, но глаза очень хорошие…
Джудит опять зарыдала; на этот раз никакое себялюбивое чувство, ника-
кая мысль о прошлом не примешивалась к ее скорби. Это была чистая, сер-
дечная печаль, вызванная любовью к сестре. Она с радостью пожертвовала
бы собственной жизнью, лишь бы спасти Хетти. Однако это не было в чело-
веческой власти, и ей оставалось только горевать. В это время Уэрли вер-
нулся в каюту, повинуясь побуждению, которому не мог противиться, хотя и
чувствовал, что он с великой охотой навсегда бы покинул Американский
континент. Вместо того чтобы остановиться у двери, он так близко подошел
к ложу страдалицы, что очутился прямо у нее перед глазами. Хетти еще не
потеряла способность различать крупные предметы, и ее взор устремился на
него.
— Не вы ли тот офицер, который прибыл сюда с Непоседой? — спросила
она. — Если так, то мы все должны поблагодарить вас, потому что, хотя я
и ранена, все остальные спаслись. Значит, Гарри Марч рассказал вам, где
нас найти и как сильно мы нуждаемся в вашей помощи?
— Весть о появлении индейцев принес нам курьер союзного племени, —
ответил капитан, радуясь случаю облегчить свои чувства подобием дружес-
кой беседы. — И меня немедленно послали отрезать им путь. Разумеется,
вышло очень удачно, что мы встретили Гарри Непоседу, как вы называете
его, он служил нам проводником; к счастью также, мы скоро услышали выст-
релы — как теперь я узнал, это просто стреляли в цель, — они не только
заставили нас ускорить наш марш, но и привели нас именно туда, куда сле-
довало. Делавар увидел нас на берегу, если не ошибаюсь, в подзорную тру-
бу. Он и Уа-та-Уа, как зовут его скво, оказали нам большую услугу. Пра-
во, это было весьма счастливое совпадение обстоятельств, Джудит.
— Не говорите мне больше о счастье, сэр! — хриплым голосом ответила
девушка, снова закрывая лицо руками. — Для меня весь мир полон скорби. Я
хотела бы никогда больше не слышать о ружьях, солдатах и вообще о людях.
— Разве вы знакомы с моей сестрой? — спросила Хетти, прежде чем сму-
щенный офицер успел собраться с мыслями для ответа. — Откуда вы знаете,
что ее зовут Джудит? Вы правы, потому что у нее действительно такое имя.
А я Хетти, и мы обе дочери Томаса Хаттера.
— Ради всего святого, милая сестрица, ради меня, любимая Хетти, —
воскликнула Джудит умоляюще, — не говори больше об этом!
Хетти, как видно, была удивлена, но, привыкнув повиноваться, прекра-
тила неуместный и мучительный допрос капитана Уэрли. Ум ее обратился к
будущему, в значительной мере потеряв из виду сцены прошлого.
— Мы недолго пробудем в разлуке, Джудит, — сказала она. — Когда ты
умрешь, тебя тоже принесут и похоронят в озере рядом с матерью.
— Жаль, Хетти, что я уже давно не лежу там!
— Нет, Джудит, это невозможно: только мертвый имеет право быть похо-
роненным. Грешно было бы похоронить тебя или тебе самой похоронить себя,
пока ты еще жива. Когда-то я хотела похоронить себя, но бог удержал меня
от этого греха.
— Ты… ты, Хетти Хаттер, думала о таком деле? — воскликнула Джудит,
глядя на сестру в неописуемом изумлении, ибо она хорошо знала, что уста
Хетти не произносили ни единого слова, которое бы не было безусловной
правдой.
— Да, Джудит, — ответила умирающая девушка с покорным видом провинив-
шегося ребенка. — Но я надеюсь, что бог простит мне это прегрешение. Это
случилось вскоре после смерти матери; я чувствовала, что потеряла своего
лучшего друга на земле, и, быть может, даже единственного друга. Правда,

Джудит, вы с отцом были очень ласковы со мной, но ведь я слабоумная. Я
знала, что буду вам только в тягость; да и вы так часто стыдились такой
сестры и дочери. А очень тяжело жить на свете, когда все смотрят на тебя
свысока. Вот я и подумала, что, если мне удастся похоронить себя рядом с
матерью, я буду чувствовать себя гораздо счастливее в озере, чем в хижи-
не.
— Прости меня, прости меня, дорогая Хетти! На коленях умоляю тебя о
прощении, милая сестрица, если какое-нибудь мое слово или поступок вну-
шили тебе эту безумную, жестокую мысль!
— Встань, Джудит. На коленях ты должна стоять перед богом, а не пере-
до мной. Совершенно также я чувствовала себя, когда умирала моя мать. Я
вспоминала все, чем огорчала ее, и готова была целовать ее ноги, умоляя
о прощении. Вероятно, так чувствуешь всегда рядом с умирающими; хотя те-
перь, думая об этом, я не помню, чтобы у меня было такое чувство, когда
умирал отец.
Джудит встала, закрыла лицо передником и заплакала. Затем последовала
долгая, тянувшаяся более двух часов пауза, в продолжение которой капитан
Уэрли несколько раз входил в каюту. Как видно, ему было не по себе, ког-
да он отсутствовал, но оставаться здесь долго он тоже был не в силах. Он
отдал несколько приказаний, и солдаты засуетились, особенно когда лейте-
нант Спрэг, закончив свою неприятную обязанность хоронить мертвецов,
прислал с берега вестового спросить, что ему делать дальше со своим от-
рядом. Во время этого перерыва Хетти ненадолго заснула, а Зверобой и
Чингачгук покинули ковчег, желая поговорить наедине. Но не прошло и по-
лучаса, как хирург вышел на платформу и с взволнованным видом, которого
прежде никогда не замечали у него товарищи, объявил, что больная быстро
приближается к своему концу. Все снова собрались в каюте. Любопытство, а
быть может, и более высокие чувства привлекли сюда людей, которые так
недавно были действующими лицами, казалось бы, гораздо более тяжелых и
важных событий. Джудит совершенно обессилела от горя, и одна Уа-та-Уа
окружала нежной женской заботливостью ложе больной. В самой Хетти не
произошло никакой заметной перемены, если не считать общей слабости, ко-
торая указывает на скорое приближение смерти. Небольшая доля рассудка,
доставшаяся ей в удел, оставалась ясной, как всегда, и в некоторых отно-
шениях ум ее стал даже гораздо деятельнее, чем обычно.
— Не горюй обо мне так сильно, Джудит, — сказала кроткая страдалица.
— Я скоро увижу мать; и мне кажется, что я уже вижу ее; лицо у нее такое
же ласковое и улыбающееся, как всегда. Быть может, когда я умру, бог
вернет мне рассудок, и я стану более достойной подругой для матери, чем
прежде. Но почему так темно? Неужели ночь уже наступила? Я почти ничего
не вижу. Где Уа?
— Я здесь, бедная девочка. Почему ты меня не видишь?
— Я тебя вижу, но не могу отличить тебя от Джудит. Я думаю, что мне
уже недолго придется смотреть на тебя, Уа.
— Это очень жаль, бедная Хетти. Но не беда: у бледнолицых на небо
уходят не только воины, но и девушки.
— Где Змей? Я хочу поговорить с ним; дайте мне его руку, вот так! Те-
перь я чувствую ее. Делавар, ты должен любить и почитать эту женщину. Я
знаю, как нежно она любит тебя, и ты должен так же нежно любить ее. Не
грози ей, как некоторые ваши мужчины грозят своим женам; будь для нее
хорошим мужем. А теперь подведите Зверобоя поближе ко мне, дайте мне его
руку.
Требование это было исполнено, и охотник встал у ложа больной, подчи-
няясь всем ее желаниям с покорностью ребенка.
— Я чувствую, Зверобой, — продолжала она, — хотя не могу сказать по-
чему, что вы и я расстаемся не навсегда. Это странное чувство. Я никогда
не испытывала его прежде… Быть может, вы тоже хотите, чтобы вас похо-
ронили в озере? Если так, то я понимаю, откуда у меня это чувство.
— Это вряд ли возможно, девушка, это вряд ли возможно. Моя могила, по
всем вероятиям, будет выкопана где-нибудь в лесу, но я надеюсь, что мой
дух будет обитать недалеко от вашего.
— Должно быть, так. Я слишком слаба умом, чтобы понимать такие вещи,
но я чувствую, что вы и я когданибудь встретимся… Сестра, где ты? Те-
перь я ничего не вижу, кроме мрака. Должно быть, уже ночь наступила…
— Я здесь, рядом с тобой, вот мои руки обнимают тебя, — всхлипывала
Джудит. — Говори, дорогая… быть может, ты хочешь что-нибудь сказать
или просишь чтонибудь сделать в эту страшную минуту?
В это время зрение окончательно изменило Хетти. Тем не менее смерть
приближалась к ней не в сопровождении своих обычных ужасов, а как бы ох-
ваченная нежной жалостью. Девушка была бледна, как труп, но дышала легко
и ровно; ее голос, понизившийся почти до шепота, оставался, однако,
по-прежнему ясным и отчетливым. Когда сестра задала этот вопрос, румянец
разлился по щекам Хетти, впрочем, такой слабый, что его почти невозможно
было заметить. Никто, кроме Джудит, не уловил этого выражения женского
чувства, не побежденного даже смертью. Джудит сразу поняла, в чем тут
дело.
— Непоседа здесь, дорогая Хетти, — прошептала она, низко склонив свое
лицо к умирающей, чтобы слова эти не долетели до посторонних ушей. — Хо-
чешь, я позову его попрощаться с тобой?
Нежное пожатие руки было утвердительным ответом, и тогда Непоседу
подвели к ложу умирающей. Вероятно, этот красивый, но грубый обитатель
лесов никогда не бывал в таком неловком положении, хотя склонность, ко-
торую питала к нему Хетти, была слишком чиста и ненавязчива, чтобы в уме
его могли зародиться хотя бы малейшие подозрения на этот счет. Он позво-
лил Джудит вложить свою огромную жесткую руку в руки Хетти и стоял, ожи-
дая дальнейшего, в стесненном молчании.
— Это Гарри, милочка, — прошептала Джудит, склоняясь над сестрой. —
Поговори с ним и позволь ему уйти.
— Что я должна ему сказать, Джудит?
— Все, что подскажет тебе твоя чистая душа, моя дорогая. Верь своей
душе и ничего не бойся.
— Прощайте, Непоседа, — прошептала девушка, ласково пожимая ему руку.
— Мне бы хотелось, чтобы вы постарались сделаться немного похожим на
Зверобоя.
Слова эти были произнесены с большим трудом; на один миг слабый румя-
нец окрасил щеки девушки, затем пальцы ее разжались, и Хетти отверну-
лась, как бы покончив все счеты с миром. Скрытое чувство, которое связы-
вало ее с этим молодым человеком, чувство, такое слабое, что оно оста-
лось почти незаметным для нее самой и никогда не могло бы зародиться,
если бы рассудок обладал большей властью над ее сердцем, уступило место
возвышенным мыслям.
— О чем ты думаешь, милая сестрица? — прошептала Джудит. — Скажи мне,
чтобы я могла помочь тебе.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78

Зверобой, или Первая тропа войны

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Купер Джеймс Фенимор: Зверобой, или Первая тропа войны

— Мать… я вижу теперь мать… она стоит над озером, вся окруженная
светом… Почему там нет отца?.. Как странно, я могу видеть мать, а не
вижу тебя… Прощай, Джудит.
Последние слова она произнесла после некоторой паузы. Сестра склони-
лась над ней с тревожным вниманием, пока наконец не заметила, что крот-
кий дух отлетел. Так умерла Хетти Хаттер.

Глава XXXII

Не опорочь барона дочь! Ей надо честь блюсти:
Венчаться ей с тобой, злодей! Всесильный бог, прости!
Барон силен, и с ним закон, мне лучше в лес уйти,
Чем в день святой с надеждой злой стать на ее пути,
Нет, прочь мечты! Послушай ты, тому не быть,
Поверь, —
Я лучше в темный лес уйду, один, как дикий зверь!
«Девушка с каштановыми локонами».
(Старинная баллада)

Следующий день был очень печальным, хотя прошел в хлопотах. Солдаты,
которые недавно зарывали тела своих жертв, собрались теперь, чтобы похо-
ронить своих товарищей. Эта церемония произвела на всех тягостное впе-
чатление. Время тянулось медленно, пока наконец не наступил вечер, когда
решили отдать последний долг останкам бедной Хетти Хаттер. Тело ее опус-
тили в озеро рядом с матерью, которую она так любила и почитала. Хирург
Грэхэм, несмотря на все свое вольнодумство, согласился прочитать молитву
над ее могилой. Джудит и Уа-та-Уа заливались слезами, а Зверобой не от-
рываясь смотрел влажными глазами на прозрачную воду, колыхавшуюся над
телом той, чей дух был чище, чем горные родники. Даже делавар отвернул-
ся, чтобы скрыть свое волнение.
По приказанию старшего офицера, все рано легли спать, потому что на
рассвете решено было выступить в обратный поход. Впрочем, часть отряда
покинула «замок» еще днем, захватив с собой раненых, пленных и трофеи,
наблюдение за которыми было поручено Непоседе. Они высадились на том мы-
су, о котором так часто упоминалось на страницах нашей повести; когда
солнце село, этот небольшой отряд уже расположился на склоне длинного,
неровного и обрывистого холма, который возвышался над долиной реки Мо-
хок. Это значительно упростило дело: оставшиеся не были стеснены теперь
ранеными и багажом, и начальник мог действовать гораздо свободнее.
После смерти сестры Джудит до самой ночи не разговаривала ни с кем,
кроме Уа-та-Уа. Все уважали ее горе, и девушки не отходили от тела по-
койницы. Когда печальный обряд закончился, барабанный бой нарушил тиши-
ну, царившую над спокойной гладью озера, а в горах разнеслось эхо. Звез-
да, недавно служившая сигналом к бегству делаварки, поднялась над таким
мирным пейзажем, как будто спокойствие природы никогда не нарушалось
трудами или страстями человека. На платформе всю ночь шагал одинокий ча-
совой, а утром, как обычно, пробили зорю.
Вольный уклад жизни пограничных жителей сменился теперь военной точ-
ностью и дисциплиной. Наскоро закончив скромную трапезу, весь остальной
отряд в стройном порядке, без шума и суматохи начал переправляться на
берег. Из офицеров остался только один Уэрли. Крэг командовал передовым
отрядом, Торитон был среди раненых, а Грэхэм, разумеется, сопровождал
своих пациентов. Сундук Хаттера и наиболее ценные вещи отправили с обо-
зом; в доме осталась только старая рухлядь, которую не стоило брать с
собой. Джудит была рада, что капитан, щадя ее чувства, занимается только
своими служебными обязанностями и не мешает ей предаваться печальным
размышлениям. Решено было, что девушка покинет «замок», но, помимо это-
го, никаких объяснении ни с той, ни с другой стороны не последовало.
Солдаты отплыли на ковчеге во главе с капитаном. Он спросил у Джудит,
что она собирается делать, и, узнав, что девушка хочет остаться с
Уа-та-Уа до последней минуты, не докучал ей больше расспросами и совета-
ми. К берегам Мохока шел только один безопасный путь, и Уэрли не сомне-
вался, что рано или поздно они встретятся по-дружески, если и не возоб-
новят прежних отношений. Когда все собрались на борту, весла погрузились
в воду, и неуклюжий, как всегда, ковчег двинулся к отдаленному мысу.
Зверобой и Чингачгук вытащили из воды две пироги и спрятали их в «зам-
ке». Заколотив окна и двери, они выбрались из дома через трап описанным
выше способом. У самого палисада в третьей пироге уже сидела Уа-та-Уа;
делавар тотчас же присоединился к ней и заработал веслом, оставив Джудит
на платформе. Благодаря этому несколько неожиданному поступку Зверобой
очутился наедине с плачущей девушкой. Слишком простодушный, чтобы запо-
дозрить что-либо, молодой человек вывел лодку из дока, посадил в нее хо-
зяйку «замка» и отправился с ней по следам своего друга.
Чтобы добраться до мыса, нужно было проехать мимо семейного кладбища.
Когда пирога поравнялась с этим местом, Джудит в первый раз за все утро
заговорила со своим спутником. Она сказала очень немного: попросила
только остановиться на минуту или на две, прежде чем они двинутся
дальше.
— Я, быть может, никогда больше не увижу этого места, Зверобой, —
сказала она, — а здесь покоятся мои мать и сестра. Как вы думаете: быть
может, невинность одной спасет души двух других?
— По-моему, это не так, Джудит, хоть я не миссионер и мало чему учил-
ся. Каждый отвечает за свои собственные грехи, хотя сердечное раскаяние
может искупить любую вину.
— О, если так, моя бедная мать попала на небеса блаженства! Горько,
ах, как горько каялась она в своих прегрешениях!
— Все это превыше моего понимания, Джудит. Я полагаю, что поступать
хорошо в этой жизни — все-таки самый надежный способ устроить свои дела
на том свете. Хетти была необыкновенная девушка, в этом должны приз-
наться все знавшие ее.
— Я думаю, что вы правы. Увы, увы! Почему так велика разница между
теми, которые были вскормлены одной и той же грудью, спали в одной пос-
тели и обитали под одним кровом? Но все равно, отведите пирогу немного
дальше к востоку, Зверобой: солнце слепит мне глаза, и я не вижу могил.
Могила Хетти вон там, справа от матери, не правда ли?
— Да, Джудит. Вы сами так захотели; и все мы рады исполнять ваши же-

лания, когда они справедливы.
Девушка в течение одной минуты глядела на него с молчаливым внимани-
ем, потом бросила взгляд назад, на покинутый «замок».
— Это озеро скоро совсем опустеет, — сказала она, — и как раз в то
время, когда на нем можно жить в безопасности, не то что раньше. События
последних дней надолго отобьют охоту у ирокезов снова возвратиться сюда.
— Это правда! Да, это действительно так. Я не собираюсь возвращаться
сюда, до тех пор пока идет война: по-моему, ни один гуронский мокасин не
оставит следа на листьях в этих лесах, пока в их преданиях сохранится
память об этом поражении.
— Неужели вы так любите насилие и кровопролитие? Я была о вас лучшего
мнения, Зверобой. Мне казалось, что вы способны найти счастье в спокой-
ной домашней жизни, с преданной и любящей женой, готовой исполнять ваши
желания. Мне казалось, что вам приятно окружить себя здоровыми, послуш-
ными детьми, которые стремятся подражать вашему примеру и растут такими
же честными и справедливыми, как вы сами.
— Господи, Джудит, как вы красно говорите! Язык у вас под стать вашей
наружности, и чего не может достигнуть вторая, того, наверное, добьется
первый. Такая девушка за один месяц может испортить самого отважного во-
ина в целой Колонии.
— Значит, я ошиблась? Неужели, Зверобой, вы действительно больше лю-
бите войну, чем домашний очаг и своих близких?
— Я понимаю, что вы хотите сказать, девушка; да, я понимаю, что вы
хотите сказать, хотя не думаю, чтобы вы как следует понимали меня. Мне
кажется, я теперь имею право называть себя воином, потому что я сражался
и победил, а этого достаточно, чтобы носить такое звание. Не отрицаю
также, что у меня есть склонность к этому делу, которое нужно считать
достойным и почтенным, если заниматься и, как того требуют наши природ-
ные дарования. Но я совсем не кровожаден. Однако молодежь всегда остает-
ся молодежью, а минги — мингами. Если бы все здешние молодые люди сидели
сложа руки по своим углам и позволяли бродягам шляться по реей стране —
что же, тогда лучше нам всем сразу превратиться во французов и уступить
им эту землю. Я не забияка, Джудит, и не люблю войну ради войны, но я не
вижу большой разницы между уступкой территории до войны из страха перед
войной и уступкой ее после войны, потому что мы не в силах дать отпор,
если не считать того, что второй способ все-таки гораздо почетнее и бо-
лее достоин мужчины.
— Ни одна женщина не захочет, Зверобой, чтобы ее муж или брат сидел в
своем углу и покорно сносил обиды и оскорбления, однако она может при
этом горевать о том, что он вынужден подвергаться всем опасностям войны.
Но вы уже достаточно сделали, очистив эту область от гуронов, ибо глав-
ным образом вам обязаны мы славой недавней победы. Теперь выслушайте ме-
ня внимательно и ответьте со всей откровенностью, которую тем приятней
видеть у представителя вашего пола, чем реже она встречается.
Джудит смолкла, ибо теперь, когда она уже готова была высказаться на-
чистоту, врожденная скромность снова взяла верх, несмотря на все дове-
рие, которое она питала к простодушию своего собеседника. Ее щеки, не-
давно такие бледные, зарумянились, и глаза загорелись прежним блеском.
Глубокое чувство придало необыкновенную выразительность ее лицу и мяг-
кость голосу; красота ее стала еще более пленительной.
— Зверобой, — сказала она после довольно длительной паузы, — теперь
не время притворяться, обманывать или лукавить. Здесь, над могилой моей
матери, над могилой правдивой, искренней Хетти, всякое притворство было
бы неуместно. Итак, я буду говорить с вами без всякого стеснения и без
страха остаться непонятой. Мы с вами встретились меньше недели назад, но
мне кажется, будто я знаю вас целые годы. За это короткое время произош-
ло множество важных событий. Скорби, опасности и удачи целой жизни стол-
пились на пространстве нескольких дней! И те, кому пришлось страдать и
действовать при подобных обстоятельствах, не могут чувствовать себя чу-
жими друг другу. Знаю: то, что я хочу сказать вам, было бы ложно понято
большинством мужчин, но надеюсь, что вы более великодушно истолкуете мое
чувство. Хитрость и обман, которые так часто бывают в городах, здесь не-
возможны, и мы с вами еще ни разу не обманывали друг друга. Надеюсь, вы
меня понимаете?
— Конечно, Джудит; не многие говорят лучше вас, и никто не говорит
так приятно. Слова ваши под стать вашей красоте.
— Вы так часто восхваляли мою красоту, что это дает мне смелость про-
должать. Однако, Зверобой, девушке моих лет нелегко позабыть полученные
в детстве уроки, все свои привычки и прирожденную осторожность и открыто
высказать все, что чувствует ее сердце.
— Почему, Джудит? Почему бы женщинам, как и мужчинам, не поступать
совершенно открыто и честно со своими ближними? Не вижу причины, почему
вы не можете говорить так же откровенно, как говорю я, когда нужно ска-
зать что-нибудь действительно важное.
Неодолимая скромность, которая до сих пор мешала молодому человеку
заподозрить истину, вероятно, совсем обескуражила бы девушку, если бы
душа ее не стремилась во что бы то ни стало сделать последнее отчаянное
усилие, чтобы спастись от будущего, которое страшило ее тем сильнее, чем
отчетливее она его себе представляла. Это чувство преодолело все другие
соображения, и она, сама себе удивляясь, продолжала упорствовать, побо-
ров свое смущение.
— Я буду, я должна говорить с вами так же откровенно, как говорила бы
с милой бедной Хетти, если бы эта кроткая девочка еще была жива, — ска-
зала она, побледнев, вместо того чтобы покраснеть, как могла бы покрас-
неть на ее месте другая девушка. — Да, я подчиню все мои чувства самому
важному из них. Любите ли вы леса и жизнь, которую мы ведем здесь, в
пустыне, вдали от хижин и городов, где обитают белые?
— Люблю, Джудит, люблю не меньше, чем любил моих родителей, когда они
были живы. Это место могло бы заменить мне целый мир, если бы только
война благополучно закончилась и бродяги держались отсюда подальше.
— Тогда зачем же его покидать? У него нет хозяина, по крайней мере
хозяина, имеющего на него больше прав, чем я, а я охотно отдаю его вам.
Если бы это было целое королевство, Зверобой, я с восторгом сказала бы
то же самое. Вернемся сюда, после того как нас благословит священник,
который живет в форте, и потом навсегда останемся здесь.
Последовала долгая, многозначительная пауза. Заставив себя выска-
заться так откровенно, Джудит закрыла лицо обеими руками, а Зверобой,
огорченный и удивленный, размышлял о том, что он только что услышал.
Наконец охотник нарушил молчание, стараясь придать своему голосу лас-
ковое выражение, так как он боялся обидеть девушку.
— Вы недостаточно хорошо обдумали все это дело, Джудит, — сказал он.
— Нет, чувства ваши взволнованы тем, что недавно случилось, и, полагая,
что у вас никого больше не осталось на свете, вы слишком торопитесь най-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78

Зверобой, или Первая тропа войны

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Купер Джеймс Фенимор: Зверобой, или Первая тропа войны

ти человека, который занял бы место тех, кого вы потеряли.
— Если бы я жила, окруженная целой толпой друзей, Зверобой, я
чувствовала бы то же, что чувствую теперь, и говорила бы то же, что го-
ворю, — ответила Джудит, по-прежнему закрывая руками свое красивое лицо.
— Спасибо, девушка, спасибо от всего сердца!
Однако я не такой человек, чтобы воспользоваться этой минутной сла-
бостью, когда вы забыли все свои преимущества и вообразили, будто вся
земля, со всем, что в ней заключается, сосредоточена в этой маленькой
пироге. Нет, нет, Джудит, это было бы неблагородно с моей стороны! То,
что вы предлагаете, никогда не может произойти.
— Все это возможно, но я никогда не буду в этом раскаиваться! — воз-
разила Джудит с неудержимым порывом, который заставил ее оторвать руки
от глаз. — Мы попросим солдат оставить наши вещи на дороге; а когда мы
вернемся, их легко будет перенести обратно в дом; враги не покажутся на
озере по крайней мере до конца войны; ваши меха легко продать в форте.
Там вы можете купить все, что нам понадобится, ибо я не хочу возвра-
щаться туда; и, наконец, Зверобой, — прибавила девушка, улыбаясь так
нежно и искренне, что решимость молодого человека едва не поколебалась,
— в доказательство того, как сильно я хочу быть вашей, как стремлюсь я
быть лишь вашей женой, в первый огонь, который мы разведем по возвраще-
нии, я брошу парчовое платье и все вещи, которые вы считаете неподходя-
щими для вашей жены.
— Ах, какое вы очаровательное существо, Джудит! Да, вы очаровательное
существо: никто не может отрицать этого, не прибегая ко лжи. Все эти
картины приятны воображению, но в действительности могут оказаться вовсе
не такими приятными. Итак, позабудьте все это, и поплывем вслед за Змеем
и Уа-та-Уа, как будто между нами ничего не было сказано.
Джудит испытывала чувство жестокого унижения и — что значит гораздо
больше — была глубоко опечалена. В твердости и спокойствии Зверобоя было
нечто, подсказавшее ей, что все ее надежды рухнули и ее удивительная
красота не произвела на этот раз своего обычного действия. Говорят, буд-
то женщины редко прощают тех, кто отвергает их предложения. Но эта гор-
дая, пылкая девушка ни тогда, ни впоследствии не выказала даже тени до-
сады на честного и простодушного охотника. В ту минуту ей важнее всего
было убедиться, что между ними не осталось взаимного непонимания. Итак,
после мучительной паузы она довела дело до конца, задав вопрос до такой
степени прямо, что он не допускал никаких двусмысленных толкований.
— Не дай бог, чтобы когда-нибудь впоследствии мы пожалели о том, что
нам сегодня не хватило искренности, — сказала она. — Надеюсь, что мы с
вами наконец поймем друг друга. Вы не хотите взять меня в жены, Зверо-
бой?
— Будет гораздо лучше для нас обоих, если я не воспользуюсь вашей
слабостью, Джудит. Мы никогда не сможем пожениться.
— Вы не любите меня… Быть может, в глубине души вы даже не уважаете
меня, Зверобой?
— Если речь идет о дружбе, Джудит, я готов для вас на все, готов при-
нести вам в жертву даже мою собственную жизнь. Да, я готов рисковать ра-
ди вас, так же как ради Уа-та-Уа, а больше этого я не могу обещать ни
одной женщине. Но не думаю, чтобы я любил вас или какую-нибудь другую
женщину — вы слышите: я говорю, какую-нибудь другую, Джудит! — нас-
только, чтобы согласиться покинуть отца и мать, если бы они были живы…
Впрочем, они умерли, но это все равно: я не чувствую себя готовым поки-
нуть родителей ради какой-нибудь женщины и прилепиться к ней, как гово-
рит писание.
— Этого довольно, — ответила Джудит упавшим голосом. — Я понимаю, что
вы хотите сказать: вы не можете жениться без любви, а любви ко мне у вас
нет. Не отвечайте, если я угадала, — я пойму ваше молчание. Это само по
себе будет достаточно мучительно.
Зверобой повиновался и ничего не ответил. В течение целой минуты де-
вушка молчала, вперив в него свои ясные глаза, как будто хотела прочи-
тать, что делалось у него в душе. А он сидел, поигрывая веслом, с видом
провинившегося школьника. Затем Джудит опустила весло в воду, Зверобой
тоже налег на весло, и легкая пирога понеслась вслед за делаваром.
По дороге к берегу Зверобой не обменялся больше ни словом со своей
красивой спутницей. Джудит сидела на носу пироги, спиной к охотнику,
иначе, вероятно, выражение ее лица заставило бы Зверобоя попытаться лас-
ково утешить девушку. Вопреки всему, Джудит не сердилась на него, хотя
на щеках ее густой румянец стыда несколько раз сменялся смертельной
бледностью. Скорбь, глубокая сердечная скорбь царила в ее сердце и выра-
жалась так ясно, что этого нельзя было не заметить.
Оба они довольно лениво работали веслами, и ковчег уже причалил к бе-
регу, а солдаты высадились, прежде чем пирога успела достигнуть мыса.
Чингачгук обогнал всех и уже вошел в лес до того места, где тропинки
разделялись: одна вела в форт, а другая — в делаварские деревни. Солдаты
тоже выстроились в походном порядке, предварительно пустив ковчег по те-
чению, совершенно равнодушные к его дальнейшей судьбе. Джудит на все это
не обратила никакого внимания. Мерцающее Зеркало потеряло для нее всю
свою привлекательность, и, едва успев ступить на прибрежный песок, она
поспешила вслед за солдатами, не бросив назад ни одного взгляда. Даже
мимо делаварки она прошла не оглянувшись; это скромное существо так же
отвернулось при виде удрученного лица Джудит, как будто чувствуя себя в
чем-то виноватой.
— Подожди меня здесь, Змей, — сказал Зверобой, последовав за отверг-
нутой красавицей. — Я хочу посмотреть, как Джудит нагонит отряд, а потом
вернусь к тебе.
Когда они отошли на сотню ярдов, Джудит обернулась и заговорила.
— Пусть будет так, Зверобой, — сказала она печально. — Я понимаю, вы
хотите проводить меня, но в этом нет никакой нужды. Через несколько ми-
нут я нагоню солдат. Так как вы не можете быть моим спутником на жизнен-
ном пути, то я не хочу идти с вами дальше и по этому лесу. Но постойте!
Прежде чем мы расстанемся, я хочу задать вам еще один вопрос, и, ради
бога, ответьте мне честно. Я знаю, вы не любите ни одной женщины, и вижу
только одну причину, по которой вы не можете… не хотите любить меня.
Итак, скажите мне, Зверобой…
Тут девушка остановилась, как будто слова, которые она хотела произ-
нести, грозили задушить ее. Потом, собрав всю свою решимость, то крас-
нея, то бледнея при каждом вздохе, она продолжала:

— Скажите мне, Зверобой: то, что говорил Гарри Марч, повлияло как-ни-
будь на ваши чувства?
Правда всегда была путеводной звездой Зверобоя, он не мог скрывать
ее, если даже благоразумие повелевало ему хранить молчание. Джудит про-
читала ответ на его лице, и с сердцем, растерзанным сознанием, что она
сама во всем виновата, девушка еще раз тяжело вздохнула на прощание и
исчезла в лесу.
Некоторое время Зверобой стоял в нерешительности, не зная, что делать
дальше, но наконец повернул назад и присоединился к делавару. В эту ночь
все трое расположились лагерем у истоков родной реки, а на следующий ве-
чер торжественно вступили в делаварскую деревню. Чингачгука и его невес-
ту встретили с триумфом; все прославляли их спутника и восхищались им,
но прошли целые месяцы, полные напряженной деятельности, прежде чем он
успел оправиться от удручавшей его скорби.
Начавшаяся в тот год война была долгой и кровавой. Делаварский вождь
возвысился среди своего народа так, что имя его никогда не упоминалось
без самых восторженных похвал. А тем временем другой Ункас, последний
представитель этого рода, присоединялся к длинной веренице воинов, но-
сивших это почетное прозвище. Что касается Зверобоя, то под кличкой Со-
колиный Глаз он так прославился, что ирокезы боялись звука его карабина,
как грома Маниту. Его услуги скоро понадобились королевским офицерам. С
одним из них, как в походах, так и в частной жизни, он был связан осо-
бенно тесно.
Прошло пятнадцать лет, прежде чем Зверобою удалось снова навестить
Мерцающее Зеркало. Америка уже стояла накануне другой, гораздо более
серьезной войны, когда он и его верный друг Чингачгук направлялись к
фортам на Мохоке, чтобы присоединиться к своим союзникам. Их сопровождал
мальчик-подросток, ибо Уа-та-Уа покоилась уже вечным сном под делаварс-
кими соснами, и трое оставшихся в живых были теперь неразлучны.
Они достигли берегов озера в ту минуту, когда солнце уже садилось.
Все здесь осталось неизменным: река по-прежнему струилась под древесным
сводом; невысокий утес лишь слегка понизился под медленным действием
вод; горы в своем природном одеянии, темные и таинственные, по-прежнему
поднимались ввысь, а водная поверхность сверкала, словно драгоценный ка-
мень.
Наследующее утро мальчик нашел пирогу, прибитую к берегу и уже напо-
ловину развалившуюся. Однако ее удалось починить, и вскоре они отплыли,
желая обследовать озеро. Они посетили все памятные места, и Чингачгук
показал сыну, где находился первоначально лагерь гуронов, из которого
ему удалось похитить свою невесту. Здесь они даже высадились, но все
следы становища давно исчезли. Затем они направились к полю битвы и об-
наружили человеческие останки. Дикие звери раскопали могилы, и на по-
верхности валялись кости, омытые летними дождями. Ункас глядел на все
это с благоговением и жалостью, хотя индейские предания уже пробудили в
его юном уме честолюбие и суровость воина.
Оттуда пирога направилась прямо к отмели, где еще виднелись остатки
«замка», превратившегося в живописные руины. Зимние бури давно сорвали
крышу с дома, и гниль изъела бревна. Все скрепы были, однако, целы, но
стихии не раз бушевали в этом доме, как будто издеваясь над попыткой по-
бедить их. Палисад сгнил, так же как сваи, и было очевидно, что еще нес-
колько зим — и бури и ураганы сметут в озеро и окончательно уничтожат
постройку, воздвигнутую в пустынных дебрях. Могил найти не удалось. Мо-
жет быть, вода изгладила всякий след, а может быть, прошло столько вре-
мени, что Чингачгук и Зверобой забыли, где находится место последнего
успокоения Хаттеров. Ковчег они обнаружили на восточном берегу, куда,
вероятно, его прибило северозападным ветром, который часто дует в этих
местах.
Судно лежало на песчаной оконечности длинной косы, расположенной в
двух милях от истока; оно быстро разрушилось под действием стихий. Баржа
была полна воды, крыша на каюте развалилась, и бревна сгнили. Кое-какая
утварь еще сохранилась, и сердце Зверобоя начало биться быстрее, когда
он заметил ленту Джудит, реявшую посреди балок. Хотя эта девушка не за-
дела его сердце, все же Соколиный Глаз — так мы должны теперь его назы-
вать по-прежнему с искренним участием относился к ее судьбе. Он достал
ленту и привязал ее к прикладу «оленебоя», который ему подарила девушка.
Немного дальше они нашли другую пирогу, а на мысу и ту, в которой
когда-то в последний раз съехали на берег. Пирога, в которой они сидели,
и другая, которую им удалось найти на восточном берегу, стояли в «зам-
ке». Но стена рухнула, пироги, подгоняемые ветром, проплыли через погру-
зившийся в воду палисад и были выброшены волнами на берег. Судя по всему
этому, никто не заходил на озеро с тех пор, как разыгрались последние
события нашей истории. С грустным чувством покидали это место Чингачгук
и его друг. Здесь они когдато вступили на тропу войны, здесь они пережи-
ли часы дружбы, нежности и торжества. Молча отправились они в обратный
путь, навстречу новым приключениям, таким же волнующим, как те, которыми
началась их карьера на этом прекрасном озере. Лишь несколько лет спустя
удалось им снова побывать здесь, и делавар нашел тогда на озере свою мо-
гилу.
Время и обстоятельства обволокли непроницаемой тайной все связанное с
Хаттерами. Они жили, совершали ошибки, умерли, и о них забыли. Никто не
испытывал такого интереса к ним, чтобы приподнять завесу, скрывавшую их
бесчестье. А время скоро изгладит из памяти даже их имена. История прес-
туплений всегда возмутительна, и, к счастью, немногие любят ее изучать.
Такая же судьба постигла Джудит. Посетив однажды гарнизон на Мохоке,
Соколиный Глаз всех расспрашивал об этом красивом, но заблудшем созда-
нии. Никто не знал ее, никто о ней даже не помнил. Другие офицеры засту-
пили место прежних Уэрли, Крэгов и Грэхэмов.
Только один старый сержант, вернувшийся недавно из Англии, смог расс-
казать нашему герою, что сэр Робер Уэрли жил в родовом поместье и что
там же была леди необыкновенной красоты, которая имела на него большое
влияние, хотя и не носила его имени. Но была ли то Джудит, повторившая
ошибку своей молодости, или какая-нибудь другая жертва этого воина, Со-
колиный Глаз так никогда и не узнал.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78

Ночлег Франсуа Вийона

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Ночлег Франсуа Вийона

Стивенсон Роберт Луис

НОЧЛЕГ ФРАНСУА ВИЙОНА

Это было в последних числах ноября 1456 года. В Париже с нескончае-
мым, неутомимым упорством шел снег. Временами на улицы налетал ветер и
тут же вздымал снежный смерч; временами наступало затишье, и тогда из
темноты ночного неба в безмолвном кружении валили неисчислимые крупные
хлопья. Бедному люду, поглядывавшему на все это из-под намокших бровей,
оставалось только дивиться, откуда берется столько снега. Мэтр Франсуа
Вийон, стоя днем у окна таверны, выдвинул такое предположение: то ли это
языческий Юпитер щиплет гусей на Олимпе, то ли это линяют святые ангелы.
Сам он всего лишь скромный магистр искусств и в вопросах, касающихся бо-
жественного, не смеет делать выводы. Дурашливый старый кюре из Монтаржи,
затесавшийся в их компанию, тут же поставил юному мошеннику еще одну бу-
тылку вина в честь как самой шутки, так и ужимок, с которыми она была
преподнесена, поклялся своей седой бородой, что и сам он в этом возрасте
был таким же богохульным щенком, как Вийон.
Воздух резал легкие, хотя лишь слегка подмораживало; хлопья были
большие, влажные, липкие. Весь город словно укутали в простыню. Целая
армия могла пройти из одного его конца в другой, и никто не услышал бы
ни звука. Если пролетали в небе запоздалые птицы, то остров Ситэ виделся
им как большая белая заплата, а мосты — как тонкие белые швы на черном
полотнище реки. Высоко над землей снег садился на рельефы башен Собора
Парижской богоматери. Многие ниши были сплошь забиты им, многие статуи
надели высокие снеговые колпаки на свои рогатые или коронованные головы.
Химеры на водостоках превратились в длинные, свисавшие вниз носы. На
резьбе карнизов наросли сбившиеся на сторону подушки. В перерывы, когда
ветер стихал, был слышен приглушенный звук капели по плитам паперти.
Кладбище Сен-Жан получило свою долю снега. Все могилы были благолепно
укрыты; высокие белые крыши стояли вокруг в своем важном уборе, почтен-
ные буржуа уже давно почивали в постелях, напялив на себя колпаки, не
менее белоснежные, чем те, что были на их обиталищах; по всей округе ни
огонька, кроме слабого мигания фонаря, качавшегося на церковных хорах и
отбрасывавшего при каждом размахе причудливые тени. Еще не пробило деся-
ти, когда мимо кладбища Сен-Жан, похлопывая рукавицами, прошли пат-
рульные с фонарями и алебардами — прошли и не обнаружили ничего подозри-
тельного в этих местах.
Но там, притулившись к кладбищенской стене, стоял домишко, и в нем
единственном на всей похрапывающей во сне улице не спали, и это было яв-
но не к добру. Снаружи его почти ничто не выдавало: только струйка дыма
из трубы; темное пятно там, где снег подтаял на крыше, и несколько полу
занесенных следов на пороге. Но внутри, за закрытыми ставнями, поэт
Франсуа Вийон и кое-кто из воровской шайки, с которой он водился, коро-
тали ночь за бутылкой вина.
Большая куча раскаленных углей в сводчатом камине рдела и дышала па-
лящим жаром. Перед огнем, высоко подоткнув рясу и грея у гостеприимного
огня свои жирные голые ноги, сидел монах-пикардиец Домине Николае. Его
могучая тень надвое рассекала комнату, свет из камина еле пробивался по
обе стороны его тучного тела и маленькой лужицей лежал между широко рас-
ставленными ногами. Одутловатая физиономия этого запойного пьяницы была
вся покрыта сеткой мелких жилок, обычно багровых, а теперь бледно-фиоле-
товых, потому что хоть он и грел спину, но холод кусал его спереди. Ка-
пюшон рясы был у него откинут и топорщился двумя странными наростами по
сторонам бычьей шеи. Так он восседал, ворча что-то себе под нос и рассе-
кая комнату надвое своей мощной тенью.
По правую его руку Вийон и Ги Табари склонялись над куском пергамен-
та: Вийон сочинял балладу, которую позднее назвал «Балладой о жареной
рыбе», а Табари восторженно лопотал что-то у него за плечом. Поэт был
весьма невзрачный человек: небольшого роста, с впалыми щеками и жидкими
черными прядями волос. Его двадцать четыре года сказывались в нем лихо-
радочным оживлением. Жадность проложила морщины у него под глазами, не-
добрые улыбки — складочки вокруг рта. В этом лице боролись волк со
свиньей. Своим уродством, резкостью черт оно красноречиво говорило о
всех земных страстях. Руки у поэта были маленькие, цепкие и узловатые,
как веревки, пальцы все время мелькали перед его лицом со страстной вы-
разительностью движений. Что касается Табари, то его приплюснутый нос и
слюнявый рот так и говорили о разливанной, благодушной, восторженной
глупости; он стал вором (так же как мог бы стать наитишайшим буржуа) си-
лой всемогущего случая, который управляет судьбой гусей и ослов во обра-
зе человеческом.
По другую руку монаха играли в карты Монтиньи и Тевенен Пансет. В
первом, как в павшем ангеле, еще сохранился какой-то след благородного
происхождения и воспитания: что-то стройное, гибкое, изысканное в фигу-
ре, что-то орлиное и мрачное в выражении лица. А бедняга Тевенен был се-
годня в ударе: днем ему удалась одна мошенническая проделка в предместье
СенЖак, а теперь он выигрывал у Монтиньи. Довольная улыбка расплылась на
его лице, его розовая лысина сияла в венке рыжих кудрей, изрядное брюшко
сотрясалось от подавляемого смеха каждый раз, как он загребал выигрыш.
— Ставишь или кончать? — спросил Тевенен.
Монтиньи угрюмо кивнул.
— «Есть предпочтут иные люди, — писал Вийон, — на позолоченной посу-
де». Ну, помоги же мне, Гвидо!
Табари хихикнул.
— «Или хотя б на серебре», — писал поэт.
Ветер снаружи усиливался, он гнал перед собой снег, и временами вой
его переходил в торжествующий рев, а потом в замогильные стенания в тру-
бе. Мороз к ночи крепчал. Вийон, выпятив губы, передразнивал голос вет-
ра, издавая нечто среднее между свистом и стоном. Именно этот талант
беспокойного поэта больше всего не нравился пикардийскому монаху.
— Неужели вы не слышите, как он завывает у виселицы? — сказал Вийон.
— И все они там сейчас отплясывают в воздухе дьявольскую жигу. Пляшите,
пляшите, молодчики, все равно не согреетесь! Фу! Ну и вихрь! Наверняка
кто-нибудь сорвался! Одним яблочком меньше на трехногой яблоне! А небось
и холодно же теперь, Домине, на дороге в Сен-Дени? — сказал он.
Домине Николае мигнул обоими глазами, и кадык у него передернуло,
словно он поперхнулся. Монфокон, самая ужасная из виселиц Парижа, видна

была как раз с дороги в Сен-Дени, и слова Вийона задели его за живое. А
Табари, тот всласть посмеялся шутке насчет яблочек — никогда еще он не
слышал ничего смешнее. Он держался за бока и всхлипывал от хохота. Вийон
щелкнул собутыльника по носу, отчего смех его перешел в приступ кашля.
— Будет ржать, — сказал Вийон, — придумай лучше рифму на «рыба».
— Ставишь или кончать? — ворчливо спросил Монтиньи.
— Конечно, ставлю, — ответил Тевенен.
— Есть там что-нибудь в бутылке? — спросил монах.
— А ты откупорь другую, — сказал Вийон. — Неужели ты все еще наде-
ешься наполнить такую бочку, как твое брюхо, такой малостью, как бутыл-
ка? И как ты рассчитываешь вознестись на небо? Сколько потребуется анге-
лов, чтобы поднять одного монаха из Пикардии? Или ты вообразил себя но-
вым Илией и ждешь, что за тобой пришлют колесницу?
— Hominibus imporssibile [1], — ответил монах, наполняя свой стакан.
Табари был вне себя от восторга. Вийон еще раз щелкнул его по носу.
— Смейся моим шуткам, — сказал он.
— Но ведь смешно, — возразил Табари.
Вийон состроил ему рожу.
— Придумывай рифму на «рыба», — сказал он. — Что ты смыслишь в латы-
ни? Тебе же лучше будет, если ничего не поймешь на страшном суде, когда
дьявол призовет к ответу Гвидо Табари, клирика, — сам дьявол с большим
горбом и докрасна раскаленными когтями. А раз уж речь зашла о дьяволе, —
добавил он шепотом, — то посмотри на Монтиньи.
Все трое украдкой взглянули в ту сторону. Монтиньи по-прежнему не
везло. Рот у игрока скривился набок, одна ноздря закрылась, а другая бы-
ла раздута. У него, как говорится, черный пес сидел «на загривке, и он
тяжело дышал под этим зловещим грузом.
— Так и кажется, что заколет он своего партнера, — тараща глаза, про-
шептал Табари.
Монах вздрогнул, повернулся лицом к огню и протянул руки к каминному
жару. Так на него подействовал холод, а вовсе не избыток чувствительнос-
ти.
— Вернемся к балладе, — сказал Вийон. — Что же у нас получилось? — И,
отбивая ритм рукой, он начал читать стихи вслух.
Но уже на четвертой строке игроки прервали его. Там что-то произошло
в мгновение ока. Закончилась очередная партия, и Тевенен готовился
объявить взятку, как вдруг Монтиньи стремительно, словно гадюка, бросил-
ся на него и ударил кинжалом прямо в сердце. Смерть наступила, прежде
чем Тевенен успел вскрикнуть, прежде чем он успел отшатнуться. Судорога
раз-другой пробежала по его телу, пальцы у него разжались и сжались сно-
ва, пятки дробно стукнули по полу, потом голова его отвалилась назад, к
левому плечу, глаза широко раскрылись, и душа Тевенена Пансета вернулась
к своему создателю.
Все вскочили, но дело было сделано мгновенно. Четверо живых глядели
друг на друга сами мертвецки бледные, а мертвый как бы с затаенной ус-
мешкой разглядывал угол потолка.
— Боже милостивый! — сказал наконец Табари и стал читать латинскую
молитву.
И вдруг Вийон разразился истерическим хохотом. Он шагнул вперед и от-
весил Тевенену шутовоский поклон, засмеявшись при этом еще громче. Потом
тяжело опустился на табурет, не в силах удержаться от надрывного смеха,
словно разрывавшего его на куски.
Первым пришел в себя Монтиньи.
— А ну-ка, посмотрим, что там у него имеется, — сказал он и, мигом
опытной рукой очистив карманы мертвеца, разложил деньги на столе че-
тырьмя ровными стопками. — Это вам, — сказал он.
Монах принял свою долю с глубоким вздохом и только искоса взглянул на
мертвого Тевенена, который начал оседать и валиться вбок со стула.
— Мы все в этом замешаны! — вскрикнул Вийон, подавляя свою радость. —
Дело пахнет виселицей для каждого из присутствующих, не говоря об от-
сутствующих.
Он резко вздернул правую руку, высунул язык и наклонил голову набок,
изображая повешенного. Потом ссыпал в кошелек свою часть добычи и зашар-
кал ногами по полу, как бы восстанавливая кровообращение.
Табари последний взял свою долю. Он ринулся за ней к столу, а потом
забился с деньгами в дальний угол комнаты.
Монтиньи выпрямил на стуле тело Тевенена и вытащил кинжал. Из раны
хлынула кровь.
— Вам, друзья, лучше бы убраться отсюда, — сказал он, вытирая лезвие
о камзол своей жертвы.
— Да, верно, — судорожно глотнув, проговорил Вийон. — Черт побери его
башку! — вдруг взорвался он. — Она у меня как мокрота в горле. Какое че-
ловек имеет право быть рыжим и после смерти? — И он снова рухнул на та-
бурет и закрыл лицо руками.
Монтиньи и Домине Николае громко засмеялись, и даже Табари слабо под-
хихикнул им.
— Эх ты, плакса, — сказал монах.
— Я всегда говорил, что он баба, — с презрительной усмешкой сказал
Монтиньи. — Да сиди ты! — крикнул он, встряхивая мертвеца. — Затопчи
огонь. Ник!
Но Нику было не до этого, он преспокойно взял кошелек Вийона, кото-
рый, весь дрожа, едва сидел на той самой табуретке, на которой три мину-
ты назад сочинял балладу. Монтиньи и Табари знаками потребовали принять
их в долю, что монах также молчаливо пообещал им, пряча кошелек за пазу-
ху своей рясы. Артистическая натура часто оказывается не приспособленной
к практической жизни.
Едва успел монах закончить свою операцию, как Вийон встряхнулся,
вскочил на ноги и стал помогать ворошить и затаптывать угли. Тем време-
нем Монтиньи приоткрыл дверь и осторожно выглянул на улицу. Путь был
свободен, поблизости ни следа назойливых патрулей. Но все же решено было
уходить поодиночке, и так как сам Вийон спешил как можно скорей изба-
виться от соседства мертвого Тевенена, а остальные еще больше спешили
избавиться от него самого, пока он не обнаружил кражи, ему было предос-
тавлено первому выйти на улицу.
Ветер наконец осилил и прогнал с неба все тучи. Только тонкие волок-
нистые облачка быстро скользили по звездам. Было пронизывающе холодно, и
в силу известного оптического обмана все очертания казались еще более
четкими, чем при ярком солнце. Спящий город был совершенно безмолвен.
Скопление белых колпаков, нагромождение маленьких Альп, озаренных мерца-
ющими звездами. Вийон проклял свою незадачу. Снег больше не идет! Ведь
теперь, куда он ни подастся, повсюду за ним будет неизгладимый след на
сверкающей белизне улиц; куда он ни подастся, он всюду будет прикован к
дому на кладбище Сен-Жан; куда он ни подастся, он сам протопчет себе до-

Страницы: 1 2 3 4

Ночлег Франсуа Вийона

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Ночлег Франсуа Вийона

рогу от места преступления к виселице. Насмешливый взгляд мертвеца при-
обрел теперь для него новое значение. Он щелкнул пальцами, словно под-
бадривая самого себя, и, не выбирая дороги, наугад шагнул по снегу в
один из переулков.
Два видения преследовали его неотступно: Монфоконская виселица, какой
она представлялась ему в эту ясную ветреную ночь, и мертвец с лысиной в
венке рыжих кудрей. Оба видения сжимали ему сердце, и он все ускорял
шаг, как будто от назойливых мыслей можно было убежать. По временам он
тревожно и быстро озирался через плечо, но на заснеженных улицах, кроме
него, не было ни души, и только ветер, вырываясь из-за углов, то и дело
взметал прихваченный морозом снег струйками поблескивающей снежной пыли.
Вдруг он увидел вдали черное пятно и огоньки фонарей. Пятно двига-
лось, и фонари покачивались из стороны в сторону. Это был патруль. И хо-
тя он лишь пересекал улицу, Вийон счел за благо поскорее скрыться с
глаз. Ему совсем не хотелось услышать оклик патрульных, но он отлично
понимал, как выделяется на снегу его одинокая фигура. По левую руку от
него возвышался пышный когда-то особняк с башенками и портиком парадных
дверей. Вийон помнил, что здание заброшено и давно пустует. Он в три ша-
га достиг его и укрылся за выступом портика. Там было совсем темно после
блеска заснеженных улиц, и, вытянув вперед руки, он нащупывал дорогу,
как вдруг наткнулся на что-то странное на ощупь, одновременно и жесткое
и мягкое, плотное и податливое. Сердце у него екнуло, он отпрянул назад
и стал испуганно вглядываться в это препятствие. Потом с чувством облег-
чения засмеялся. Всегонавсего женщина, и к тому же мертвая. Он стал воз-
ле нее на колени, чтобы удостовериться в этом. Она уже одеревенела и за-
коченела, как ледышка. Рваное кружево трепалось на ветру, едва держась
на ее волосах, а щеки были совсем недавно густо нарумянены. В карманах
ни гроша, но в чулке, ниже подвязки, Вийон нашел две маленькие монетки,
те, что зовут в народе «беляшками». Не жирно, но хоть что-нибудь, и поэ-
та взволновала мысль, что женщина умерла, так и не успев потратить их.
Странная и жалостливая история. Он перевел взгляд с монеток на мертвую и
обратно и покачал головой, размышляя о загадках человеческой жизни. Ген-
рих Пятый английский умер в Венсенне сразу после того, как завоевал
Францию, а эта бедняжка замерзла на пороге дома какого-то вельможи, так
и не истратив двух беляшек… Да, жестоко управляет миром судьба. Долго
ли истратить эти две монетки, и все-таки во рту был бы еще один вкусный
кусок, и губы лишний раз со смаком причмокнули бы перед тем, как дьявол
заберет душу, а тело пожрут вороны или крысы. Нет, что касается его, то
пусть уж свечка догорает до конца, прежде чем ее задуют, а фонарь ра-
зобьют.
Пока эти мысли проносились у него в мозгу, он почти машинально стал
нащупывать кошелек в кармане. И вдруг сердце у него остановилось. Холод-
ные мурашки побежали по икрам, и на голову словно обрушился удар. С ми-
нуту он стоял, как бы оцепенев, потом судорожным движением снова сунул
руку в карман и наконец осознал свою потерю, и тогда его сразу бросило в
пот. Для гуляки деньги — это нечто живое и действенное, всего лишь тон-
кая завеса между ним и наслаждением. Предел этому наслаждению кладет
только время. С несколькими луидорами в кармане гуляка чувствует себя
римским императором, пока не истратит их до последнего гроша. Такому по-
терять деньги — значит испытать величайшее несчастье, мгновенно перенес-
тись из рая в ад, после всемогущества впасть в полное ничтожество. И
особенно, если ради этого суешь голову в петлю, если завтра тебя ждет
виселица в расплату за тот же кошелек, с таким трудом добытый и так глу-
по утерянный!
Вийон стоял, сыпля проклятиями, и вдруг швырнул обе беляшки на улицу,
погрозил кулаком небесам и затопал ногами, не очень смутившись тем, что
они попирают труп несчастной женщины. Потом он быстро зашагал обратно к
дому близ кладбища. Он позабыл всякий страх, позабыл про патруль, кото-
рый, правда, был теперь уже далеко, забыл про все, кроме утерянного ко-
шелька. Напрасно оглядывал он сугробы по обе стороны дороги: нигде ниче-
го не было. Нет, он обронил его не на улице. Может быть, еще в доме? Ему
так хотелось пойти туда и поискать, но мысль о страшном бездыханном оби-
тателе этого дома пугала его. И кроме того, подойдя поближе, он увидел,
что их усилия загасить огонь оказались безуспешными, более того, пламя
там разгоралось, и пляшущие отсветы его в окнах и щелястой двери подс-
тегнули в поэте страх перед властями и парижской виселицей.
Он вернулся под арку особняка и стал шарить в снегу в поисках моне-
ток, выброшенных в порыве ребячливой досады. Но найти ему удалось только
одну беляшку, другая, должно быть, упала ребром и глубоко зарылась в
снег. С такой мелочью в кармане нечего было и мечтать о буйной ночи в
каком-нибудь притоне. И не только мечта об удовольствии, смеясь, ус-
кользнула из его пальцев, ему стало не на шутку плохо, все тело заломило
от нешуточной боли, когда он остановился перед аркой этого дома. Пропо-
тевшее платье высохло на нем; и хотя ветер стих, крепчавший с каждым ча-
сом мороз пробирал его до мозга костей. Что ему делать? Время, правда,
позднее, рассчитывать на успех не приходится, но он все же попытает
счастья у своего приемного отца — капеллана церкви Святого Бенуа.
Всю дорогу туда он бежал бегом и, добежав, робко постучал в дверь.
Ответа не было. Он стучал снова и снова, смелея с каждым ударом. Наконец
внутри послышались шаги. Зарешеченный глазок обитой железом двери при-
открылся, и через него глянул луч желтоватого света
— Станьте поближе к окошечку, — сказал изнутри голос капеллана.
— Это я, — жалобно протянул Вийон.
— Ах, это ты, вот как! — сказал капеллан и разразился вовсе не подо-
бающей священническому сану бранью за то, что его потревожили в такой
поздний час, а под конец послал своего приемного сына обратно в ад, от-
куда он, должно быть, и пожаловал.
— Руки у меня посинели, — молил Вийон. — Ноги замерзли и уже почти не
чувствуют боли, нос распух от холода, мороз у меня и на сердце. Я не до-
живу до утра. Только на этот раз, отец мой, и, как перед богом, больше я
не попрошусь к вам.
— Пришел бы пораньше, — холодно возразил капеллан. — Молодых людей
надо кое-когда учить умуразуму. — Он захлопнул глазок и не спеша удалил-
ся.
Вийон был вне себя, он колотил в дверь руками и ногами и бранился
вслед капеллану.
— Вонючий старый лис! — кричал он. — Попадись ты мне только, я тебя

спихну в тартарары!
Где-то далеко в глубине переходов хлопнула дверь, и звук этот еле до-
несся до уха поэта. Он с проклятием утер рот рукою. Потом, поняв всю ко-
мичность своего положения, рассмеялся и с легким сердцем поглядел на не-
бо, туда, где звезды подмигивали, потешаясь над его неудачей.
Что ему делать? Похоже, придется провести эту ночь на морозе. Ему
вспомнилась замерзшая женщина, и мысль о ней оледенила его сердце стра-
хом. То, что случилось с ней поздним вечером, может случиться с ним под
утро. А он так молод! И столько еще у него впереди всяких буйств и разв-
лечений! Глядя на себя как бы со стороны, он совсем растрогался при мыс-
ли о такой судьбе, и воображение тут же нарисовало ему картину, как ут-
ром найдут его окоченевшее тело.
Вертя в пальцах беляшку, он мысленно перебрал все шансы. К несчастью,
он перессорился со своими старыми друзьями, которые когда-то выручали
его в подобных случаях. Он издевался над ними в своих стихах, дрался с
ними, обманывал их. И все же теперь, в час последней крайности, хотя бы
один человек, пожалуй, смягчится. Вот он, единственный шанс. Во всяком
случае, попытаться стоило, и он непременно это сделает.
В пути два обстоятельства, сами по себе не столь уж значительные,
настроили его мысли совсем на другой лад. Сначала он напал на след пат-
руля и шел по нему несколько сот шагов. Это уводило его в сторону от це-
ли, зато он приободрился: хоть свои следы запутаешь. Ему не давал покоя
страх, что его выслеживают по всему занесенному снегом Парижу и схватят
сонным еще до рассвета. Второе обстоятельство было совсем иного рода. Он
прошел мимо перекрестка, где несколько лет назад волки сожрали женщину с
ребенком. Погода была сейчас самая для этого подходящая, и волкам опять
могло прийти в голову прогуляться по Парижу. А тогда одинокий прохожий
на этих пустынных улицах едва ли отделается одним испугом. Он остановил-
ся и наперекор самому себе стал озираться — в атом месте сходилось нес-
колько улиц. Он вглядывался в каждую из них, не покажутся ли на снегу
черные тени, и, затаив дыхание, вслушивался, не раздастся ли вой со сто-
роны реки. Ему вспомнилось, как мать рассказывала про этот случай и во-
дила его сюда показывать место. Его мать! Знать бы, где она теперь —
тогда убежище было б ему обеспечено. Он решил, что утром же справится о
ней и непременно сходит навестить ее, бедную старушку! С такими мыслями
он подошел к знакомому дому — здесь была его последняя надежда на ноч-
лег.
В окнах было темно, как и по всей улице, но, постучав несколько раз,
он услышал, что внутри задвигались, отперли где-то дверь, а потом чей-то
голос осторожно спросил, кто там. Поэт назвал себя громким шепотом и не
без страха стал ждать, что же будет дальше. Ждать пришлось недолго,
вверху распахнулось окно, и на ступени выплеснули ведро помоев. Это не
застало Вийона врасплох, он стоял прижавшись, насколько было возможно, к
стене за выступом входной двери, и все же мигом промок от пояса до самых
пяток. Штаны на нем сейчас же обледенели. Смерть от холода и простуды
глянула ему прямо в лицо. Он вспомнил, что с самого рождения склонен к
чахотке, и прочистил горло, пробуя, нет ли кашля. Но Опасность заставила
его взять себя в руки. Пройдя несколько сот шагов от той двери, где ему
оказали такой грубый прием, он приложил палец к носу и стал размышлять.
Единственный способ обеспечить себе ночлег — это самому найти его. Поб-
лизости стоял дом, в который как будто не трудно будет проникнуть. И он
сейчас же направил к нему свои стопы, теша себя по пути мыслями о столо-
вой с еще не остывшим камином, с остатками ужина на столе. Там он прове-
дет ночь, а поутру уйдет оттуда, прихватив посуду поценней. Он даже при-
кидывал, какие яства и какие вина было бы предпочтительнее найти на сто-
ле, и, перебирая в уме все свои самые любимые блюда, вдруг вспомнил про
жареную рыбу. Вспомнил — и усмехнулся и в то же время почувствовал ужас.
«Никогда мне не закончить эту балладу», — подумал он и его всего пе-
редернуло при новом воспоминании.
— Черт бы побрал эту башку! — громко проговорил он и плюнул на снег.
В намеченном им доме на первый взгляд было темно; но когда Вийон стал
приглядывать уязвимое для атаки место, за плотно занавешенным окном
мелькнул слабый луч света.
«Ах ты, черт! — мысленно ругнулся он. — Не спят! Какой-нибудь школяр
или святоша, будь они неладны! Нет, чтобы напиться как следует и храпеть
взапуски с добрыми соседями! А на кой тогда бес вечерний колокол и бед-
няги звонари, что надрываются, повиснув на веревках? И к чему тогда
день, если сидеть до петухов? Да чтоб им лопнуть, обжорам! — Он ух-
мыльнулся, видя, куда завели его такие рассуждения. — Ну, каждому свое,
— добавил он, — и коль они не спят, то, клянусь богом, тем более основа-
ний честно напроситься на ужин и оставить дьявола с носом».
Вийон смело подошел к двери и постучал твердой рукой. В предыдущие
разы он стучал робко, боясь привлечь к себе внимание. Но теперь, когда
он раздумал проникать в дом по-воровски, стук в дверь казался ему самым
простым и невинным делом. Звуки его ударов, таинственно дребезжа, разда-
вались по всему дому, словно там было совсем пусто. Но лишь только они
замерли вдали, как послышался твердый, размеренный шаг, потом стук отод-
вигаемых засовов, и одна створка двери широко распахнулась, точно тут не
знали коварства и не боялись его. Перед Вийоном стоял высокий, сухоща-
вый, мускулистый мужчина, правда, слегка согбенный годами. Голова у него
была большая, но хорошей лепки; кончик носа тупой, но переносица тонкая,
переходящая в чистую, сильную линию бровей. Рот и глаза окружала легкая
сетка морщинок, и все лицо было обрамлено густой седой бородой, подстри-
женной ровным квадратом.
При свете мигающей в его руках лампы лицо этого человека казалось,
может быть, благородней, чем на самом деле; но все же это было прекрас-
ное лицо, скорее почтенное, чем умное, и сильное, простое, открытое.
— Поздно вы стучите, мессир, — учтиво сказал старик низким, звучным
голосом.
Весь сжавшись, Вийон рассыпался в раболепных извинениях; в таких слу-
чаях, когда дело доходило до крайности, нищий брал в нем верх, а гени-
альность отступала назад в смятении.
— Вы озябли, — продолжал старик, — и голодны. Что ж, входите. — И он
пригласил его войти жестом, не лишенным благородства.
«Знатная шишка», — подумал Вийон. А хозяин тем временем поставил лам-
пу на каменный пол прихожей и задвинул все засовы.
— Вы меня простите, но я пойду впереди, — сказал он, заперев дверь, и
провел поэта наверх в большую комнату, где пылко рдела жаровня и ярко
светила подвешенная к потолку лампа. Вещей там было немного: только бу-
фет, уставленный золоченой посудой, несколько фолиантов на столике и ры-
царские доспехи в простенке между окнами. Стены были затянуты превосход-
ными гобеленами, на одном из них — распятие, а на другом — сценка с пас-
тухами и пастушками у ручья. Над камином висел щит с гербом.

Страницы: 1 2 3 4