Рубрики: ПРИКЛЮЧЕНИЯ

книги про приключения, путешествия

Райские пастбища

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Джон Стейнбек: Райские пастбища

роды. Доктор — за ним все же пришлось наконец послать, — был в такой
ярости, что даже не стал разговаривать с Ричардом. Потянулись ужасные
часы. Ричард сидел в гостиной, вцепившись в ручки кресла, и
прислушивался к слабым вскрикиваниям, доносившимся сверху, из спальни.
Лицо его стало серым. Это длилось много часов, потом вскрики умолкли.
Ричард так отупел от мрачных предчувствий, что даже не поднял глаз,
когда в комнату вошел доктор.
— Вытаскивайте свою бутылку, — устало проговорил врач. — И выпьем
за вас, за идиота безмозглого.
Ричард молча глядел в пол. С минуту доктор сверлил его грозным
взглядом, потом заговорил снова, но уже мягче:
— Ваша жена не умерла, один бог знает почему. Ей так досталось,
что не выжил бы взвод солдат. Эти мне слабые женщины. Чудовищно живучи!
Ребенок мертв!
Ему вдруг захотелось наказать Ричарда за то, что он не послышался
его совета:
— Хоронить нечего, от него немного осталось.
Он резко повернулся и тут же вышел из дома, потому что очень не
любил жалеть людей так, как он жалел сейчас Ричарда Уайтсайда.
Алисия осталась калекой. Маленький Джон не помнил того времени,
когда его мать была здорова. Всегда, всегда, с тех пор как он себя
помнил, отец на руках сносил ее вниз по лестнице и поднимал наверх.
Разговаривала Алисия редко, но все чаще и чаще в глазах ее появлялась
ироническая и мудрая усмешка. И, несмотря на свою беспомощность, она
изумительно вела дом. Неотесанные деревенские девчонки, которые
прислуживали в доме в ожидании того вожделенного часа, когда они сами
станут замужними женщинами, являлись к ней за приказами перед каждой
едой. И Алисия, лежа в кровати или сидя в качалке, правила всем.
Каждый вечер Ричард относил ее наверх, в спальню. Она лежала там,
на своих белоснежных подушках, а он пододвигал к ней кресло, садился и,
поглаживая ее ладонь, ждал, когда она уснет. Каждый вечер она
спрашивала его:
— Ты доволен, Ричард?
— Доволен, — отвечал он.
И рассказывал ей о ферме и о соседях. Это было что то вроде
ежедневного отчета. Когда он начинал рассказывать, на лице ее
появлялась улыбка, которая исчезала лишь, когда глаза ее закрывались, и
Ричард гасил свет. Таков был ритуал.
Когда Джону исполнилось десять лет, ему устроили праздник. В доме
собрались ребятишки со всей долины, они на цыпочках бродили по
комнатам, тараща глаза на это великолепие, о котором они столько
слышали. Алисия сидела на веранде.
— Почему вы себя так тихо ведете, дети? — спрашивала она. —
Побегайте, поиграйте.
Но они не могли кричать и бегать в доме Уайтсайда. Это было бы все
равно, что закричать в церкви. Когда гости обошли все комнаты, им стало
уж совсем невмоготу. Они устремились в амбар, и их дикие вопли долетали
оттуда до террасы, где сидела улыбающаяся Алисия.
Этим вечером, лежа в постели, Алисия спросила: — Ты доволен,
Ричард?
Его лицо все еще сияло от удовольствия, которое доставил ему
приход гостей.
— Доволен, — ответил он.
— Не надо расстраиваться из-за детей, Ричард, — снова заговорила
она. — Погоди немного. Все будет хорошо.
Он снова подумал, что она знает много, очень много; знает все. —
Погоди немного. Нет такого горя, которое не смягчилось бы, если немного
подождать.
Ричард чувствовал, что она знает что — то более важное, чем он. —
Ждать уже недолго, — продолжала Алисия. — Чего ждать? — Как чего?
Джона. Ему уже десять лет. Еще через десять он женится, и тогда…
понимаешь? Научи его тому, что ты сам знаешь. Наша семья не погибнет,
Ричард.
— Да, да, конечно. И дом не погибнет. Я начну читать ему Геродота.
Он уже большой.
— Мне кажется, Миртл должна завтра прибраться в запасных спальнях.
Их уже три месяца не проветривали.
На всю жизнь запомнил Джон Уайтсайд, как отец читал ему трех
великих авторов: Геродота, Фукидида, Ксенофонта. Пенковая трубка была
теперь ровного красновато-коричневого цвета.
— Здесь вся история, — говорил Ричард. — В этих трех книгах
рассказано обо всем, на что способен человек. Здесь любовь и лицемерие,
тупая бесчестность, ограниченность и отвага, благородство и печаль
человечества. По этим книгам ты можешь судить о будущем, Джон, потому
что на земле уже не случится ничего такого, о чем не рассказывали бы
эти книги. Библия по сравнению с ними — лишь собрание разрозненных
историй, созданных невежественным народом.
А еще Джону запомнилось, как отец относился к дому: он считал его
символом семьи, храмом, воздвигнутым вокруг очага.
Джон был на последнем курсе Гарвардского университета, когда отец
внезапно умер от пневмонии. Алисия написала сыну, чтобы он не приезжал,
пока не кончится ученье.
«Ты не смог бы сделать больше того, что сделано, писала она. — Ты
должен окончить ученье, такова была воля отца».
Когда же он наконец вернулся домой, он увидел, что мать очень
постарела. Теперь она уже совсем не вставала с постели. Джон сел у ее
кровати, и мать рассказала ему о последних днях отца.
— Он просил меня сказать тебе одну вещь, — говорила Алисия: —
«Пусть Джон поймет, что мы не должны исчезнуть. Я хочу жить в своих
потомках». И вскоре после этого у него начался бред. — Джон смотрел в
окно, на круглый холм за домом. — Два дня твой отец не приходил в
сознание. И он все время говорил о детях, только о детях. Он слышал,
как они бегают вверх и вниз по лестнице, чувствовал, как они дергают
одеяла на его кровати. Ему хотелось взять их на руки, Джон. А после,
уже перед самым концом, видения рассеялись. Он был счастлив. Он сказал:
«Я видел будущее. Все эти дети здесь будут. Я доволен, Алисия».
Джон сидел, опершись подбородком на руки. И тут мать, которая ни

разу в жизни не восста1вала против чего бы то ни было, а всегда лишь
просила подождать и предоставить все времени, вскинулась и заговорила с
ним резко, почти грубо:
— Женись! — крикнула она. — Я хочу это видеть. Женись и возьми
крепкую женщину, пусть рожает тебе детей. Я уже не могла родить после
тебя. Я умерла бы, если б родила хоть одного. Поскорее разыщи себе
жену. Я хочу ее видеть.
Она откинулась на подушки, но в глазах ее застыла тоска, и на лице
не было той всегдашней улыбки.
Джон не женился целых полгода. Мать за это время так высохла, что
превратилась в крохотный скелетик, обтянутый голубоватой, почти
прозрачной кожей, и все же она продолжала цепляться за жизнь. Ее глаза
с безмолвным укором следили за сыном. Ему было стыдно, когда он
чувствовал на себе этот взгляд. Потом один из бывших сокурсников Джона
приехал на Запад, чтобы присмотреть себе какое — нибудь дело, и привез
с собой сестру. Они прогостили у Уайтсайдов месяц; к концу этого срока
Джон сделал Уилле предложение, и она приняла его. Когда он рассказал об
этом матери, та захотела поговорить с девушкой с глазу на глаз. Спустя
полчаса Уилла вышла из комнаты больной с пылающими щеками.
— Что случилось, дорогая? — спросил Джон.
— Так, пустяки. Ничего не случилось. Твоя мама задала мне
множество вопросов, а потом долго смотрела на меня.
— Она очень стара, — пояснил Джон. — И рассудок у нее тоже старый
— старый.
Он пошел в комнату матери. С се лица уже ушло обеспокоенное,
страдальческое выражение, и снова появилась прежняя лукавая, знающая
улыбка.
— Все хорошо, Джон, — оказала она. — Мне хотелось бы поглядеть на
детей, но я не смогу. Я и так уже слишком долго цеплялась за жизнь. Я
устала.
Джон почти видел, как слабеет в ней цепкая воля. Ночью она начала
бредить, а через три дня умерла, тихо и спокойно, словно во сне.
Джон Уайтсайд относился к дому несколько иначе, чем отец. Любил он
его больше. Дом стал как бы его скорлупой. Точно так же, как мысли его
могли покинуть чело и отправиться куда-то вдаль, так и сам он мог
покинуть дом, но обязательно должен был в него вернуться. Каждые два
года он заново белил его, работал в саду, подстригал буксовую изгородь.
Он не унаследовал отцовской власти над долиной. Джон был мягче, ему не
хватало отцовской убежденности. Когда ему приходилось решать какой —
нибудь спор, он слишком уж дотошно вникал во все мелкие обстоятельства,
о которых рассказывали обе стороны. Большая пенковая трубка теперь
совсем уже потемнела, она стала черной с красноватым оттенком.
Уилла Уайтсайд сразу полюбила Райские Пастбища. Алисия держалась
отчужденно и замкнуто, ее побаивались. Соседи редко видели ее, а когда
это случалось, она обращалась с ними приветливо и ласково, была велико
— душна и тактична. Но в ее присутствии фермеры чувствовали себя
крестьянами, пришедшими в замок.
Уилле нравилось ходить в гости к местным фермершам. Она любила
пить крепкий чай у них на кухне и обсуждать эту неисчерпаемую и важную
тему — домашнее хозяйство. Кулинарные советы Уилла собирала оптом.
Отправляясь в гости, она всегда брала с собой блокнотик и записывала
заветные рецепты. Соседки звали ее по имени и часто забегали к ней по
утрам выпить чайку на кухне.
Возможно, что и Джон стал общительным отчасти под ее влиянием. Он
не обладал тем непререкаемым авторитетом, которым пользовался всегда
замкнутый Ричард. Джону нравились соседи. В жаркие летние дни он сидел
на веранде в шезлонге и беседовал с теми, кто был в этот день свободен.
Здесь обсуждалась местная политика, устраивались небольшие заседания за
стаканом лимонада. На этой веранде формировалась общественная и
политическая структура Райских Пастбищ, и создавалась она всегда
весело.
Джон смотрел на все окружающее его с какой — то добродушной
иронией, и благодаря этому жизнь обитателей долины, в отличие от
большинства сельских районов, не была отравлена бушеванием политических
страстей и яростной религиозной нетерпимостью. Если во время прений,
которые вели между собой мужчины, разговор касался какого-нибудь
события или бедствия, бывшего в то время притчей во языцех у всей
страны или у всей долины, Джону нравилось вынести на террасу три
толстые книги и прочесть вслух о том, как в древнем мире возникали
подобные обстоятельства. Он любил древних так же горячо, как его отец.
К воскресному обеду приходили гости — какая-нибудь супружеская
чета из живущих поблизости, случалось, забредал странствующий
проповедник. Женщины помогали Уилле на кухне. Обедали в полдень. За
обедом проповедник замечал, как жгучее пламя его миссии тихо yracaei в
атмосфере кроткой терпимости, а когда приносили де. сорт и сидр,
ревностный баптист от души хохотал над добродушными насмешками, которые
отпускались здесь по поводу таинства крещения.
Все это доставляло Джону самое неподдельное удовольствие, но
настоящая его жизнь протекала в гостиной. Кожаные кресла — каждая их
выпуклость и впадина были воплощением уюта — казались ему частицей его
самого. На стенах висели картины, он вырос вместе с ними. Это были
гравюры: олень, путешественники в Швейцарских Альпах, горные козлы. Эти
картины так вплелись в его жизнь, что он уже не замечал их, но если бы
они исчезли, он почувствовал бы физическую боль, как при ампутации.
Больше всего он любил вечера. В красном кирпичном камине горел нежаркий
огонь, Джон сидел в кресле и поглаживал большую пенковую трубку. Время
от времени он смазывал свою трубку — проводил ее полированной чашечкой
вдоль носа. Он читал «Георгики» или «О сельском хозяйстве» Варрона, а
Уилла сидела у своей лампы и, плотно сжав губы, вышивала цветы на
салфеточках, которые она посылала на Рождество своим родственникам на
Восток, получая от них взамен точно такие же.
Джон закрыл книгу и направился к конторке. Это была старинная
конторка с крышкой на роликах, крышка вечно заедала, с ней пришлось
повозиться. Внезапно она поддалась и с грохотом сдвинулась с места.
Уилла разжала губы. С ее лица исчезло напряженное, страдальческое
выражение, появлявшееся у нее, когда она над чем-нибудь старалась.
— Бог мой, что ты там делаешь?
— Да так, хочу кое о чем подумать.
Он проработал час и оказал: — Вот послушай, Уилла.
Напряженное выражение вновь исчезло с ее лица. — Я так и думала…
стихи.
Он прочел их и ждал с виноватым видом. Уилла тактично промолчала.
Молчание затянулось и перестало быть тактичным.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Райские пастбища

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Джон Стейнбек: Райские пастбища

— Мне кажется, они не очень хороши.
Он невесело рассмеялся. — Твоя правда.
Джон смял бумагу и швырнул ее в огонь. — На какую — то минутку мне
показалось, что получится хорошо. — А что ты перед этим читал, Джон? —
Да просто просматривал Вергилия и решил испробовать свои силы, потому
что мне не хотелось… Знаешь, ведь почти невозможно читать что —
нибудь хорошее и не захотеть что — нибудь хорошее сделать. Ладно,
пустяки!
Он задвинул крышку и вынул из шкафа новую книгу.
Гостиная была его домом. Он чувствовал себя здесь подлинным,
совершенным, счастливым.
Жизнь человека обычно движется по кривой. Честолюбивый подъем,
округлая вершина зрелости, пологий спуск утраченных иллюзий и, наконец,
плоская равнина ожидания смерти. Жизнь Джона Уайтсайда шла по прямой
линии. Он был нечестолюбив. Ферма не только обеспечивала ему безбедную
жизнь, но и приносила доход, достаточный для того, чтобы нанять людей,
которые бы за него работали. Он никогда не хотел ничего такого, чего бы
не имел или не мог бы с легкостью получить. Он был одним из тех
немногих, кто умеет наслаждаться мгновением, пока оно не миновало. И он
знал, что эта его жизнь хороша, на редкость хороша.
Лишь одного ему не хватало. У него не было детей. Он жаждал детей
почти с такой же силой, как его отец. У Уиллы не было детей, хотя она о
них мечтала не менее горячо, чем он. Это смущало их, и они никогда не
разговаривали на эту тему.
На восьмом году супружества, по какой — то прихоти то ли природы,
то ли провидения, Уилла забеременела и после спокойной, безболезненной
беременности родила здорового ребенка.
Этот случай больше ни разу не повторился, но и Уилла и Джон были
благодарны, почти благоговейно благодарны. Страстное желание
увековечить себя, до тех пор подспудное, вырвалось наружу. И Джон
принялся вспарывать землю плугом, скрести ее бороной, бить катком. Это
продолжалось несколько лет. Если до сих пор Джон был другом своей
земли, то сейчас пробудившееся в нем чувство долга перед потомками
превратило его в хозяина. Он бросал в землю семена и с нетерпением
ожидал зеленых всходов.
В Уилле не произошло таких перемен. Этого мальчика, Уильяма, она
восприняла как нечто само собой разумеющееся, звала его Биллом и даже
не думала ему поклоняться. А Джону казалось, что он видит в мальчике
своего отца, несмотря на то, что никто не разделял его мнения.
— Как ты думаешь, он способный? — спрашивал он жену. — Ты ведь
больше, чем я, с ним бываешь. Хорошая у него голова, как по — твоему?
— Да так себе. Самый обыкновенный.
— Мне кажется, он слишком медленно развивается, нетерпеливо
говорил Джон. — Я жду не дождусь, когда он начнет все понимать.
Когда Биллу исполнилось десять лет, Джон открыл толстый том
Геродота и начал читать ему. Билл сидел на полу и безучастно глядел на
отца. Каждый вечер Джон прочитывал ему по нескольку страниц. Так прошло
около недели, но однажды вечером, подняв глаза от книги, Джон увидел,
что Уилла смотрит на него и смеется.
— В чем дело? — спросил он резко.
— Погляди, что у тебя под стулом.
Он наклонился и увидел спичечный домик, который построил Билл.
Мальчик был так поглощен своим делом, что даже не заметил, как
прекратилось чтение.
— Он что, совсем не слушал?
— Ни слова. Он ни единого слова не услышал с тех пор, как в первый
же вечер потерял интерес к чтению на втором абзаце.
Джон закрыл книгу и положил ее в шкаф. Ему не хотелось показывать,
как ему больно.
— Возможно, он еще мал. Через год я попробую снова.
— Ему это никогда не понравится, Джон. Он не из того теста, что ты
и твой отец.
— Чем же он интересуется? — спросил Джон растерянно.
— Да тем же, чем и другие здешние мальчишки. Револьверами,
лошадьми, коровами, собаками. Он ускользнул от тебя, Джон, и, по —
моему, ты его уже никогда не поймаешь.
— Скажи мне правду, Уилла. Он… глупый?
— Нет, — ответила она, подумав. — Он не глуп. В некоторых
отношениях он сильнее и умнее тебя. Просто он совсем другой породы,
Джон. Рано или поздно тебе придется в этом убедиться.
Джон утратил интерес к земле. О ней можно было не беспокоиться.
Наступит день, и Билл начнет ее обрабатывать. И о доме можно не
беспокоиться. Билл не глуп. Он с детских лет проявляет несомненный
интерес ко всей этой механике… Он делал вагончики и требовал, чтобы
на Рождество ему дарили игрушечные паровозы. Джон заметил в мальчике
еще одну черту, совершенно несвойственную Уайтсайдам. Он был не только
очень скрытен, он обладал деловой хваткой. Билл продавал другим ребятам
свои вещи, а когда они им надоедали, скупал их по дешевке. Небольшие
денежные подарки чудесным образом приумножались в его руках. Но прошло
еще немало времени, прежде чем Джон признался себе, что у него нет
ничего общего с сыном. Он подарил ему телку, и Билл тут же сменял ее на
поросят, выкормил их и продал. Джон смеялся над собой.
— Конечно, он умнее меня, — говорил он Уилле. Отец мне однажды
подарил телку, и я держал се до тех пор, пока она не умерла от
старости. В Билле какой — то атавизм, может быть, от пиратов. А его
дети, возможно, будут Уайтсайдами. Это могучая кровь. Мне все же
хотелось бы, чтобы он не был так скрытен.
Кожаное кресло, черная пенковая трубка и книги вновь отвлекли
Джона от фермы. Его избрали председателем попечительского совета. И
снова фермеры собирались потолковать в его доме. Его волосы начали
седеть, и с каждым годом возрастало его влияние в долине.
Дом стал олицетворением Джона Уайтсайда. Когда соседи думали о
Джоне, он никогда не представлялся им в поле, в повозке, в лавке. Вне
дома его облик казался неполным. Вот он сидит в кожаном кресле и
улыбается своим толстым книгам. Вот он полулежит в шезлонге на своей
гостеприимной широкой веранде, или с маленькими ножницами и корзинкой
срезает цветы в саду, или же во главе стола старательно и искусно

разрезает большой кусок жареного мяса.
На Западе, если какая — нибудь семья в течение двух поколений
живет в одном доме, дом считают старым, а его обитателей пионерами.
Старые дома вызывают здесь какое-то смешанное чувство благоговения и
презрения. На Западе очень мало старых домов. Заселившие этот край
непоседы — американцы совершенно не способны долго жить на одном месте.
Они строят хлипкие домишки и покидают их, едва поманит новая надежда.
Старые дома почти всегда стоят холодные и безобразные.
Когда Берт Мэнро переехал со своим семейством в Райские Пастбища и
поселился на ферме Бэттла, он очень быстро оценил то положение, которое
здесь занимал Джон Уайтсайд. Берт не замедлил присоединиться к тем, кто
собирался на веранде Уайтсайда. Участок его примыкал к земле
Уайтсайдов. Вскоре Берта избрали в попечительский совет, и он стал
встречаться с Джоном и по делу. Однажды вечером на попечительском
совете Джон процитировал несколько строк из Фукидида. Берт подождал,
пока разойдутся остальные члены совета.
— Я хотел спросить вас об этой книге, о которой вы нынче
рассказывали, мистер Уайтсайд.
— Вы имеете в виду «Пелопоннесские войны»?
Джон вынес книгу и протянул ее Берту. — Мне, пожалуй, было бы
интересно почитать ее, если вы не против.
Джон заколебался: — Разумеется… вы можете ее взять. Эта книга
принадлежала моему отцу. Когда вы ее прочтете, у меня здесь найдется
еще кое — что, что может вас заинтересовать.
После этого случая между обеими семьями возникло что — то вроде
дружбы. Они приглашали друг друга обедать, захаживали в гости. Берт не
стеснялся одалживать у Джона кое-какие инструменты.
Однажды вечером — это было года через полтора после приезда Мэнро
— Билл деревянным шагом вошел в гостиную и остановился перед
родителями. Он нервничал и потому держался грубо.
— Я собираюсь жениться, — сказал он.
Весь его вид говорил о том, что он принес дурную весть. — Что — о?
— крикнул Джон. — Почему ты нам ничего не говорил? Кто она? — Мэй
Мэнро.
Внезапно Джон понял, что новости хорошие, что это не признание в
преступлении.
— Да ведь… да ведь это хорошо. Я рад. Она славная девушка…
Правда, Уилла?
Жена избегала его взгляда. Только сегодня утром она была у Мэнро.
Билл словно врос в пол посреди гостиной. — Когда ты намерен это
сделать? — спросила Уилла.
Джон отметил, что ее голос звучит чуть ли не враждебно. — Да
теперь уж скоро. Как только будет готов наш дом в Монтерее.
Джон встал, взял с камина черную пенковую трубку и закурил ее.
Потом вернулся на место.
— Ты держал это в большом секрете, — заметил он спокойно. — Почему
ты нам не рассказал?
Билл молчал. — Так ты говоришь, вы будете жить в Монтерее. Ты,
значит, не собираешься привести сюда жену? Ты не хочешь жить в этом
доме и обрабатывать эту землю?
Билл покачал головой. — Ты чего — то стыдишься, Билл? — Нет, сэр,
— ответил Билл. — Я ничего не стыжусь. Просто я никогда не любил
говорить о своих делах.
— А тебе не кажется, что это в некотором роде и наше дело, Билл? —
вспыхнул Джон. — Ты член нашей семьи. Твои дети будут нашими внуками.
— Мэй выросла в городе, — перебил его Билл.В Монтерее живут все ее
подруги… Ну эти… с которыми она училась в школе. Ей не нравится у
нас, здесь и жизни-то никакой нет.
— Понимаю.
— Ну и когда она сказала, что хочет жить в городе, я купил себе
долю в фордовском агентстве. Я ведь давно уже хочу заняться бизнесом.
Джон медленно наклонил голову. Первая вспышка гнева понемногу
остывала.
— И ты думаешь, она не согласится жить в этом доме, Билл? Здесь
так просторно. Если она захочет, мы могли бы переделать вам любую часть
дома.
— Да ведь ей не нравится жить в деревне. В Монтерее все ее
подруги.
Уилла слушала, плотно сжав губы. — Посмотри на отца, Билл! —
приказала она.
Джон резко поднял голову и печально усмехнулся. — Ничего, я думаю,
все будет в порядке. У вас много денег? — Ну еще бы! Конечно, много. И
знаешь что, отец? Дом у нас будет великоват, то есть для двоих он
велик. Мы посоветовались и решили, что, может быть, вы с мамой захотите
к нам переехать.
Джон все еще улыбался с учтивой серьезностью. — А что же станет с
этим домом и с фермой? — О, мы и об этом думали. Вы могли бы продать
все это и получить столько, что вам хватило бы на всю жизнь в городе до
самого конца. Я бы за неделю продал для тебя этот участок.
Джон вздохнул и откинулся на подушки кресла.
Заговорила Уилла. — Если бы я была уверена, что ты заплачешь,
Билл, я бы отколотила тебя палкой.
Джон зажег трубку и примял табак. — Ты не сможешь уйти надолго, —
сказал он мягко. В один прекрасный день ты затоскуешь по дому и ничего
не сможешь с собой сделать. Ты прирос к этому месту. Когда у тебя будут
дети, ты поймешь, что они могут расти только здесь и больше нигде. Ты
можешь уйти ненадолго, но там не останешься. Пока ты живешь в городе,
Билл, мы будем ждать тебя здесь, подбеливать дом, подстригать сад, вот
и все. Ты вернешься. Твои дети будут играть у водонапорной башни. Мы
подождем. Мой отец умер, мечтая о детях. — Он застенчиво улыбнулся. Я
чуть было не забыл об этом.
— Ох, как бы я его избила, — пробормотала Уилла.
Билл смущенно вышел из комнаты. — Он вернется, — еще раз повторил
Джон. — Конечно, — угрюмо согласилась жена.
Джон вздернул голову и подозрительно на нее покосился. — Ты ведь и
правда так думаешь, Уилла? Ты не говоришь мне это просто так? А то я
почувствую себя стариком.
— Конечно, правда. Что же я, по — твоему, болтаю что попало?
В конце лета Билл женился и сразу переехал в Монтерей, в свой
новый, оштукатуренный дом. Осенью на Джона вновь напало беспокойство,
точно такое же, как перед рождением Билла. Он заново побелил дом, хотя
в этом не было особой нужды. Он то и дело немилосердно стриг кусты в
саду.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Райские пастбища

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Джон Стейнбек: Райские пастбища

слежки, так как «службисты», которые должны были постоянно за ним
наблюдать, не могли обойтись без него ни в одной сколько — нибудь
важной экскурсии. Его всегда и всюду приглашали, поскольку никому не
хотелось следить за ним, оставшись в одиночестве.
Такаши нанес Службе смертельный удар, когда попросил (он
догадывался о существовании организации) принять и его туда же.
— Не представляю себе, как же мы можем тебя взять, — дружески
объяснял ему Робби. — Понимаешь, ты же японец, а мы ненавидим японцев.
Такаши чуть не расплакался. — Я родился здесь, как и вы все! —
причал он. Я такой же американец, как вы, да!
Робби глубоко задумался. Ему вовсе не хотелось быть жестоким по
отношению к Такаши. Потом лицо его прояснилось.
— Скажи, ты по-японски говоришь? — спросил он.
— Конечно, говорю совсем неплохо.
— Ну, тогда ты можешь быть нашим переводчиком и расшифровывать
секретные донесения.
Такаши просиял от удовольствия. — Вот здорово! — воскликнул он
радостно. — Если хотите, мы даже будем выслеживать моего старика.
На этом все и кончилось. Кроме мистера Като, не с кем стало
воевать, а мистер Като был человек нервный и чуть что, пулял из ружья.
Прошли День всех святых и День благодарения. Робби оказывал на
сверстников заметное влияние, которое выражалось как в росте их
лексических познаний, так и в явной ненависти к ботинкам и к любой
приличной одежде. Хотя Робби и не осознавал этого, он установил в школе
свой стиль — не то, чтобы новый, но все же более суровый, чем раньше.
Носить приличную одежду считалось недостойным мужчины, мало того, это
рассматривалось как оскорбление Робби.
Как — то в пятницу, днем, Робби написал четырнадцать записок и
тайно передал их на школьном дворе четырнадцати своим знакомым
мальчуганам. Все записки были одинакового содержания. В них говорилось:
«Индейцы взяли в плен през. С. Ш. и собираются сжечь его живьем,
привязав к столбу возле моего дома завтра в десять часов утра.
Пробирайтесь к нашему нижнему огороду и пролайте по — лисьи. Я выйду и
поведу вас спасать его».
Вот уже несколько месяцев мисс Морган собиралась навестить
Джуниуса Молтби. Ее интерес подогревали ходившие о нем рассказы, а
также удивительные познания его сына. То и дело кто — нибудь из ребят
делился очередной потрясающей новостью. Например, один мальчуган,
слывший последним дурачком, рассказал ей, что Хенгист и Хорса захватили Британию. Под
ее нажимом он признался «по секрету», что получил эту информацию от
Джуниуса Молтби. Давняя легенда о козе так развеселила учительницу, что
она записала ее и послала в журнал, но журнал не стал ее печатать. Не
раз и не два собиралась она нанести визит Джуниусу Молтби.
И вот однажды декабрьским утром, в субботу, мисс Морган проснулась
с четким желанием осуществить наконец свое намерение. Солнце ярко
сияло. Она позавтракала, надела вельветовую юбку и ботинки, в которых
обычно совершала прогулки, и вышла из дому. Во дворе она побеседовала с
собаками, попыталась их уговорить пойти с ней, но в ответ они только
повиляли хвостами и снова улеглись на солнышке.
Ферма Молтби располагалась в двух милях в небольшом каньоне,
носившем название Гато Амарильо. Вдоль дороги бежал ручеек, под ольхой
буйно разросся щитовник. В каньоне было довольно прохладно, — солнце
еще не вышло из — за гор. На секунду мисс Морган показалось, что она
слышит впереди шаги и голоса, но, быстрым шагом дойдя до поворота, она
никого не обнаружила. Тем не менее в кустах, росших у дороги, все время
слышалось таинственное шуршание.
Хотя мисс Морган ни разу здесь не бывала, она сразу поняла, что
это владения Молтби. Забор устало склонился к земле под тяжестью
ежевики. Фруктовые деревья широко распростерли свои голые ветви. Лозы
дикой куманики карабкались по стволам яблонь; белки и кролики
выскакивали прямо у нее из — под ног и спасались бегством. Стая диких
голубей, испуганная ее приближением, взмыла вверх, со свистом рассекая
крыльями воздух.
Компания голубых соек, собравшись в ветвях высокой дикой груши,
пронзительными голосами обсуждала какие то свои проблемы, создавая
немыслимую какофонию. Под вязом, одетым в мохнатую шубу инея, мисс
Морган разглядела заросшую мхом крышу дома Молтби. Здесь царила тишина.
Можно было подумать, что тут уже лет сто никто не живет. «Как все
запущено! — подумала она. И в то же время как все прелестно и
естественно!» Она прошла во двор. Калитка держалась на одной петле. От
дождя постройки стали серыми, а по стенам, похожие на пальцы огромной
руки, вились дикие ползучие растения. Мисс Морган завернула за угол
дома и замерла с открытым от изумления ртом. По спине у нее пробежали
мурашки. Посредине двора стоял толстый столб. К атому столбу был
привязан какой — то старый оборванец. Другой человек, поменьше и
помоложе, и еще более оборванный, складывал у ног пленника кучу
хвороста. Мисс Морган похолодела. Она решила спрятаться за угол дома.
«Этого не может быть, — уговаривала она себя. — Это сон. Этого
просто быть не может».
И тут она услышала, что эти двое беседуют самым дружелюбным
образом.
— Скоро десять, — сказал палач.
Пленник ответил; — Да, только, пожалуйста, когда станешь разводить
костер, будь поосторожней. Убедись сначала, что они уже тут.
Мисс Морган чуть не вскрикнула от облегчения. Немного помедлив,
она подошла к столбу поближе. Тот, который не был привязан, обернулся и
увидел ее. Какое — то мгновение он стоял с несколько смущенным видом,
но тут же справился с собой и поклонился. И когда этот человек, одетый
в лохмотья, заросший густой нечесаной бородой, поклонился ей, это
выглядело и смешно, и как-то по-особому мило.
— Я учительница, — едва переводя дыхание, представилась мисс
Морган. — Я тут просто гуляла и увидела ваш дом. На минуту мне
показалось, что это аутодафе всерьез.
Джуниус улыбнулся. — Конечно, всерьез. Вы даже представить себе не
можете, насколько все это серьезно. Я подумал было, что и вы пришли его

спасать. Его спасут ровно в десять.
Дикий лисий лай, донесшийся издалека, разорвал тишину. — Грядет
освобождение, — продолжал Джуниус. Извините меня, пожалуйста… мисс
Морган, так ведь? Я Джуниус Молтби, а этого джентльмена зовут обычно
Джекобом Штутцем Но сегодня он президент Соединенных Штатов, индейцы
взяли его в плен и собираются предать смертной казни на костре. Сперва
мы думали, что он будет госпожой Гунивер, но, даже несмотря на
свой костюм, он все — таки больше похож на президента, чем на Гунивер,
вы не находите? К тому же он отказался надеть юбку.
— Юбки эти какие — то дурацкие, — добродушно заметил президент.
Мисс Морган рассмеялась.
— Можно мне посмотреть, как его освободят, мистер Молтби? — Я не
мистер Молтби, в настоящий момент я представляю собой целых триста
индейцев.
Снова послышался лисий лай. — Сойдите с тропинки, — сказал «триста
индейцев».Вас могут принять за индейца и зарезать.
Он бросил взгляд на ручей. Ветка ивы отчаянно раскачивалась.
Джуниус чиркнул спичкой по брюкам и поджег хворост. Едва вспыхнул
огонь, обступавшие дом ивы словно разорвались на куски. Мальчишки,
выскочив из зарослей, кинулись в атаку. Их вооружение и амуниция были
пестрыми, как у французов, идущих штурмовать Бастилию. И как только
языки пламени взметнулись вверх, дабы поглотить несчастного президента,
костер яростно разметали во все стороны. Спасители трясущимися руками
развязали веревки, и вот наконец Джекоб Штутц предстал перед ними,
свободный и счастливый. Затем последовала церемония не менее
впечатляющая, чем сама боевая операция по спасению президента. Мальчики
выстроились для приветствия, а президент обошел строй и приколол на
грудь каждому свинцовый жетон, на котором было нацарапано слово
«ГЕРОЙ». На этом игра завершилась.
— В следующую субботу мы повесим негодяев, пытавшихся осуществить
этот подлый замысел, — заявил Робби.
— Почему не сейчас? Повесим их прямо сейчас! — завопило войско.
— О, нет, мои солдаты. У нас еще много дел. Нам нужно соорудить
виселицу. — Он повернулся к отцу. — Думаю, нам придется вздернуть вас
обоих, — сказал он. Потом он алчно посмотрел на мисс Морган, но секунду
спустя неохотно отвел глаза в сторону.
В жизни мисс Морган это был, пожалуй, самый приятный день. Хотя ей
и выделили почетное место на суку платана, ребята перестали смотреть на
нее как на учительницу.
— Будет лучше, если вы снимете туфли, — предложил Робби, и она
действительно обнаружила, что куда приятней снять туфли и болтать в
воде босыми ногами.
В этот раз Джуниус рассказывал об индейцах — людоедах с Алеутских
островов. Поведал он и о том, как наемники восстали против Карфагена.
Он красочно описал лакедемонян, которые тщательно причесывались, прежде
чем погибнуть в бою при Фермопилах. Он объяснил, откуда произошли
макароны, а о том, как открыли медь, он рассказывал так, будто сам
присутствовал при этом. И наконец, когда непреклонный Джекоб стал
возражать против его трактовки первородного греха и между ними
вспыхнула небольшая ссора, мальчики стали собираться домой. Мисс Морган
позволила им обогнать ее — ей хотелось спокойно, наедине с собой
поразмыслить об этом странном джентльмене.
Каждый год и учителя, и ученики с одинаковым ужасом ожидали дня,
когда школу должны были посетить члены попечительского совета. Это был
напряженный день. Уроки проходили нервно. Каждая ошибка казалась
преступлением. И никогда дети не делали столько немыслимых ошибок, и
учителя никогда так не трепали себе нервы, как в этот день.
Попечительский совет Райских Пастбищ посетил школу пятнадцатого
декабря, днем. Сразу же после ленча члены совета с мрачным, прямо —
таки похоронным, хотя и несколько смущенным видом вошли в класс. Первым
шел Джон Уайтсайд, секретарь совета, пожилой седовласый человек. К
образованию он относился спокойно, что не раз вызывало критику в его
адрес. За ним шел Пэт Хамберт. Пэта выбрали в совет, потому что он сам
этого хотел. Он был одиноким человеком и не умел ни с кем сдружиться,
но использовал любую возможность побыть в обществе. Он был одет в
нелепый, негнущийся костюм, как статуя Линкольна в Вашингтоне. За ними
с унылым видом следовал Т. Б. Аллен. Поскольку Аллен был единственным
торговцем в долине, место в совете принадлежало ему по праву. Следом
шествовал Реймонд Бэкс, большой, веселый, краснолицый человек. Завершал
процессию Берт Мэнро, только что избранный членом совета. Это был его
первый визит в школу, поэтому, следуя за другими членами совета, он
несколько напоминал овцу.
Когда члены совета заняли свои места, вошли их жены и
расположились на стульях в другом конце класса, за спинами детей.
Ученики смущенно ерзали. Они чувствовали себя, как солдаты, попавшие в
окружение: все пути к бегству, если бы они вздумали бежать, были
отрезаны. Обернувшись (точнее, извернувшись ужом), дети видели, как
дамы, чинно сидящие сзади, улыбаются им самым доброжелательным образом.
От их внимания не ускользнул и большой бумажный сверток, который
держала на коленях миссис Мэнро.
Уроки начались. Мисс Морган с принужденной улыбкой приветствовала
попечительский совет школы.
Джентльмены, — сказала она, — занятия будут идти как всегда, без
малейших поблажек. Думаю, вам как официальным лицам будет интересно
увидеть обычный день нашей школы.
Потом она пожалела об этих словах. Ни разу в жизни она не видела
таких бестолковых детей. Те, кому удавалось выдавить из себя хоть
несколько слов, делали при этом несусветные ошибки. Читая, они
запинались на каждом слове. Члены совета пытались сохранить
достоинство, однако многие не могли сдержать смущенную улыбку. На лбу
мисс Морган выступили капельки пота. Она уже представила себе, как
разгневанные члены совета снимают ее с должности. Дамы в задних рядах
напряженно улыбались. Время шло. Когда с грехом пополам ей удалось
закончить урок арифметики, точнее — пародию на урок арифметики, — Джон
Уайтсайд встал.
— Благодарю вас, мисс Морган, — сказал он. — С вашего позволения я
скажу детям несколько слов, а потом вы их отпустите. За час,
проведенный в нашем присутствии, они заслужили вознаграждение.
Учительница облегченно вздохнула. — Значит, вы понимаете, что они
отвечали хуже, чем обычно? Как я рада.
Джон Уайтсайд улыбнулся. Сколько таких вот молодых взволнованных
учительниц перевидал он на своем веку.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Райские пастбища

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Джон Стейнбек: Райские пастбища

— Урожаи маловаты, — говорил он Берту Мэнро. Запустил я участок. Я
мог бы собирать куда больше.
— Это верно, — согласился Берт. — Все могли бы собирать больше. Я
всегда удивлялся, почему ты не заведешь овец. Мне кажется, твои холмы
прокормили бы целую отару.
— При отце у нас была отара. Ох, и давно это было. Но я же говорю,
я запустил участок. Кустарник очень разросся.
— А ты его выжги, — посоветовал Берт. — Если осенью ты сожжешь
кустарник, к весне у тебя будет отличное пастбище.
— Недурная идея. Но кусты доходят чуть не до самого дома. Мне
понадобится много помощников.
— Ну что ж, я помогу тебе, и Джимми захвачу. У тебя двое
работников, да ты сам, получается пятеро. Если мы начнем с утра, в
безветренную погоду, да еще после небольшого дождика, никакой опасности
не будет.
Осень наступила рано. В октябре растущие по берегам ручьев ивы
пламенели желто-красной листвой. Высоко высоко, почти невидные глазу,
летели на юг большие стаи уток, а на задних дворах прирученные кряквы
хлопали крыльями, вытягивали шеи и жалобно кричали. Черные дрозды
кружили над полями, следуя за вожаком. В воздухе уже чувствовался
легкий морозец. Джона Уайтсайда тревожила наступающая зима. Он с утра
до вечера работал в саду, помогал подстригать деревья.
Проснувшись однажды ночью, он услышал шепот дождика на крыше,
негромкие всплески в саду.
— Ты не спишь, Уилла? — спросил он тихо.
— Нет, конечно.
— Первый дождь. Мне хотелось, чтобы ты его услышала.
— Я слышу его с самого начала, — гордо ответила она. — Ты
пропустил самое лучшее — бурю. Ты храпел.
— Да, но он ненадолго. Первый дождик смоет пыль, и все тут.
Утром взошло солнце, и напоенный влагой воздух весь заискрился в
его лучах. Солнечный свет был ослепителен, как хрусталь. Не успели они
окончить завтрак, как Берт Мэнро и его сын Джимми протопали по заднему
крыльцу и ввалились в кухню.
— Привет, миссис Уайтсайд! Привет, Джон1 Я подумал, что сейчас
самое время подпалить этот кустарник. Нынче ночью прошел славный
дождик.
— А что, недурная мысль. Садись, выпей кофе.
— Мы только что позавтракали, Джон. Сыт по горло.
— А ты, Джимми? Налить тебе чашечку?
— Сыт по горло, — ответил Джимми.
— Ну что ж, тогда начнем, пока трава не подсохла.
Рядом с кухонной дверью была наклонная дверца, ведущая в
подвальное помещение. Джон спустился туда и через минуту вернулся с
бидоном керосина. Когда из сада пришли двое работников, Джон роздал
всем мужчинам мокрые рогожные мешки.
— Ветра нет, — сказал Берт. — Сейчас самое время. Начинай прямо
отсюда, Джон! Мы будем держаться между огнем и домом до тех пор, пока
не выжжем широкую полосу. Рисковать не стоит.
Джон воткнул политый керосином факел в густые заросли кустарника и
прочертил вдоль их края огненную полосу. Кустарник яростно затрещал и
защелкал. Пламя побежало по земле, подхватывая смолистые стебли.
Двигаясь вслед за огнем, мужчины медленно поднимались по крутому склону
невысокого холма.
— Хватит, пожалуй! — крикнул Берт. — Я бы начал уже поджигать с
верхнего края.
Берт и Джимми зашагали вверх, огибая заросли кустарника. В эту
минуту налетел осенний ветерок. Закрутив сухие листья, вихрь заплясал
вниз по склону, извиваясь и кренясь в разные стороны, словно маленький
смерч. Вот он игриво метнулся к огню, подхватил рой искр и тлеющих
угольков и швырнул их в сторону дома. И тут же сник, словно наскучила
ему эта игра. Берт и Джимми уже бежали назад. Все пятеро принялись
осматривать землю и затаптывать каждую искорку.
— Хорошо, что вовремя заметили, — сказал Джон. От такого пустяка
весь дом мог сгореть.
Берт и Джимми снова обогнули кустарник и подожгли его с верхнего
конца. Джон и оба работника двигались вверх по склону, держась между
огнем и домом. Воздух стал густым и плотным от дыма. Через четверть
часа был выжжен почти весь кустарник. Внезапно откуда — то со стороны
дома донесся пронзительный крик. Дом был еле виден из-за дыма. Пятеро
мужчин все разом повернули и кинулись бежать. Когда дым поредел, они
увидели, что из верхнего окна валят густые серые клубы.
Навстречу им по выжженной земле неслась обезумевшая Уилла. Джон,
поравнявшись с ней, остановился.
— Я услышала шум в подвале, — крикнула она. — Открыла дверь, что
ведет в подвал из кухни, и… Теперь весь дом в огне.
К ним подскочили Берт и Джимми. — Шланги у водокачки есть? —
закричал Берт.
Джон с трудом оторвал взгляд от горящего дома. — Не знаю, — с
сомнением ответил он.
Берт взял его за руку. — Скорее! Чего ты стоишь? Можно еще кое-что
спасти. Хоть часть мебели вынесем.
Джон высвободил руку и поплелся вниз по склону. — По-моему, уже
ничего не надо спасать, — сказал он. — Ты с ума сошел! — заорал Берт.
Он кинулся к водонапорной башне и стал метаться там в поисках
шлангов.
Из окон вовсю рвался дым и огонь. Из середины здания доносился шум
ожесточенной битвы: старый дом сражался за свою жизнь.
К Джону подошел работник. — Если бы хоть то окно было закрыто,
можно было бы попробовать, — проговорил он виновато. — Уж больно он
сухой, этот дом. Тяга прямо как в печке.
Джон подошел к поленнице и сел на козлы для пилки дров. Уилла
заглянула ему в лицо и застыла с ним рядом, Теперь уже дымились внешние
стены, и дом ревел словно буря.
И тут случилось нечто удивительное и очень жестокое. Боковая стена
упала, словно кулиса, и они увидели в двенадцати футах над землей
совершенно не тронутую огнем гостиную. На их глазах по комнате

полоснули огненные языки. Кожаные кресла дрожали и съеживались от жары,
как живые. Лопались стекла на картинах, гравюры превращались в
обуглившиеся лохмотья. Им видна была висевшая над камином большая
черная пенковая трубка. Затем пламя закрыло собой квадрат комнаты, и
все исчезло. Тяжелая шиферная крыша рухнула, дробя своей тяжестью пол и
стены, и весь дом превратился в бесформенный исполинский костер.
Вернулся Берт и беспомощно остановился рядом с Джоном. — Это,
наверно, от того вихря, — сказал он. — Какая нибудь искорка, наверно,
залетела в подвал и попала в каменноугольный деготь. Да, сэр, это,
наверно, от дегтя.
Джон взглянул на него и улыбнулся испуганно и в го же время с
иронией.
— Да, наверное, от дегтя, — повторил он.
Теперь, когда победа осталась за огнем, дом горел спокойно, пламя
все разрасталось, и весь этот пылающий массив высоко вздымался в
воздух. На дом это было уже совсем не похоже. Джон Уайтсайд встал с
козел, расправил плечи и вздохнул.
На секунду его взгляд задержался на какой — то точке огня, в
пятнадцати футах над землей, там, где раньше была гостиная.
— Ну, вот и конец, — сказал он. — Думаю, я теперь знаю, что
чувствует душа, когда тело закапывают в землю. Пойдем к тебе, Берт. Я
хочу позвонить Биллу. Может быть, у него найдется комната для нас.
— А почему бы вам не пожить у нас? У нас места хватит.
— Нет, мы поедем к Биллу.
Джон еще раз окинул взглядом пылающую груду. Уилла потянулась,
чтобы взять его за руку, но отдернута ее, не коснувшись его. Джон
заметил ее движение и улыбнулся ей.
— Жаль, что мне не удалось спасти мою трубку, сказал он.
Тут Берт заговорил быстро и возбужденно. — Да, сэр, в жизни я не
видел такой трубки. Есть трубки в музеях, но и те не такого цвета. Эту
трубку, должно быть, долго обкуривали.
— Это верно, — согласился Джон. — Очень долго. И знаешь, она и на
вкус была хороша.

XII

В два часа дня от стоянки в Монтерее отъехал туристический
автобус. Он отправлялся в широко разрекламированное турне, именуемое
Семнадцатимильным. Туристы глазели из окон на роскошные дома богачей.
Туристы таращились сквозь пыльные стекла и чувствовали себя довольно
неловко. Они казались себе соглядатаями, правда, привилегированными, но
все — таки соглядатаями. Автобус медленно проехал через город Кармел и
пополз по склону холма к коричневому зданию миссии Кармело, увенчанному
полукруглым куполом. Шофер, молодой парень, отвел автобус на обочину и
уселся поудобнее. Пассажиров тем временем повели на экскурсию в темную
старинную церковь.
За время экскурсии кое — кто успел перезнакомиться, и лед, как
говорится, был сломан.
— Слышали? — сказал один из туристов, на вид человек
состоятельный. — Гид говорит, эта церковь построена как корабль,
настоящий корабль с каменным килем и корпусом, глубоко погруженными в
землю. Это на случай землетрясений… Представляете, как корабль в
бурю, да? Только все это без толку.
Сидевший позади молодой священник с гладким розовым лицом, очень
гордый своей новенькой саржевой сутаной, ответил:
— Ну, не сказал бы. Ведь землетрясения тут бывали, и не раз, а
миссия до сих пор стоит, а ведь она построена из простой глины.
Тут в разговор вмешался кряжистый, с беспокойными глазами старик.
— Любопытные вещи творятся на свете, — сказал он. У меня в прошлом году
умерла жена. Мы с ней пятьдесят лет прожили. — Он огляделся, смущенно
улыбаясь и, видимо, ожидая, что кто-нибудь поддержит разговор. Он
совсем забыл про любопытные вещи, о которых собирался рассказать своим
спутникам.
Молодожены, совершающие свадебное путешествие, сидели, обнявшись.
Молодая очень смущалась, но наконец, преодолев застенчивость,
пробормотала:
— Интересно, куда мы сейчас поедем?
Автобус медленно двигался по долине Кармел — мимо садов, где росли
артишоки, мимо отвесных красных окал, испещренных зелеными прожилками
ползучих растений. День клонился к вечеру, и солнце опускалось туда,
где за линией горизонта лежало море. Сначала дорога шла вдоль реки
Кармел, потом свернула в сторону и стала взбираться по склону холма, а
дальше пошла по узкому гребню хребта. Здесь автобус резко сбавил
скорость и съехал с дороги, раза четыре дернулся взад — вперед, после
чего, наконец, развернулся и затормозил. Шофер заглушил мотор и
обратился к пассажирам.
— Вот досюда мы вас довозим, а дальше можете, если желаете,
прогуляться пешкам. Мне хотелось бы немного передохнуть перед обратной
дорогой. Так что прошу…
Пассажиры стали выбираться из автобуса, разминали затекшие от
долгого сидения ноги. Многие поднялись на вершину хребта, откуда
открывался вид на Райские Пастбища. Лучи заходящего солнца наполняли
воздух золотистой дымкой. Перед ними лежала долина, расчерченная на
зеленые квадратики садов, на желтые квадратики полей, где зрела
пшеница, и темно-лиловые квадратики свежевспаханной земли. Крепкие,
добротные фермерские дома утопали в садах. Дым очагов тянулся к небу и
плыл в воздухе пока его не уносил горный ветер. В долине паслись коровы
и было слышно, как позвякивали их колокольчики. Где — то далеко лаяла
собака, и ее лай казался не громче шепота. У подножия отвесного склона
сбилась в кучу небольшая отара овец.
— Это место называется Лас Пастурас дель Сиело, а по — нашему —
Райские Пастбища, — сказал шофер. — Овощи тут хорошо растут, фрукты,
виноград… Вообще все поспевает раньше, чем везде.
Пассажиры пристально смотрели вниз, на долину, лежащую у их ног.
Один из пассажиров, судя по виду, преуспевающий бизнесмен, вдруг
заговорил, и в его голосе зазвучало нечто пророческое.
— Вот что я вам скажу, и сдается мне, я прав: в один прекрасный
день в этой долине понастроят больших каменных домов, разобьют парки,
площадки для гольфа и поставят вокруг железную ограду с большими
воротами. Богатые люди — вот кто будет здесь жить. Люди, которые устали
от работы, устали от города, люди, которые нажили состояние и ищут
тихую заводь, чтобы отдохнуть и пожить в свое удовольствие. Были бы у
меня деньги, я бы сам все это скупил. Придержал бы эту землю, разбил на

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30