Рубрики: ФАНТАСТИКА

фентези, фантастика, фантастические повести

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

— А что это такое: полная «пустышка»? — спрашивает Дик. — Просто
«пустышку» я знаю, а вот что такое полная? Первый раз слышу.
Я ему объяснил. Он головой покачал, губами почмокал.
— Да, — говорит. — Это интересно. Это, — говорит, — что-то новенькое.
А с кем ты ходил? С русским?
— Да, — отвечаю. — С Кириллом и с Тендером. Знаешь, наш лаборант.
— Намучился с ними, наверное…
— Ничего подобного. Вполне прилично держались ребята. Особенно
Кирилл. Прирожденный сталкер, — говорю. — Ему бы опыта побольше,
торопливость с него эту ребячью сбить, я бы с ним каждый день в Зону
ходил.
— И каждую ночь? — спрашивает он с пьяным смешком.
— Ты это брось, — говорю. — Шутки шутками…
— Знаю, — говорит он. — Шутки шутками, а за такое можно и схлопотать.
Считай, что я тебе должен две плюхи…
— Кому две плюхи? — встрепенулся Гуталин. — Который здесь?
Схватили мы его за руки, еле усадили. Дик ему сигарету в зубы вставил
и зажигалку поднес. Успокоили. А народу тем временем все прибавляется.
Стойку уже облепили, многие столики заняты. Эрнест своих девок кликнул,
бегают они, разносят кому что: кому пива, кому коктейлей, кому чистого. Я
смотрю, последнее время в городе много незнакомых появилось, все больше
какие-то молокососы в пестрых шарфах до полу. Я сказал об этом Дику. Дик
кивнул.
— А как же, — говорит. — Начинается большое строительство. Институт
три новых здания закладывает, а кроме того, Зону собираются стеной
огородить от кладбища до старого ранчо. Хорошие времена для сталкеров
кончаются…
— А когда они у сталкеров были? — говорю. А сам думаю: «Вот тебе и
на, что еще за новости? Значит, теперь не подработаешь. Ну что ж, может,
это и к лучшему, соблазна меньше. Буду ходить в Зону днем, как порядочный,
— деньги, конечно, не те, но зато куда безопаснее: «галоша», спецкостюм,
то-се, и на патрулей наплевать… Прожить можно и на зарплату, а выпивать
буду на премиальные». И такая меня тоска взяла! Опять каждый грош считать:
это можно себе позволить, это нельзя себе позволить, Гуте на любую тряпку
копи, в бар не ходи, ходи в кино… И серо все, серо. Каждый день серо, и
каждый вечер, и каждую ночь.
Сижу я так, думаю, а Дик над ухом гудит:
— Вчера в гостинице зашел я в бар принять ночной колпачок, сидят
какие-то новые. Сразу они мне не понравились. Подсаживается один ко мне и
заводит разговор издалека, дает понять, что он меня знает, знает, кто я,
где работаю, и намекает, что готов хорошо оплачивать разнообразные
услуги…
— Шпик, — говорю я. Не очень мне интересно было это, шпиков я здесь
навидался и разговоров насчет услуг наслышался.
— Нет, милый мой, не шпик. Ты послушай. Я немножко с ним побеседовал,
осторожно, конечно, дурачка такого состроил. Его интересуют кое-какие
предметы в Зоне, и при этом предметы серьезные. Аккумуляторы, «зуда»,
«черные брызги» и прочая бижутерия ему не нужна. А на то, что ему нужно,
он только намекал.
— Так что же ему нужно? — спрашиваю я.
— «Ведьмин студень», как я понял, — говорит Дик и странно как-то на
меня смотрит.
— Ах, «ведьмин студень» ему нужен! — говорю я. — А «смерть-лампа»
ему, случайно, не нужна?
— Я его тоже так спросил.
— Ну?
— Представь себе, нужна.
— Да? — говорю я. — Ну так пусть сам и добывает все это. Это же раз
плюнуть! «Ведьмина студня» вон полные подвалы, бери ведро да зачерпывай.
Похороны за свой счет.
Дик молчит, смотрит на меня исподлобья и даже не улыбается. Что за
черт, нанять он меня хочет, что ли? И тут до меня дошло.
— Подожди, — говорю. — Кто же это такой был? «Студень» запрещено даже
в институте изучать…
— Правильно, — говорит Дик неторопливо, а сам все на меня смотрит. —
Исследования, представляющие потенциальную опасность для человечества.
Понял теперь, кто это?
Ничего я не понимал.
— Пришельцы, что ли? — говорю.
Он расхохотался, похлопал меня по руке и говорит:
— Давай-ка лучше выпьем, простая ты душа!
— Давай, — говорю, но злюсь. Тоже мне нашли себе простую душу, сукины
дети! — Эй, — говорю, — Гуталин! Хватит спать, давай выпьем.
Нет, спит Гуталин. Положил свою черную ряшку на черный столик и спит,
руки до полу свесил. Выпили мы с Диком без Гуталина.
— Ну ладно, — говорю. — Простая я там душа или сложная, а про этого
типа я бы тут же донес куда следует. Уж на что я не люблю полицию, а сам
бы пошел и донес.
— Угу, — говорит Дик. — А тебя бы в полиции спросили: а почему,
собственно, оный тип именно к вам обратился? А?
Я помотал головой:
— Все равно. Ты, толстый боров, в городе третий год, а в Зоне ни разу
не был, «ведьмин студень» только в кино видел, а посмотрел бы ты его в
натуре, да что он с человеком делает, ты бы тут же и обгадился. Это,
милок, страшная штука, ее из Зоны выносить нельзя… Сам знаешь, сталкеры
— люди грубые, им только капусту подавай, да побольше, но на такое даже
покойный Слизняк не пошел бы. Стервятник Барбридж на такое не пойдет… Я
даже представить себе боюсь, кому и для чего «ведьмин студень» может
понадобиться…
— Что ж, — говорит Дик. — Все это правильно. Только мне, понимаешь,
не хочется, чтобы в одно прекрасное утро нашли меня в постельке
покончившего жизнь самоубийством. Я не сталкер, однако человек тоже грубый
и деловой, и жить, понимаешь, люблю. Давно живу, привык уже…
Тут Эрнест вдруг заорал из-за стойки:
— Господин Нунан! Вас к телефону!
— Вот дьявол, — говорит Дик злобно. — Опять, наверное, рекламация.
Везде найдут. Извини, — говорит, — Рэд.

Встает он и уходит к телефону. А я остаюсь с Гуталином и с бутылкой,
и поскольку от Гуталина проку никакого нет, то принимаюсь я за бутылку
вплотную. Черт бы побрал эту Зону, нигде от нее спасения нет. Куда ни
пойдешь, с кем ни заговоришь — Зона, Зона, Зона… Хорошо, конечно,
Кириллу рассуждать, что из Зоны проистечет вечный мир и благорастворение
воздухов. Кирилл хороший парень, никто его дураком не назовет, наоборот,
умница, но ведь он же о жизни ни черта не знает. Он же представить себе не
может, сколько всякой сволочи крутится вокруг Зоны. Вот теперь,
пожалуйста: «ведьмин студень» кому-то понадобился. Нет, Гуталин хоть и
пропойца, хоть и психованный он на религиозной почве, но иногда
подумаешь-подумаешь, да и скажешь: может, действительно оставить дьяволово
дьяволу? Не тронь дерьмо…
Тут усаживается на место Дика какой-то сопляк в пестром шарфе.
— Господин Шухарт? — спрашивает.
— Ну? — говорю.
— Меня зовут Креон, — говорит. — Я с Мальты.
— Ну, — говорю. — И как там у вас на Мальте?
— У нас на Мальте неплохо, но я не об этом. Меня к вам направил
Эрнест.
Так, думаю. Сволочь все-таки этот Эрнест. Ни жалости в нем нет,
ничего. Вот сидит парнишка смугленький, чистенький, красавчик, не брился
поди еще ни разу и девку еще ни разу не целовал, а Эрнесту все равно, ему
бы только побольше народу в Зону загнать, один из трех с хабаром вернется
— уже капуста…
— Ну и как поживает старина Эрнест? — спрашиваю.
Он оглянулся на стойку и говорит:
— По-моему, он неплохо поживает. Я бы с ним поменялся.
— А я бы нет, — говорю. — Выпить хочешь?
— Спасибо, я не пью.
— Ну закури, — говорю.
— Извините, но я и не курю тоже.
— Черт тебя подери! — говорю я ему. — Так зачем тебе тогда деньги?
Он покраснел, перестал улыбаться и негромко так говорит:
— Наверное, — говорит, — это только меня касается, господин Шухарт,
правда ведь?
— Что правда, то правда, — говорю я и наливаю себе на четыре пальца.
В голове, надо сказать, уже немного шумит и в теле этакая приятная
расслабленность: совсем отпустила Зона. — Сейчас я пьян, — говорю. —
Гуляю, как видишь. Ходил в Зону, вернулся живой и с деньгами. Это не часто
бывает, чтобы живой, и уже совсем редко, чтобы с деньгами. Так что давай
отложим серьезный разговор…
Тут он вскакивает, говорит «извините», и я вижу, что вернулся Дик.
Стоит рядом со своим стулом, и по лицу его я понимаю: что-то случилось.
— Ну, — спрашиваю, — опять твои баллоны вакуум не держат?
— Да, — говорит он. — Опять…
Садится, наливает себе, подливает мне, и вижу я, что не в рекламации
дело. На рекламации он, надо сказать, поплевывает, тот еще работничек!
— Давай, — говорит, — выпьем, Рэд. — И, не дожидаясь меня,
опрокидывает залпом всю свою порцию и наливает новую. — Ты знаешь, —
говорит он, — Кирилл Панов умер.
Сквозь хмель я его не сразу понял. Умер там кто-то и умер.
— Что ж, — говорю, — выпьем за упокой души…
Он глянул на меня круглыми глазами, и только тогда я почувствовал,
словно все у меня внутри оборвалось. Помнится, я встал, уперся в
столешницу и смотрю на него сверху вниз.
— Кирилл?!. — А у самого перед глазами серебряная паутина, и снова я
слышу, как она потрескивает, разрываясь. И через это жуткое потрескивание
голос Дика доходит до меня как из другой комнаты:
— Разрыв сердца. В душевой его нашли, голого. Никто ничего не
понимает. Про тебя спрашивали, я сказал, что ты в полном порядке…
— А чего тут не понимать? — говорю. — Зона…
— Ты сядь, — говорит мне Дик. — Сядь и выпей.
— Зона… — повторяю я и не могу остановиться. — Зона… Зона…
Ничего вокруг не вижу, кроме серебряной паутины. Весь бар запутался в
паутине, люди двигаются, а паутина тихонько потрескивает, когда они ее
задевают. А в центре Мальтиец стоит, лицо у него удивленное, детское,
ничего не понимает.
— Малыш, — говорю я ему ласково. — Сколько тебе денег надо? Тысячи
хватит? На! Бери, бери! — сую я ему деньги и уже кричу: — Иди к Эрнесту и
скажи ему, что он сволочь и подонок, не бойся, скажи! Он же трус!.. Скажи
и сейчас же иди на станцию, купи себе билет и прямиком на свою Мальту!
Нигде не задерживайся!..
Не помню, что я там еще кричал. Помню, оказался я перед стойкой,
Эрнест поставил передо мной бокал освежающего и спрашивает:
— Ты сегодня вроде при деньгах?
— Да, — говорю, — при деньгах…
— Может, должок отдашь? Мне завтра налог платить.
И тут я вижу: в кулаке у меня пачка денег. Смотрю я на эту капусту
зеленую и бормочу:
— Надо же, не взял, значит, Креон Мальтийский… Гордый, значит…
Ну, все остальное судьба.
— Что это с тобой? — спрашивает друг Эрни. — Перебрал малость?
— Нет, — говорю. — Я, — говорю, — в полном порядке. Хоть сейчас в
душ.
— Шел бы ты домой, — говорит друг Эрни. — Перебрал ты малость.
— Кирилл умер, — говорю я ему.
— Это который Кирилл? Шелудивый, что ли?
— Сам ты шелудивый, сволочь, — говорю я ему. — Из тысячи таких, как
ты, одного Кирилла не сделать. Паскуда ты, — говорю. — Торгаш вонючий.
Смертью ведь торгуешь, морда. Купил нас всех за зелененькие… Хочешь,
сейчас всю твою лавочку разнесу?
И только я замахнулся как следует, вдруг меня хватают и тащат
куда-то. А я уже ничего не соображаю и соображать не хочу. Ору чего-то,
отбиваюсь, ногами кого-то бью, потом опомнился, сижу в туалетной, весь
мокрый, морда разбита. Смотрю на себя в зеркало и не узнаю, и тик мне
какой-то щеку сводит, никогда этого раньше не было. А из зала шум, трещит
что-то, посуда бьется, девки визжат, и слышу: Гуталин ревет, что твои
гризли: «Покайтесь, паразиты! Где Рыжий? Куда Рыжего дели, чертово
семя?..» И полицейская сирена завывает.
Как она завыла, тут у меня в мозгу все словно хрустальное сделалось.
Все помню, все знаю, все понимаю. И в душе уже больше ничего нет, одна
ледяная злоба. Так, думаю, я тебе сейчас устрою вечерочек! Я тебе покажу,
что такое сталкер, торгаш вонючий! Вытащил я из часового карманчика

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ни лягушек, даже лозняк здесь высох и сгнил. Рэдрик привычно посматривал
по сторонам, но пока все было вроде бы спокойно. Холм медленно
приближался, наполз на низкое еще солнце, потом закрыл всю восточную часть
неба. У камня Рэдрик оглянулся в сторону насыпи. Насыпь была ярко озарена
солнцем, на ней стоял поезд из десятка вагонеток, часть вагонеток
сорвалась с рельсов и лежала на боку, насыпь под ними была покрыта рыжими
потеками высыпавшейся породы. А дальше, в сторону карьера, к северу от
поезда, воздух над рельсами мутно дрожал и переливался, и время от времени
в нем мгновенно вспыхивали и гасли маленькие радуги. Рэдрик посмотрел на
это дрожание, сплюнул почти всухую и отвернулся.
— Дальше, — сказал он, и Артур повернул к нему напряженное лицо. —
Вон тряпье, видишь? Да не туда смотришь! Вон там, правее…
— Да, — сказал Артур.
— Так вот, это был некий Хлюст. Давно был. Он не слушался старших и
теперь лежит там специально для того, чтобы показывать умным людям дорогу.
Возьми два пальца влево от этого Хлюста… Взял? Засек точку? Ну примерно
там, где лозняк чуть погуще… Двигай туда. Пошел!
Теперь они шли параллельно насыпи. С каждым шагом воды под ногами
становилось все меньше, и скоро они шагали уже по сухим пружинистым
кочкам. А на карте здесь везде сплошное болото, подумал Рэдрик. Устарела
карта, давненько Барбридж здесь не бывал, вот она и устарела. Плохо. Оно,
конечно, по сухому идти легче, но лучше уж чтобы здесь было это болото…
Ишь вышагивает, подумал он про Артура. Как по центральному проспекту.
Артур, видимо, приободрился и шел теперь полным шагом. Одну руку он
засунул в карман, а другой весело отмахивал, словно на прогулке. Тогда
Рэдрик пошарил в кармане, выбрал гайку граммов на двадцать и,
прицелившись, запустил ему в голову. Гайка попала Артуру прямо в затылок.
Парень ахнул, обхватил голову руками и, скорчившись, рухнул на сухую
траву. Рэдрик остановился над ним.
— Вот так оно здесь и бывает, Арчи, — сказал он назидательно. — Это
тебе не бульвар, ты здесь со мной не на шпацир вышел.
Артур медленно поднялся. Лицо у него было совершенно белое.
— Все понятно? — спросил Рэдрик.
Артур глотнул и покивал.
— Вот и хорошо. А в следующий раз надаю по зубам. Если жив
останешься. Пошел!
А из паренька мог бы получиться сталкер, думал Рэдрик. Звали бы его,
наверное, Красавчик Арчи. У нас был уже один красавчик, звали его Диксон,
а теперь его зовут Суслик. Единственный сталкер, который попал в
«мясорубку» и все-таки выжил. Повезло. Он-то, чудак, до сих пор думает,
что это его Барбридж из «мясорубки» вытащил. Черта с два! Из «мясорубки»
не вытащишь… Из Зоны он его выволок, это верно. Совершил Барбридж такой
геройский поступок! Только попробовал бы он не выволочь! Эти его штучки
тогда уже всем надоели, и ребята ему сказали в тот раз прямо: один лучше
не возвращайся. А ведь как раз тогда Барбриджа и прозвали Стервятником, до
этого он у нас в Битюках ходил…
Рэдрик вдруг ощутил на левой щеке едва заметный ток воздуха и сейчас
же, еще не успев ни о чем подумать, крикнул:
— Стой!
Он вытянул руку влево. Ток воздуха чувствовался там сильнее. Где-то
между ними и насыпью разлеглась «комариная плешь», а может быть, она шла и
по самой насыпи, не зря же свалились вагонетки. Артур стоял как вкопанный,
он даже не обернулся.
— Возьми правее, — приказал Рэдрик. — Пошел.
Да, неплохой был бы сталкер… Кой черт, жалею я его, что ли? Этого
еще не хватало. А меня кто-нибудь когда-нибудь жалел?.. Вообще-то да,
жалели. Кирилл меня жалел. Дик Нунан меня жалеет. Правда, он, может быть,
не столько меня жалеет, сколько к Гуте прислоняется, но, может быть, и
жалеет, одно другому не помеха у порядочных людей… Только мне вот жалеть
никого не приходится. У меня выбор: или-или… Он впервые с полной
отчетливостью представил себе этот выбор: или этот паренек, или моя
Мартышка. Тут и выбирать нечего, все ясно. Если только чудо возможно,
сказал какой-то голос изнутри, и он с ужасом и ожесточением задавил в себе
этот голос.
Они миновали груду серого тряпья. От Хлюста ничего не осталось,
только лежала поодаль в засохшей траве длинная, насквозь проржавевшая
палка — миноискатель. Тогда многие пользовались миноискателями, покупали
втихаря у армейских интендантов, надеялись на эти штуки как на самого
господа бога, а потом два сталкера подряд за несколько дней погибли с
ними, убитые подземными разрядами. И как отрезало… Кто же все-таки был
этот Хлюст? Стервятник его сюда привел или он сам сюда пришел? И почему их
всех тянуло к этому карьеру? Почему я об этом ничего не слыхал?.. Дьявол,
припекает-то как! И это с утра, а что будет потом?
Артур, который шел шагах в пяти впереди, поднял руку и вытер со лба
пот. Рэдрик покосился на солнце. Солнце было еще невысоко. И тут он вдруг
осознал, что сухая трава под ногами не шуршит, как раньше, а словно бы
поскрипывает, как картофельная мука, и она уже не колючая и жесткая, как
раньше, а мягкая и зыбкая, — она рассыпалась под сапогом, словно лохмотья
копоти. И он увидел четко выдавленные следы Артура и бросился на землю,
крикнув: «Ложись!»
Он упал лицом в траву, и она разлетелась в пыль под его щекой, и он
заскрипел зубами от злости, что так не повезло. Он лежал, стараясь не
двигаться, все еще надеясь, что, может быть, пронесет, хотя и понимал, что
они попались. Жар усиливался, наваливался, обволакивая все тело, как
простыня, смоченная кипятком, глаза залило потом, и Рэдрик запоздало
крикнул Артуру: «Не шевелись! Терпи!». И стал терпеть сам.
И он бы вытерпел, и все обошлось бы тихо-благородно, пропотели бы
только, но не выдержал Артур. То ли не расслышал, что ему крикнул, то ли
перепугался сверх всякой меры, а может быть, разом припекло его еще
сильнее, чем Рэдрика, — во всяком случае управлять собой он перестал и
слепо, с каким-то горловым воплем, кинулся, пригнувшись, куда погнал его
бессмысленный инстинкт — назад, как раз туда, куда бежать уж никак нельзя
было. Рэдрик едва успел приподняться и обеими руками ухватить его за ногу,
и он всем телом грянулся о землю, подняв тучу пепла, взвизгнул
неестественно высоким голосом, лягнул Рэдрика свободной ногой в лицо,
забился и задергался, но Рэдрик, сам уже плохо соображая от боли, наполз
на него, прижимаясь обожженным лицом к кожаной куртке, стремясь задавить,

втереть в землю, обеими руками держа за длинные волосы дергающуюся голову
и бешено колотя носками ботинок и коленями по ногам, по земле, по заду. Он
смутно слышал стоны и мычание, доносившиеся из-под него, и свой
собственный хриплый рев: «Лежи, жаба, лежи, убью…». А сверху на него все
наваливали и наваливали груды раскаленного угля, и уже полыхала на нем
одежда, и трещала, вздуваясь пузырями и лопаясь, кожа на ногах и боках, и
он, уткнувшись лбом в серый пепел, судорожно уминая грудью голову этого
проклятого сопляка, не выдержал и заорал изо всех си л…
Он не помнил, когда все это кончилось. Понял только, что снова может
дышать, что воздух снова стал воздухом, а не раскаленным паром, выжигающим
глотку, и сообразил, что надо спешить, что надо как можно скорее убираться
из-под этой дьявольской жаровни, пока она снова не опустилась на них. Он
сполз с Артура, который лежал совершенно неподвижно, зажал обе его ноги
под мышкой и, помогая себе свободной рукой, пополз вперед, не спуская глаз
с черты, за которой снова начиналась трава, мертвая, сухая, колючая, но
настоящая, — она казалась ему сейчас величайшим обиталищем жизни. Пепел
скрипел на зубах, обожженное лицо то и дело обдавало остатками жара, пот
лил прямо в глаза, наверное, потому, что ни бровей, ни ресниц у него
больше не было. Артур волочился следом, словно нарочно цепляясь своей
проклятой курточкой; горели обваренные руки, а рюкзак при каждом движении
поддавал в обгорелый затылок. От боли и духоты Рэдрик с ужасом подумал,
что совсем обварился и теперь ему не дойти. От этого страха он сильнее
заработал свободным локтем и коленками, только бы доползти, ну еще
немного, давай, Рэд, давай, Рыжий, вот так, вот так, ну еще немного…
Потом он долго лежал, погрузив лицо и руки в холодную ржавую воду, с
наслаждением вдыхая провонявшую гнилью прохладу. Век бы так лежал, но он
заставил себя подняться, стоя на коленях, сбросил рюкзак, на четвереньках
подобрался к Артуру, который все еще неподвижно лежал в шагах тридцати от
болота, и перевернул его на спину. Н-да, красивый был мальчик. Теперь эта
смазливая мордашка казалась черно-серой маской из смеси запекшейся крови и
пепла, и несколько секунд Рэдрик с тупым интересом разглядывал продольные
борозды на этой маске — следы от кочек и камней. Потом он поднялся на
ноги, взял Артура под мышки и потащил к воде. Артур хрипло дышал, время от
времени постанывая. Рэдрик бросил его лицом в самую большую лужу и
повалился рядом, снова переживая наслаждение от мокрой ледяной ласки.
Артур забулькал, завозился, подтянул под себя руки и поднял голову. Глаза
его были вытаращены, он ничего не соображал и жадно хватал ртом воздух,
отплевываясь и кашляя. Потом взгляд его сделался осмысленным и остановился
на Рэдрике.
— Ф-фу-у… — сказал он и помотал лицом, разбрызгивая грязную воду. —
Что это было, мистер Шухарт?
— Смерть это была, — невнятно произнес Рэдрик и закашлялся. Он ощупал
лицо. Было больно. Нос распух, но брови и ресницы, как это ни странно,
были на месте. И кожа на руках тоже оказалась цела, только покраснела
малость.
Артур тоже осторожно трогал пальцами свое лицо. Теперь, когда
страшную маску смыло водой, физиономия у него оказалась тоже противу
ожиданий почти в порядке. Несколько царапин, ссадина на лбу, рассечена
нижняя губа, а так, в общем, ничего.
— Никогда о таком не слышал, — проговорил Артур и посмотрел назад.
Рэдрик тоже оглянулся. На сероватой испепеленной траве осталось много
следов, и Рэдрик поразился, как, оказывается, короток был тот страшный,
бесконечный путь, который он прополз, спасаясь от гибели. Каких-нибудь
метров двадцать-тридцать, не больше, было всего от края до края выжженной
проплешины, но он сослепу и от страха полз по ней каким-то диким зигзагом,
как таракан по раскаленной сковороде, и спасибо еще, что полз, в общем,
туда, куда надо, а ведь мог бы заползти на «комариную плешь» слева, а мог
бы и вообще повернуть обратно… Нет, не мог бы, подумал он с
ожесточением. Это молокосос какой-нибудь мог бы, а я тебе не молокосос, и
если бы не этот дурак, то вообще ничего бы не случилось, обварил бы себе
ноги, вот и все неприятности.
Он посмотрел на Артура. Артур с фырканьем умывался, покряхтывал,
задевая больные места. Рэдрик поднялся и, морщась от прикосновений
задубевшей от жары одежды к обожженной коже, вышел на сухое место и
нагнулся над рюкзаком. Вот рюкзаку досталось по-настоящему. Верхние
клапаны просто-напросто обгорели, пузырьки в аптечке все полопались от
жара к чертовой матери, и от жухлого пятна несло невыносимой медициной.
Рэдрик отстегнул клапан, принялся выгребать осколки стекла и пластика, и
тут Артур у него за спиной сказал:
— Спасибо вам, мистер Шухарт! Вытащили вы меня.
Рэдрик промолчал. Какой еще черт спасибо! Сдался ты мне спасать тебя.
— Я сам виноват, — сказал Артур. — Я ведь слышал, что вы мне
приказали лежать, но я здорово перепугался, а когда припекло, совсем
голову потерял. Я очень боли боюсь, мистер Шухарт…
— Давай, вставай, — сказал Рэдрик, не оборачиваясь. — Это все были
цветочки… Вставай, чего разлегся!
Зашипев от боли в обожженных плечах, он вскинул на спину рюкзак,
продел руки в лямки. Ощущение было такое, будто кожа на обожженных местах
съежилась и покрылась болезненными морщинами. Боли он боится… С чумой
тебя пополам вместе с твоей болью!.. Он огляделся. Ничего, с тропы не
сошли. Теперь эти холмики с покойниками. Поганые холмики стоят, гниды,
торчат как чертовы макушки, и эта лощинка между ними… Он невольно
потянул носом воздух. Ах, поганенькая лощинка, вот она-то самая погань и
есть. Жаба.
— Лощинку между холмами видишь? — спросил он Артура.
— Вижу.
— Прямо на нее. Марш!
Тыльной стороной ладони Артур вытер под носом и двинулся вперед,
шлепая по лужам. Он прихрамывал и был уже не такой прямой и стройный, как
раньше, — согнуло его, и шел он теперь осторожно, с большой опаской. Вот и
еще одного я вытащил, подумал Рэдрик. Который же это будет? Пятый? Шестой?
И теперь вот спрашивается: зачем? Что он мне, родной? Поручился я за него?
Слушай, Рыжий, а почему ты его тащил? Чуть ведь сам из-за него не
загнулся… Теперь-то, на ясную голову, я знаю: правильно я его тащил, мне
без него не обойтись, он у меня как заложник за Мартышку. Я не человека
вытащил, я миноискатель свой вытащил. Тральщик свой. Отмычку. А там, на
горячем месте, я об этом и думать не думал. Тащил его как родного, и мысли
даже не было, чтобы бросить, хотя про все забыл и про отмычку забыл, и про
Мартышку забыл… Что же это получается? Получается, что я и в самом деле
добрый парень. Это мне и Гута твердит, и Кирилл-покойник внушал, и Ричард
все время насчет этого долдонит… Тоже мне, нашли добряка! Ты это брось,
сказал он себе. Тебе здесь эта доброта ни к чему! Думать надо, а потом уже
руками-ногами шевелить. Чтоб в первый и в последний раз, понятно?

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

«зуду», новенькую, ни разу не пользованную, пару раз сжал ее между
пальцами для разгона, дверь в зал приоткрыл и бросил ее тихонько в
плевательницу. А сам окошко в сортире распахнул и на улицу. Очень мне,
конечно, хотелось посмотреть, как все это получится, но надо было
убираться поскорее. Я эту «зуду» переношу плохо, у меня от нее кровь из
носа идет.
Перебежал я через двор и слышу: заработала моя «зуда» на всю катушку.
Сначала завыли и залаяли собаки по всему кварталу: они первыми «зуду»
чуют. Потом завопил кто-то в кабаке, так что у меня даже уши заложило на
расстоянии. Я так и представил себе, как там народишко заметался, — кто в
меланхолию впал, кто в дикое буйство, кто от страха не знает, куда
деваться… Страшная штука «зуда». Теперь у Эрнеста не скоро полный кабак
наберется. Он, конечно, догадается про меня, да только мне наплевать…
Все. Нет больше сталкера Рэда. Хватит с меня этого. Хватит мне самому на
смерть ходить и других дураков этому делу обучать. Ошибся ты, Кирилл,
дружок мой милый. Прости, да только, выходит, не ты прав, а Гуталин прав.
Нечего здесь людям делать. Нет в Зоне добра.
Перелез я через забор и побрел потихоньку домой. Губы кусаю, плакать
хочется, а не могу. Впереди пустота, ничего нет. Тоска, будни. «Кирилл,
дружок мой единственный, как же это мы с тобой? Как же я теперь без тебя?
Перспективы мне рисовал, про новый мир, про измененный мир… а теперь
что? Заплачет по тебе кто-то в далекой России, а я вот и заплакать не
могу. И ведь я во всем виноват, паразит, не кто-нибудь, а я! Как я,
скотина, смел его в гараж вести, когда у него глаза к темноте не привыкли?
Всю жизнь волком жил, всю жизнь об одном себе думал… И вот в кои-то веки
вздумал облагодетельствовать, подарочек поднести. На кой черт я вообще ему
про эту «пустышку» сказал?» И как вспомнил я об этом, взяло меня за
глотку, хоть и вправду волком вой. Я, наверное, и завыл, люди от меня
что-то шарахаться стали, а потом вдруг словно бы полегчало: смотрю, Гута
идет.
Идет она мне навстречу, моя красавица, девочка моя, идет, ножками
своими ладными переступает, юбочка над коленками колышется, из всех
подворотен на нее глазеют, а она идет как по струночке, ни на кого не
глядит, и почему-то я сразу понял, что это она меня ищет.
— Здравствуй, — говорю, — Гута. Куда это ты, — говорю, — направилась?
Она окинула меня взглядом, в момент все увидела, и морду у меня
разбитую, и куртку мокрую, и кулаки в ссадинах, но ничего про это не
сказала, а говорит только:
— Здравствуй, Рэд. А я как раз тебя ищу.
— Знаю, — говорю. — Пойдем ко мне.
Она молчит, отвернулась и в сторону смотрит. Ах, как у нее головка-то
посажена, шейка какая, как у кобылки молоденькой, гордой, но покорной уже
своему хозяину. Потом она говорит:
— Не знаю, Рэд. Может, ты со мной больше встречаться не захочешь.
У меня сердце сразу сжалось: что еще? Но я спокойно ей так говорю:
— Что-то я тебя не понимаю, Гута. Ты меня извини, я сегодня маленько
того, может, поэтому плохо соображаю… Почему это я вдруг с тобой не
захочу встречаться?
Беру я ее под руку, и идем мы не спеша к моему дому, и все, кто
только что на нее глазел, теперь торопливо рыла прячут. Я на этой улице
всю жизнь живу, Рэда Рыжего здесь все прекрасно знают. А кто не знает, тот
у меня быстро узнает, и он это чувствует.
— Мать велит аборт делать, — говорит вдруг Гута. — А я не хочу.
Я еще несколько шагов прошел, прежде чем понял, а Гута продолжает:
— Не хочу я никаких абортов, я ребенка хочу от тебя. А ты как угодно.
Можешь на все четыре стороны, я тебя не держу.
Слушаю я ее, как она понемножку накаляется, сама себя заводит, слушаю
и потихоньку балдею. Ничего толком сообразить не могу. В голове какая-то
глупость вертится: одним человеком меньше — одним человеком больше.
— Она мне толкует, — говорит Гута, — ребенок, мол, от сталкера, чего
тебе уродов плодить? Проходимец он, говорит, ни семьи у вас не будет,
ничего. Сегодня он на воле, завтра — в тюрьме. А только мне все равно, я
на все готова. Я и сама могу. Сама рожу, сама подниму, сама человеком
сделаю. И без тебя обойдусь. Только ты ко мне больше не подходи, на порог
не пущу…
— Гута, — говорю, — девочка моя! Да подожди ты… — А сам не могу,
смех меня разбирает какой-то нервный, идиотский. — Ласточка моя, — говорю,
— чего же ты меня гонишь, в самом деле?
Я хохочу как последний дурак, а она остановилась, уткнулась мне в
грудь и ревет.
— Как же мы теперь будем, Рэд? — говорит она сквозь слезы. — Как же
мы теперь будем?

2. Рэдрик Шухарт, 28 лет, женат, без определенных занятий

Рэдрик Шухарт лежал за могильным камнем и, отведя рукой ветку рябины,
глядел на дорогу. Прожектора патрульной машины метались по кладбищу и
время от времени били его по глазам, и тогда он зажмуривался и задерживал
дыхание.
Прошло уже два часа, а на дороге все оставалось по-прежнему. Машина,
мерно клокоча двигателем, работающим вхолостую, стояла на месте и все
шарила своими тремя прожекторами по запущенным могилам, по покосившимся
ржавым крестам и по плитам, по неряшливо разросшимся кустам рябины, по
гребню трехметровой стены, обрывавшейся слева. Патрульные боялись Зоны.
Они даже не выходили из машины. Здесь, возле кладбища, они даже не
решались стрелять. Иногда до Рэдрика доносились приглушенные голоса,
иногда он видел, как из машины вылетал огонек сигаретного окурка и катился
по шоссе, подпрыгивая и рассыпая слабые красноватые искры. Было очень
сыро, недавно прошел дождь, и даже сквозь непромокаемый комбинезон Рэдрик
ощущал влажный холод.
Он осторожно отпустил ветку, повернул голову и прислушался. Где-то
справа, не очень далеко, но и не близко, здесь же на кладбище был кто-то
еще. Там снова прошуршала листва и вроде бы посыпалась земля, а потом с
негромким стуком упало тяжелое и твердое. Рэдрик осторожно, не
поворачиваясь, пополз задом, прижимаясь к мокрой траве. Снова над головой

скользнул прожекторный луч. Рэдрик замер, следя за его бесшумным
движением, ему показалось, что между крестами сидит на могиле неподвижный
человек в черном. Сидит, не скрываясь, прислонившись спиной к мраморному
обелиску, повернув в сторону Рэдрика белое лицо с темными ямами глаз. На
самом деле Рэдрик не видел и за долю секунды не мог увидеть всех этих
подробностей, но он представлял себе, как это должно было выглядеть. Он
отполз еще на несколько шагов, нащупал за пазухой флягу, вытащил ее и
некоторое время полежал, прижимая к щеке теплый металл. Затем, не выпуская
фляги из рук, пополз дальше. Он больше не прислушивался и не смотрел по
сторонам.
В ограде был пролом, и у самого пролома на расстеленном
просвинцованном плаще лежал Барбридж. Он по-прежнему лежал на спине,
оттягивая обеими руками воротник свитера, и тихонько, мучительно кряхтел,
то и дело срываясь на стоны. Рэдрик сел рядом с ним и отвинтил колпачок у
фляги. Потом он осторожно запустил руку под голову Барбриджа, всей ладонью
ощущая липкую от пота, горячую лысину, и приложил горлышко фляги к губам
старика. Было темно, но в слабых отсветах прожекторов Рэдрик видел широко
раскрытые и словно бы остекленевшие глаза Барбриджа, черную щетину,
покрывавшую его щеки. Барбридж жадно глотнул несколько раз, а затем
беспокойно задвигался, ощупывая рукой мешок с хабаром.
— Вернулся… — проговорил старик. — Хороший парень… Рыжий… Не
бросишь старика… подыхать…
Рэдрик, запрокинув голову, сделал хороший глоток.
— Стоит, жаба, — сказал он. — Как приклеенная.
— Это… неспроста… — проговорил Барбридж. Говорил он отрывисто, на
выдохе. — Донес кто-то. Ждут.
— Может быть, — сказал Рэдрик. — Дать еще глоток?
— Нет. Хватит пока. Ты меня не бросай. Не бросишь — не помру. Тогда
не пожалеешь. Не бросишь, Рыжий?
Рэдрик не ответил. Он смотрел в сторону шоссе на голубые сполохи
прожекторов. Мраморный обелиск был виден отсюда, но непонятно было, сидит
там _э_т_о_т_ или сгинул.
— Слушай, Рыжий. Я не треплюсь. Не пожалеешь. Знаешь, почему старик
Барбридж до сих пор жив? Знаешь? Боб Горилла сгинул, Фараон Банкер погиб,
как не было. Какой был сталкер! А погиб. Слизняк тоже. Норман Очкарик.
Каллоген. Пит Болячка. Все. Один я остался. Почему? Знаешь?
— Подлец ты всегда был, — сказал Рэдрик, не отрывая глаз от шоссе. —
Стервятник.
— Подлец. Это верно. Без этого нельзя. Но ведь и все так. Фараон.
Слизняк. А остался один я. Знаешь почему?
— Знаю, — сказал Рэдрик, чтобы отвязаться.
— Врешь. Не знаешь. Про Золотой шар слыхал?
— Слыхал.
— Думаешь, сказка?
— Ты бы молчал лучше, — посоветовал Рэдрик. — Силы ведь теряешь!
— Ничего, ты меня вынесешь. Мы с тобой столько ходили! Неужели
бросишь? Я тебя вот такого… маленького знал. Отца твоего.
Рэдрик молчал. Очень хотелось курить, он вытащил сигарету, выкрошил
табак на ладонь и стал нюхать. Не помогало.
— Ты меня должен вытащить, — проговорил Барбридж.
— Это из-за тебя я погорел. Это ты Мальтийца не взял.
Мальтиец очень набивался пойти с ними. Целый день угощал, предлагал
хороший залог, клялся, что достанет спецкостюм, и Барбридж, сидевший рядом
с Мальтийцем, загородившись от него тяжелой морщинистой ладонью, яростно
подмигивал Рэдрику: соглашайся, мол, не прогадаем. Может быть, именно
поэтому Рэдрик сказал тогда «нет».
— Из-за жадности своей ты погорел, — холодно сказал Рэдрик. — Я здесь
ни при чем. Помолчи лучше.
Некоторое время Барбридж только кряхтел. Он снова запустил пальцы за
воротник и совсем запрокинул голову.
— Пусть весь хабар будет твой, — прокряхтел он. — Только не бросай.
Рэдрик посмотрел на часы. До рассвета оставалось совсем немного, а
патрульная машина все не уходила. Прожектора ее продолжали шарить по
кустам, и где-то там, совсем рядом с патрулем, стоял замаскированный
«лендровер», и каждую минуту его могли обнаружить.
— Золотой шар, — сказал Барбридж. — Я его нашел. Вранья вокруг него
потом наплели! Я и сам плел. Что любое, мол, желание выполняет. Как же
любое! Если бы любое, меня б здесь давно не было. Жил бы в Европе. В
деньгах бы купался.
Рэдрик посмотрел на него сверху вниз. В бегучих голубых отсветах
запрокинутое лицо Барбриджа казалось мертвым. Но стеклянные глаза его
выкатились и пристально, не отрываясь, следили за Рэдриком.
— Вечную молодость черта я получил, — бормотал он. — Денег — черта. А
вот здоровье — да. И дети у меня хорошие. И жив. Ты такого во сне не
видел, где я был. И все равно жив. — Он облизал губы. — Я его только об
этом прошу. Жить, мол, дай. И здоровья. И чтобы дети.
— Да заткнись ты, — сказал наконец Рэдрик. — Что ты как баба? Если
смогу, вытащу. Дину мне твою жалко, на панель ведь пойдет девка…
— Дина… — прохрипел Барбридж. — Деточка моя. Красавица. Они ж у
меня балованные, Рыжий. Отказа не знали. Пропадут. Артур. Арчи мой. Ты ж
его знаешь, Рыжий. Где ты еще таких видел?
— Сказано тебе: смогу, вытащу.
— Нет, — упрямо сказал Барбридж. — Ты меня в любом случае вытащишь.
Золотой шар. Хочешь скажу где?
— Ну, скажи.
Барбридж застонал и пошевелился.
— Ноги мои… — прокряхтел он. — Пощупай, как там.
Рэдрик протянул руку и, ощупывая, провел по его ноге ладонью от
колена и ниже.
— Кости… — хрипел Барбридж. — Кости еще есть?
— Есть, есть, — соврал Рэдрик. — Не суетись.
На самом деле прощупывалась только коленная чашечка. Ниже, до самой
ступни, нога была как резиновая палка, ее можно было узлом завязать.
— Врешь ведь, — сказал Барбридж с тоской. — Ну, ладно. Ты только меня
вытащи. Я тебе все. Золотой шар. Карту нарисую. Все ловушки укажу. Все
расскажу…
Он говорил и обещал еще что-то, но Рэдрик уже не слушал его. Он
смотрел в сторону шоссе. Прожектора больше не метались по кустам, они
замерли, скрестившись на том самом мраморном обелиске, и в ярком голубом
тумане Рэдрик отчетливо увидел согнутую фигуру, бредущую среди кустов.
Фигура эта двигалась, как бы вслепую, прямо на прожектора. Рэдрик увидел,
как она налетела на огромный крест, отшатнулась, снова ударилась о крест и
только тогда обогнула его и двинулась дальше, вытянув вперед длинные руки

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

Добряк… Мне его надо сберечь для «мясорубки», холодно и ясно подумал он.
Здесь все можно пройти, кроме «мясорубки».
— Стой! — сказал он Артуру.
Лощина была перед ними, и Артур уже стоял, растерянно глядя на
Рэдрика. Дно лощины было покрыто гнойно-зеленой, жирно отсвечивающей на
солнце жижей. Над поверхностью ее курился легкий парок, между холмами он
становился гуще, и в тридцати шагах уже ничего не было видно. И смрад.
«Запашок там будет, Рыжий, так ты не того… не дрейфь».
Артур издал горловой звук и попятился. Тогда Рэдрик стряхнул с себя
оцепенение, торопливо вытащил из кармана сверток с ватой, пропитанной
дезодоратором, заткнул ноздри тампоном и протянул вату Артуру.
— Спасибо, мистер Шухарт, — слабым голосом сказал Артур. — А
как-нибудь верхом нельзя?..
Рэдрик молча взял его за волосы и повернул его голову в сторону кучи
тряпья на каменной осыпи.
— Это был Очкарик, — сказал он. — А на левом холме, отсюда не видно,
лежит Пудель. В том же виде. Понял? Вперед.
Жижа была теплая, липкая. Сначала они шли в рост, погрузившись по
пояс, дно под ногами, к счастью, было каменистое и довольно ровное, но
вскоре Рэдрик услышал знакомое жужжание с обеих сторон. На левом холме,
освещенном солнцем, ничего не было видно, а на склоне справа, в тени,
запрыгали бледные лиловатые огоньки.
— Пригнись! — скомандовал он сквозь зубы и пригнулся сам. — Ниже,
дурак! — крикнул он.
Артур испуганно пригнулся, и в ту же секунду громовой разряд расколол
воздух. Над самыми головами у них затряслась в бешеной пляске
разветвленная молния, едва заметная на фоне неба. Артур присел и окунулся
по плечи. Рэдрик, чувствуя, что уши ему заложило от грохота, повернул
голову и увидел в тени ярко-алое, быстро тающее пятно среди каменного
крошева, и сейчас же ударила вторая молния.
— Вперед! Вперед! — заорал он, не слыша себя.
Теперь они двигались на корточках, гусиным шагом, выставив наружу
только головы, и при каждом разряде Рэдрик видел, как длинные волосы
Артура встают дыбом, и чувствовал, как тысячи иголочек вонзаются в кожу
лица. «Вперед! — монотонно повторял он. — Вперед!» Он уже ничего не
слышал. Один раз Артур повернулся к нему в профиль, и он увидел
вытаращенный ужасом глаз, скошенный на него, и белые прыгающие губы, и
замазанную зеленью потную щеку. Потом молнии стали бить так низко, что им
пришлось окунуться с головой. Зеленая слизь заклеивала рот, стало трудно
дышать. Хватая ртом воздух, Рэдрик вырвал из носа тампоны и обнаружил
вдруг, что смрад исчез, что воздух наполнен свежим, пронзительным запахом
озона, а пар вокруг становился все гуще или, может быть, это потемнело в
глазах, и уже не видно было холмов, ни справа, ни слева ничего не было
видно, кроме облепленной зеленой грязью головы Артура и желтого
клубящегося пара вокруг.
Пройду, пройду, думал Рэдрик. Не в первый раз, всю жизнь так, сам в
дряни, а над головой молнии, иначе никогда и не было… И откуда здесь эта
дрянь? Сколько дряни… с ума сойти, сколько дряни в одном месте! Это
Стервятник, подумал он яростно. Это Стервятник здесь прошел, это за ним
осталось… Очкарик лег справа, Пудель лег слева, и все для того, чтобы
Стервятник прошел между ними и оставил за собой всю свою мерзость… Так
тебе и надо, сказал он себе. Кто идет следом за Стервятником, тот всегда
по горло в грязи. Ты что, этого раньше не знал? Их слишком много,
Стервятников, почему и не осталось здесь ни одного чистого места… Нунан
дурак: ты, мол, Рыжий, нарушитель равновесия, разрушитель порядка, тебе,
мол, Рыжий, при любом порядке плохо, и при плохом плохо, и при хорошем
плохо, — из-за таких, как ты, никогда не будет царствия небесного на
земле… Да что ты в этом понимаешь, толстяк? Где это ты у нас видел
хороший порядок? Когда это ты видел меня при хорошем порядке?..
Он поскользнулся на повернувшемся под ногой камне, окунулся с
головой, вынырнул, увидел совсем рядом перекошенное, с вытаращенными
глазами лицо Артура и вдруг на мгновение похолодел: ему показалось, что он
потерял направление. Но он не потерял направления. Он сейчас же понял, что
идти надо вон туда, где из жижи торчит черная верхушка камня, понял, хотя,
кроме этой верхушки, ничего не было видно в желтом тумане.
— Стой! — заорал он. — Правее держи! Правее камня.
Он опять не услышал своего голоса и тогда догнал Артура, поймал его
за плечо и стал показывать рукой: держи правее камня, голову вниз. Вы мне
за это заплатите, подумал он. У камня Артур нырнул, и сейчас же молния с
треском ударила в черную верхушку, только раскаленные крошки полетели. Вы
мне за это заплатите, повторял он, погружаясь с головой и изо всех сил
работая руками и ногами. В ушах гулко раскатился новый удар молнии. Я из
вас всю душу вытрясу за это! Он мимолетно подумал: о ком это я? Не знаю.
Но кто-то за это должен заплатить, кто-то мне за это заплатит! Подождите,
дайте только добраться до шара, до шара мне дайте добраться, я вам не
Стервятник, я с вас спрошу по-своему…
Когда они выбрались на сухое место, на уже раскаленное солнцем
каменное крошево, оглушенные, вывернутые наизнанку, шатаясь и цепляясь
друг за друга, чтобы не упасть, Рэдрик увидел облупленный автофургон,
просевший на осях, и смутно вспомнил, что здесь, возле этого фургона,
можно отдышаться в тени. Они забрались в тень. Артур лег на спину и
принялся вялыми пальцами расстегивать на себе куртку, а Рэдрик привалился
рюкзаком к стенке фургона, кое-как вытер ладони о щебень и полез за
пазуху.
— И мне… — проговорил Артур. — И мне, мистер Шухарт!
Рэдрик поразился, какой у этого мальчишки громкий голос, хлебнул,
закрыл глаза и протянул флягу Артуру. Все, подумал он вяло. Прошли. И это
прошли. Теперь сумму прописью. Вы думаете, я забыл? Нет, я все помню.
Думаете, я вам спасибо скажу, что вы меня живым оставили, не утопили? Кол
вам, а не спасибо. Теперь вам всем конец, понятно? Я ничего этого не
оставлю. Теперь я решаю. Я, Рэдрик Шухарт, в здравом уме и трезвой памяти
буду решать все и за всех. А вы, все прочие, Стервятники, жабы, пришельцы,
костлявые, Квотерблады, паразиты, зелененькие, Хрипатые, в галстучках, в
мундирчиках, чистенькие, с портфелями, с речами, с благодеяниями, с
работодательством, с вечными аккумуляторами, с вечными двигателями, с
«комариными плешами», с лживыми обещаниями, хватит, поводили меня за нос,
через всю мою жизнь волокли меня за нос, я все, дурак, хвастался, что,

мол, как хочу, так и сделаю, а вы только поддакивали, а сами, гады,
перемигивались и волокли меня за нос, тянули, тащили, через тюрьмы, через
кабаки… Хватит!
Он отстегнул ремни рюкзака и принял из рук Артура флягу.
— Никогда я не думал, — говорил Артур с кротким недоумением в голосе,
— даже представить себе не мог… Я, конечно, знал смерть, огонь… но вот
такое!.. Как же мы с вами обратно-то пойдем?
Рэдрик не слушал его. То, что говорит этот человечек, теперь не имеет
никакого значения. Это и раньше не имело никакого значения, но раньше он
все-таки был человеком. А теперь это… так, говорящая отмычка. Пусть
говорит.
— Помыться бы… — Артур озабоченно озирался. — Хоть бы лицо
сполоснуть.
Рэдрик рассеянно взглянул на него, увидел слипшиеся, свалявшиеся
войлоком волосы, измазанное подсохшей слизью лицо со следами пальцев, и
всего его, покрытого коркой потрескавшейся грязи, и не ощутил ни жалости,
ни раздражения, ничего. Говорящая отмычка. Он отвернулся. Впереди
расстилалось унылое, как заброшенная строительная площадка, пространство,
засыпанное острой щебенкой, запорошенное белой пылью, залитое слепящим
солнцем, нестерпимо белое, горячее, злое, мертвое. Дальний край карьера
был уже виден отсюда — тоже ослепительно белый и кажущийся с этого
расстояния совершенно ровным и отвесным, а ближний край отмечала россыпь
крупных обломков, и спуск в карьер был там, где среди обломков красным
пятном выделялась кабина экскаватора; это был единственный ориентир. Надо
было идти прямо на него, положившись на самое обыкновенное везенье.
Артур вдруг приподнялся, сунул руку под фургон и вытащил оттуда
ржавую консервную банку.
— Взгляните-ка, мистер Шухарт, — сказал он, оживившись. — Ведь это,
наверное, отец оставил… Там и еще есть.
Рэдрик не ответил. Это ты зря, подумал он равнодушно. Лучше бы тебе
сейчас про отца не вспоминать, лучше бы тебе сейчас помалкивать. А
впрочем, все равно… Он поднялся и зашипел от боли, потому что вся одежда
приклеилась к телу, к обожженной коже, и теперь что-то там внутри
мучительно рвалось, отдиралось, как засохший бинт от раны. Артур тоже
поднялся и тоже зашипел и закряхтел и страдальчески посмотрел на Рэдрика —
видно было, что ему очень хочется пожаловаться, но он не решается. Он
только сказал сдавленным голосом:
— А нельзя мне сейчас еще разок глотнуть, мистер Шухарт?
Рэдрик спрятал за пазуху флягу, которую держал в руке, и сказал:
— Красное видишь между камнями?
— Вижу, — сказал Артур и судорожно перевел дух.
— Прямо на него. Пошел.
Артур со стоном потянулся, расправляя плечи, весь скривился и,
озираясь, проговорил:
— Помыться бы хоть немножко… Приклеилось все.
Рэдрик молча ждал. Артур безнадежно посмотрел на него, покивал и
двинулся было, но тут же остановился.
— Рюкзак, — сказал он. — Рюкзак забыли, мистер Шухарт.
— Марш! — приказал Рэдрик.
Ему не хотелось ни объяснять, ни лгать, да и не к чему все это было.
И так пойдет. Деваться ему некуда. Пойдет. И Артур пошел. Побрел,
ссутулившись, волоча ноги, пытаясь отодрать с лица прочно присохшую дрянь,
сделавшись маленьким, жалким, тощим, как мокрый бродячий котенок. Рэдрик
двинулся следом, и как только он вышел из тени, солнце опалило и ослепило
его, и он прикрылся ладонью, жалея, что не прихватил темные очки.
От каждого шага взлетало облачко белой пыли, пыль садилась на
ботинки, она издавала нестерпимый запах, вернее, это от Артура несло, идти
за ним следом было невозможно, и не сразу Рэдрик понял, что запах-то
исходит больше всего от него самого. Запах был мерзкий, но какой-то
знакомый, это он наполнял город в те дни, когда северный ветер нес по
улицам дымы от завода. И от отца так же пахло, когда он возвращался домой,
огромный, мрачный, с красными бешеными глазами, и Рэдрик торопился
забраться куда-нибудь в дальний угол и оттуда смотрел боязливо, как отец
сдирает с себя и швыряет в руки матери рабочую куртку, стаскивает с
огромных ног огромные стоптанные башмаки, пихает их под вешалку, а сам в
одних носках липко шлепает в ванную под душ и долго ухает там, с треском
хлопая себя по мокрым телесам, гремит тазами, что-то ворчит себе под нос,
а потом ревет на весь дом: «Мария! Заснула?» Нужно было дождаться, пока он
отмоется, сядет за стол, где уже стоит бутылочка, глубокая тарелка с
густым супом и банка с кетчупом, дождаться, пока он дохлебает суп и
примется за мясо с бобами, и вот тогда можно было выбираться на свет,
залезать к нему на колени и спрашивать, какого мастера и какого инженера
он утопил сегодня в купоросном масле…
Все вокруг было раскалено добела, и его мутило от сухой жестокой
жары, от усталости, и неистово саднила обожженная, полопавшаяся на сгибах
кожа, и ему казалось, что сквозь горячую муть, обволакивающую сознание,
она пытается докричаться до него, умоляя о покое, о воде, о прохладе.
Затертые до незнакомости воспоминания громоздились в отекшем мозгу,
опрокидывали друг друга, заслоняли друг друга, смешивались друг с другом,
вплетаясь в белый знойный мир, пляшущий перед полузакрытыми глазами, и все
они были горькими, и все они вызывали царапающую жалость или ненависть. Он
пытался вмешаться в этот хаос, силился вызвать из прошлого какой-нибудь
сладкий мираж, ощущение нежности или бодрости, он выдавливал из глубин
памяти свежее смеющееся личико Гуты, еще девчонки, желанной и
неприкосновенной, и оно появлялось было, но сразу же затекало ржавчиной,
искажалось и превращалось в угрюмую, заросшую грубой бурой шерстью
мордочку Мартышки; он силился вспомнить Кирилла, святого человека, его
быстрые, уверенные движения, его смех, его голос, обещающий небывалые и
прекрасные места и времена, и Кирилл появлялся перед ним, а потом ярко
вспыхивала на солнце серебряная паутина, и вот уже нет Кирилла, а
уставляются в лицо Рэдрику немигающие ангельские глазки Хрипатого Хью, и
большая белая рука его взвешивает на ладони фарфоровый контейнер…
Какие-то темные силы, ворочающиеся в его сознании, мгновенно сминали
волевой барьер и гасили то немногое хорошее, что еще хранила его память, и
уже казалось, что ничего хорошего не было вовсе, а только рыла, рыла,
рыла…
И все это время он оставался сталкером. Не думая, не осознавая, не
запоминая даже, он фиксировал словно бы спинным мозгом, что вот слева, на
безопасном расстоянии, над грудой старых досок стоит «веселый призрак» —
спокойный, выдохшийся, и плевать на него; а справа подул невнятный
ветерок, и через несколько шагов обнаружилась ровная, как зеркало,
«комариная плешь», многохвостая, будто морская звезда, — далеко, не
страшно, — а в центре ее — расплющенная в тень птица, редкая штука, птицы

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

с растопыренными пальцами. Потом она вдруг исчезла, словно провалилась под
землю, и через несколько секунд появилась опять, правее и дальше, шагая с
каким-то нелепым, нечеловеческим упорством, как заведенный механизм.
И вдруг прожектора погасли. Заскрежетало сцепление, Дико взревел
двигатель, сквозь кусты мелькнули красные и синие сигнальные огни, и
патрульная машина, сорвавшись с места, бешено набирая скорость, понеслась
к городу и исчезла за стеной. Рэдрик судорожно глотнул и распустил молнию
на комбинезоне.
— Никак уехали… — лихорадочно бормотал Барбридж. — Рыжий, давай…
Давай по-быстрому! — Он заерзал, зашарил вокруг себя руками, схватил мешок
с хабаром и попытался подняться. — Ну давай, чего сидишь!
Рэдрик все смотрел в сторону шоссе. Теперь там было темно и ничего не
было видно, но где-то там был _э_т_о_т_, вышагивал словно заводная кукла,
оступаясь, падая, налетая на кресты, путаясь в кустарнике.
— Ладно, — сказал Рэдрик вслух. — Пойдем.
Он поднял Барбриджа. Старик как клещами обхватил его левой рукой за
шею, и Рэдрик, не в силах выпрямиться, на четвереньках поволок его через
дыру в ограде, хватаясь руками за мокрую траву.
— Давай, давай… — хрипел Барбридж. — Не беспокойся, хабар я держу,
не выпущу… Давай!
Тропа была знакомая, но мокрая трава скользила, ветки рябины хлестали
по лицу, грузный старик был неимоверно тяжел, словно мертвец, да еще мешок
с хабаром, позвякивая и постукивая, все время цеплялся за что-то, и еще
страшно было наткнуться на _э_т_о_г_о_, который, может быть, все еще
блуждал здесь в потемках.
Когда они выбрались на шоссе, было еще совсем темно, но
чувствовалось, что рассвет близок. В лесочке по ту сторону шоссе сонно и
неуверенно заговорили птицы, а над черными домами далекой окраины, над
редкими желтыми фонарями ночной мрак уже засинел, и потянуло оттуда
знобким влажным ветерком. Рэдрик положил Барбриджа на обочину, огляделся
и, как большой черный паук, перебежал через дорогу. Он быстро нашел
«лендровер», сбросил с капота и кузова маскирующие ветки, сел за руль и
осторожно, не зажигая фар, выехал на асфальт. Барбридж сидел, одной рукой
держась за мешок с хабаром, а другой ощупывая ноги.
— Быстро! — прохрипел он. — Быстро давай! Колени, целы еще у меня
колени… Колени бы спасти!
Рэдрик поднял его и, скрипя зубами от напряжения, перевалил через
борт. Барбридж со стуком рухнул на заднее сиденье и застонал. Мешок он так
и не выпустил. Рэдрик подобрал с земли и бросил на него сверху
просвинцованный плащ. Барбридж ухитрился притащить с собой и плащ.
Рэдрик достал фонарик и прошелся взад-вперед по обочине, высматривая
следы. Следов, в общем, не было. Выкатываясь на шоссе, «лендровер» примял
высокую густую траву, но трава эта должна была подняться через несколько
часов. Вокруг места, где стоял патрульный автомобиль, валялось огромное
количество окурков. Рэдрик вспомнил, что давно хочет курить, вытащил
сигарету и закурил, хотя больше всего ему сейчас хотелось вскочить в
машину и гнать, гнать, гнать поскорее отсюда. Но гнать было пока нельзя.
Все надо было делать медленно и расчетливо.
— Что же ты? — плачущим голосом сказал из машины Барбридж. — Воду не
вылил, снасти все сухие… Чего стоишь? Прячь хабар!
— Заткнись! — сказал Рэдрик. — Не мешай! — Он затянулся. — На южную
окраину свернем, — сказал он.
— Как на окраину? Да ты что? Колени же мне загубишь, паскудник!
Колени!
Рэдрик затянулся последний раз и сунул окурок в спичечный коробок.
— Не пыли, Стервятник, — сказал он. — Прямо через город нельзя. Три
заставы, хоть на одной да остановят.
— Ну и что?
— Посмотрят твои копыта и конец.
— А чего копыта? Рыбу глушили, ноги мне перешибло, вот и весь
разговор!
— А если кто-нибудь пощупает?
— Пощупает… Я так заору, что вперед забудет, как щупать.
Но Рэдрик все уже решил. Он поднял водительское сиденье, подсвечивая
себе фонариком, открыл потайную крышку и сказал:
— Давай сюда хабар.
Бензобак под сиденьем был фальшивым. Рэдрик принял мешок и затолкал
его внутрь, слыша как в мешке звякает и перекатывается.
— Мне рисковать нельзя, — пробормотал он. — Не имею права.
Он поставил на место крышку, присыпал мусором, навалил поверху тряпок
и опустил сиденье. Барбридж кряхтел, постанывал, жалобно требовал
поторопиться, опять принялся обещать Золотой шар, а сам все вертелся на
своем сиденье, встревоженно вглядываясь в редеющую тьму. Рэдрик не обращал
на него внимания. Он вспорол налитый водой пластикатовый пузырь с рыбой,
воду вылил на рыболовные снасти, уложенные на дне кузова, а бьющуюся рыбу
пересыпал в брезентовый мешок. Пластикатовый пузырь он сложил и сунул в
карман комбинезона. Теперь все было в порядке: рыбаки возвращались с не
слишком удачного лова. Он сел за руль и тронул машину.
До самого поворота он ехал, не включая фар. Слева тянулась могучая
трехметровая стена, ограждающая Зону, а справа были кусты, реденькие
рощицы, иногда попадались заброшенные коттеджи с заколоченными окнами и
облупившимися стенами. Рэдрик хорошо видел в темноте, да и темнота не была
уже такой плотной и, кроме того, он знал, что сейчас будет, поэтому, когда
впереди показалась мерно шагающая, согнутая фигура, он даже не сбавил
хода. Он только пригнулся пониже к рулю. _Э_т_о_т_ вышагивал прямо
посередине шоссе. Как и все они, он шел в город. Рэдрик обогнал его,
прижав машину к обочине, и, обогнав, сильнее нажал на акселератор.
— Матерь божия! — пробормотал сзади Барбридж. — Рыжий, ты видел?
— Да, — сказал Рэдрик.
— Господи!.. Этого нам еще не хватало!.. — бормотал Барбридж и вдруг
принялся громко читать молитву.
— Заткнись! — прикрикнул на него Рэдрик.
Поворот должен быть где-то здесь. Рэдрик замедлил ход, всматриваясь в
линию покосившихся домиков и заборов, протянувшихся справа. Старая
трансформаторная будка… Столб с подпоркой… Подгнивший мостик через
кювет… Рэдрик повернул руль. Машину подбросило на колдобине.
— Ты куда?! — дико заорал Барбридж. — Ноги мне загубишь, сволочь!

Рэдрик на секунду повернулся и наотмашь ударил старика по лицу,
ощутив тыльной стороной ладони колючую щеку. Барбридж поперхнулся и
замолк. Машину подбрасывало, колеса то и дело пробуксовывали в свежей
после ночного дождя грязи. Рэдрик включил фары. Белый прыгающий свет
озарил заросшие травой старые колеи, огромные лужи, гнилые, покосившиеся
заборы по сторонам. Барбридж плакал, всхлипывая и сморкаясь. Он больше
ничего не обещал, он жаловался и грозился, но очень негромко и
неразборчиво, так, что Рэдрику были слышны только отдельные слова. Что-то
о ногах, о коленях, о красавчике Арчи… Потом он затих.
Поселок тянулся вдоль западной окраины города. Когда-то здесь были
дачи, огороды, фруктовые сады, летние резиденции городского начальства и
заводской администрации. Зеленые веселые места, маленькие озера с чистыми
песчаными берегами, прозрачные березовые рощи, пруды, в которых разводили
карпов. Заводская вонь и заводские едкие дымы сюда никогда не доходили,
так же как и городская канализация. Теперь все здесь было покинуто и
заброшено, и за все время им попался всего один жилой дом. Желто светилось
задернутое занавеской окошко, висело на веревках промокшее от дождя белье,
и огромный пес, заходясь от ярости, вылетел сбоку и некоторое время гнался
за машиной в вихре комьев грязи, летевшей из-под колес.
Рэдрик осторожно переехал еще через один старый перекосившийся
мостик, и когда впереди завиднелся поворот на западное шоссе, остановил
машину и заглушил двигатель. Потом он вылез на дорогу, не обернувшись на
Барбриджа, и пошел вперед, зябко засунув руки в сырые карманы комбинезона.
Было уже совсем светло. Все вокруг было мокрое, тихое, сонное. Он дошел до
шоссе и осторожно выглянул из-за кустов. Полицейская застава хорошо была
видна отсюда: маленький домик на колесах, три светящихся окошка;
патрульная машина стояла у обочины, в ней никого не было. Некоторое время
Рэдрик стоял и смотрел. На заставе не было никакого движения: видимо,
патрульные озябли и измотались за ночь и теперь грелись в домике, дремали
с сигареткой, прилипшей к нижней губе. «Жабы», — негромко сказал Рэдрик.
Он нащупал в кармане кастет, просунул пальцы в овальные отверстия, зажал в
кулаке холодный металл и, все так же зябко сутулясь, не вынимая рук из
карманов, пошел обратно. «лендровер», слегка накренившись, стоял между
кустами. Место было глухое, заброшенное, никто сюда, наверное, не
заглядывал уже лет десять.
Когда Рэдрик подошел к машине, Барбридж приподнялся и посмотрел на
него, приоткрыв рот. Сейчас он выглядел даже старше, чем обычно,
морщинистый, лысый, обросший нечистой щетиной, гнилозубый. Некоторое время
они молча смотрели друг на друга, и вдруг Барбридж сказал невнятно:
— Карту дам… все ловушки, все… Сам найдешь, не пожалеешь…
Рэдрик слушал его, не двигаясь, потом разжал пальцы, выпуская в
кармане кастет, и сказал:
— Ладно. Твое дело лежать в обмороке, понял? Стони и не давай
прикасаться.
Он сел за руль, включил двигатель и тронул машину.
И все обошлось. Никто не вышел из домика, когда «лендровер» в
аккуратном соответствии со знаками и указателями медленно прокатился мимо,
а затем, все наращивая и наращивая скорость, помчался в город через южную
окраину. Было шесть часов утра, улицы были пусты, асфальт мокрый и черный,
автоматические светофоры одиноко и ненужно перемигивались на перекрестках.
Они миновали пекарню с высокими, ярко освещенными окнами, и Рэдрика обдало
волной теплого, необыкновенно вкусного запаха.
— Жрать охота, — сказал Рэдрик и, разминая затекшие от напряжения
мышцы, потянулся, упираясь руками в руль.
— Что? — испуганно спросил Барбридж.
— Жрать, говорю, охота… Тебя куда? Домой или прямо к Мяснику?
— К Мяснику, к Мяснику гони! — торопливо забормотал Барбридж, весь
подавшись вперед, лихорадочно и горячо дыша Рэдрику в затылок. — Прямо к
нему! Прямо давай! Он мне еще семьсот монет должен. Да гони ты, гони, что
ты ползешь как вошь по мокрому месту! — И вдруг принялся ругаться
бессильно и злобно, черными, грязными словами, брызгая слюной, задыхаясь и
заходясь в приступах кашля.
Рэдрик не отвечал ему. Не было ни времени, ни сил утихомирить
расходившегося Стервятника. Надо было скорее кончать со всем этим и хоть
часок, хоть полчаса поспать перед свиданием в «Метрополе». Он вывернул на
Шестнадцатую улицу, проехал два квартала и остановил машину перед серым
двухэтажным особняком.
Мясник открыл ему сам, видимо, только что встал и собирался в ванную.
Он был в роскошном халате с золотыми кистями, в руке стакан со вставной
челюстью. Волосы были взлохмачены, под мутными глазами набрякли темные
мешочки.
— А! — сказал он, — Рыший? Што скашешь?
— Надевай зубы — и пойдем, — сказал Рэдрик.
— Угу, — отозвался Мясник, приглашающе мотнул головой в глубину
холла, а сам, шаркая персидскими туфлями и двигаясь с удивительной
быстротой, направился в ванную.
— Кто? — спросил он оттуда.
— Барбридж, — ответил Рэдрик.
— Что?
— Ноги.
В ванной полилась вода, раздалось фырканье, плеск, что-то упало и
покатилось по кафельному полу. Рэдрик устало присел в кресло, вынул
сигарету и закурил озираясь. Да, холл был ничего себе. Мясник денег не
жалел. Он был очень опытным и очень модным хирургом, светилом медицины не
только города, но и штата, и со сталкерами он связался, конечно, не из-за
денег. Он тоже брал свою долю с Зоны: брал натурой, разным хабаром,
который применял в своей медицине; брал знаниями, изучая на покалеченных
сталкерах неизвестные ранее болезни, уродства и повреждения человеческого
организма; брал славой, славой первого на планете врача специалиста по
нечеловеческим заболеваниям человека. Деньгами он впрочем тоже брал с
охотой.
— Что именно с ногами? — спросил он, появляясь из ванной с огромным
полотенцем на плече. Краем полотенца он осторожно вытирал длинные нервные
пальцы.
— Вляпался в «студень», — сказал Рэдрик.
Мясник свистнул.
— Значит, конец Барбриджу, — пробормотал он. — Жалко, знаменитый был
сталкер.
— Ничего, — сказал Рэдрик, откидываясь в кресле. — Ты ему протезы
сделаешь. Он еще на протезах по Зоне попрыгает.
— Ну хорошо, — сказал Мясник. Лицо у него сделалось совсем деловое. —
Подожди, я сейчас оденусь.
Пока он одевался, пока звонил куда-то, вероятно, в свою клинику,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

над Зоной почти не летают; а вон рядом с тропой две брошенных «пустышки» —
видно, Стервятник бросил на обратном пути, страх сильнее жадности… Он
все это видел, все учитывал, и стоило скрюченному Артуру хоть на шаг
уклониться от направления, как рот Рэдрика сам собой раскрывался, и
хриплый предостерегающий оклик сам собой вылетал из глотки. Машину, думал
он. Машину вы из меня сделали… А каменные обломки на краю карьера все
приближались, и уже можно было разглядеть прихотливые узоры ржавчины на
красной крыше кабины экскаватора.
Дурак ты, Барбридж, думал Рэдрик. Хитер, а дурак. Как же ты мне
поверил, а? Ты же меня с таких вот пор знаешь, ты же меня лучше меня
самого знать должен. Старый ты стал, вот что. Поглупел. Да и то сказать,
всю жизнь с дураками дело имел… И тут он представил себе, какое рыло
сделалось у Стервятника, когда тот узнал, что Артур-то, Арчи, красавчик,
кровинушка… что в Зону с Рыжим за его, Стервятниковыми, ногами ушел не
сопляк бесполезный, а родной сын, жизнь, гордость… И, представив себе
это рыло, Рэдрик захохотал, а когда Артур испуганно оглянулся на него, он,
продолжая хохотать, махнул ему рукой: марш, марш! И опять поползли по
сознанию, как по экрану, рыла… Надо было менять все. Не одну жизнь и не
две жизни, не одну судьбу и не две судьбы, каждый винтик этого подлого
здешнего смрадного мира надо было менять…
Артур остановился перед крутым съездом в карьер, остановился и замер,
уставившись вниз и вдаль, вытянув длинную шею. Рэдрик подошел и
остановился рядом. Но он не стал глядеть туда, куда смотрел Артур.
Прямо из-под ног в глубину карьера уходила дорога, еще много лет
назад разбитая гусеницами и колесами тяжелых грузовиков. Справа от нее
поднимался белый, растрескавшийся от жары откос, а слева откос был
полуразрушен, и среди камней и груд щебня там стоял, накренившись,
экскаватор, ковш его был опущен и бессильно уткнулся в край дороги. И, как
и следовало ожидать, ничего больше на дороге не было видно, только возле
самого ковша с грубых выступов откоса свисали черные скрученные сосульки,
похожие на толстые литые свечи, и множество черных клякс виднелось в пыли,
словно там расплескали битум. Вот и все, что от них осталось, даже нельзя
сказать, сколько их тут было. Может быть, каждая клякса это один человек,
одно желание Стервятника. Вон та — это Стервятник живым и невредимым
вернулся из подвала седьмого корпуса. Вон та, побольше — это Стервятник
без помех вытащил из Зоны «шевелящийся магнит». А вон та сосулька — это
роскошная, не похожая ни на мать, ни на отца Дина Барбридж. А вот это
пятно — не похожий ни на мать, ни на отца Артур Барбридж, Арчи, красавчик,
гордость…
— Дошли! — исступленно прохрипел Артур. — Мистер Шухарт, дошли ведь
все-таки, а?
Он засмеялся счастливым смехом, присел на корточки и обоими кулаками
изо всех сил заколотил по земле. Колтун волос у него на макушке трясся и
раскачивался смешно и нелепо, летели в разные стороны высохшие ошметки
грязи. И только тогда Рэдрик поднял глаза и посмотрел на Шар. Осторожно. С
опаской. С затаенным страхом, что он окажется каким-нибудь не таким,
разочарует, вызовет сомнение, сбросит с неба, на которое удалось
вскарабкаться, захлебываясь в дряни…
Он был не золотой, он был скорее медный, красноватый, совершенно
гладкий, и он мутно отсвечивал на солнце. Он лежал под дальней стеной
карьера, уютно устроившись среди куч слежавшейся породы, и даже отсюда
было видно, какой он массивный и как тяжко придавил он свое ложе.
В нем не было ничего разочаровывающего или вызывающего сомнение, но
не было ничего и внушающего надежду. Почему-то сразу в голову приходила
мысль, что он, вероятно, полый и что на ощупь он должен быть очень
горячим: солнце раскалило. Он явно не светился своим светом и он явно был
неспособен взлететь на воздух и плясать, как это часто случалось в
легендах о нем. Он лежал там, где он упал. Может быть, вывалился из
какого-нибудь огромного кармана или затерялся, закатился во время игры
каких-то гигантов; он не был установлен здесь, он валялся, валялся точно
так же, как все эти «пустышки», «браслеты», «батарейки» и прочий мусор,
оставшийся от Посещения.
Но в то же время что-то в нем все-таки было, и чем дольше Рэдрик
глядел на него, тем яснее он понимал, что смотреть на него приятно, что к
нему хочется подойти, его хочется потрогать, погладить, и откуда-то вдруг
всплыла мысль, что хорошо, наверное, сесть рядом с ним, а еще лучше
прислониться к нему спиной, откинуть голову и, закрыв глаза, поразмыслить,
повспоминать, а может быть, и просто подремать, отдыхая…
Артур вскочил, раздернул все молнии на своей куртке, сорвал ее с себя
и с размаху швырнул под ноги, подняв клуб белой пыли. Он что-то кричал,
гримасничая и размахивая руками, а потом заложил руки за спину и,
приплясывая, выделывая ногами замысловатые па, вприпрыжку двинулся вниз по
спуску. Он больше не глядел на Рэдрика, он забыл о Рэдрике, он забыл обо
всем, он шел выполнять свои желания, маленькие сокровенные желания
краснеющего колледжера, мальчишки, который никогда в жизни не видел
никаких денег, кроме так называемых карманных, молокососа, которого
нещадно пороли, если по возвращении домой от него хоть чуть-чуть пахло
спиртным, из которого растили известного адвоката, а в перспективе —
министра, а в самой далекой перспективе, сами понимаете, — президента…
Рэдрик, прищурив воспаленные глаза от слепящего света, молча смотрел ему
вслед. Он был холоден и спокоен, он знал, что сейчас произойдет, и он
знал, что не будет смотреть на это, но пока смотреть было можно, и он
смотрел, ничего особенного не ощущая, разве что где-то глубоко-глубоко
внутри заворочался вдруг беспокойно некий червячок и завертел колючей
головкой.
А мальчишка все спускался, приплясывая по крутому спуску, отбивая
немыслимую чечетку, и белая пыль взлетала у него из-под каблуков, и он
что-то кричал во весь голос, очень звонко, и очень весело, и очень
торжественно, — как песню или как заклинание, — и Рэдрик подумал, что
впервые за все время существования карьера по этой дороге спускались так,
словно на праздник. И сначала он не слушал, что там выкрикивает эта
говорящая отмычка, а потом как будто что-то включилось в нем, и он
услышал:
— Счастье для всех!.. Даром!.. Сколько угодно счастья!.. Все
собирайтесь сюда!.. Хватит всем!.. Никто не уйдет обиженный!.. Даром!..
Счастье! Даром!..
А потом он вдруг замолчал, словно огромная рука с размаху загнала ему

кляп в рот. И Рэдрик увидел, как прозрачная пустота, притаившаяся в тени
ковша экскаватора, схватила его, вздернула в воздух и медленно, с натугой
скрутила, как хозяйки скручивают белье, выжимая воду. Рэдрик успел
заметить, как один из пыльных башмаков сорвался с дергающейся ноги и
взлетел высоко над карьером. Тогда он отвернулся и сел. Ни одной мысли не
было у него в голове, и он как-то перестал чувствовать себя. Вокруг стояла
тишина, и особенно тихо было за спиной, там, на дороге. Тогда он вспомнил
о фляге без обычной радости, просто как о лекарстве, которое пришло время
принять. Он отвинтил крышку и стал пить маленькими скупыми глотками, и
впервые в жизни ему захотелось, чтобы во фляге было не спиртное, а просто
холодная вода.
Прошло некоторое время, и в голове стали появляться более или менее
связные мысли. Ну вот и все, думал он нехотя. Дорога открыта. Уже сейчас
можно было бы идти, но лучше, конечно, подождать еще немножко. «Мясорубки»
бывают с фокусами. Все равно ведь подумать надо. Дело непривычное, думать,
вот в чем беда. Что такое «думать»? Думать — это значит извернуться,
сфинтить, сблефовать, обвести вокруг пальца, но ведь здесь все это не
годится…
Ну ладно. Мартышка, отец… Расплатиться за все, душу из гадов
вынуть, пусть дряни пожрут, как я жрал… Не то, не то это, Рыжий… То
есть то, конечно, но что все это значит? Чего мне надо-то? Это же ругань,
а не мысли. Он похолодел от какого-то страшного предчувствия и, сразу
перешагнув через множество разных рассуждений, которые еще предстояли,
свирепо приказал себе: ты вот что, Рыжий, ты отсюда не уйдешь, пока не
додумаешься до дела, сдохнешь здесь рядом с этим Шариком, сжаришься,
сгниешь, но не уйдешь…
Господи, да где же слова-то, мысли мои где? Он с размаху ударил себя
полураскрытым кулаком по лицу. Ведь за всю жизнь ни одной мысли у меня не
было! Подожди, Кирилл ведь что-то говорил такое… Кирилл! Он лихорадочно
копался в воспоминаниях, всплывали какие-то слова, знакомые и
полузнакомые, но все это было не то, потому что не слова остались от
Кирилла, остались какие-то смутные картины, очень добрые, но ведь
совершенно неправдоподобные…
Подлость, подлость… И здесь они меня обвели, без языка оставили,
гады… Шпана… Как был шпаной, так шпаной и состарился… Вот этого не
должно быть! Ты, слышишь? Чтобы на будущее это раз и навсегда было
запрещено! Человек рожден, чтобы мыслить (вот он, Кирилл, наконец-то!..).
Только ведь я в это не верю. И раньше не верил, и сейчас не верю, и для
чего человек рожден — не знаю. Родился, вот и рожден. Кормится кто во что
горазд. Пусть мы все будем здоровы, а они пускай все подохнут. Кто это —
мы? Кто они? Ничего же не понять. Мне хорошо — Барбриджу плохо, Барбриджу
хорошо — Очкарику плохо, Хрипатому хорошо — всем плохо, и самому Хрипатому
плохо, только он, дурак, воображает, будто сумеет как-нибудь вовремя
извернуться… Господи, это ж каша, каша! Я всю жизнь с капитаном
Квотербладом воюю, а он всю жизнь с Хрипатым воевал и от меня, обалдуя,
только одного лишь хотел — чтобы я сталкерство бросил. Но как же мне было
сталкерство бросить, когда семью кормить надо? Работать идти? А не хочу я
на вас работать, тошнит меня от вашей работы, можете вы это понять? Я так
полагаю: если среди вас человек работает, он всегда на кого-то из вас
работает, раб он и больше ничего, а я всегда хотел сам, сам хотел быть,
чтобы на всех поплевывать, на тоску вашу и скуку…
Он допил остатки коньяка и изо всех сил ахнул пустую флягу о землю.
Фляга подскочила, сверкнув на солнце, и укатилась куда-то, он сразу же
забыл о ней. Теперь он сидел, закрыв глаза руками, и пытался уже не
понять, не придумать, а хотя бы увидеть что-нибудь, как оно должно быть,
но он опять видел только рыла, рыла, рыла… зелененькие… бутылки, кучи
тряпья, которые когда-то были людьми, столбики цифр… Он знал, что все
это надо уничтожить, и он хотел это уничтожить, но он догадывался, что
если все это будет уничтожено, то не останется ничего, только ровная голая
земля. От бессилия и отчаяния ему снова захотелось прислониться спиной и
откинуть голову, он поднялся, машинально отряхнул штаны от пыли и начал
спускаться в карьер.
Жарило солнце, перед глазами плавали красные пятна, дрожал воздух на
дне карьера, и в этом дрожании казалось, будто Шар приплясывает на месте,
как буй на волнах. Он прошел мимо ковша, суеверно поднимая ноги повыше и
следя, чтобы не наступить на черные кляксы, а потом, увязая в рыхлости,
потащился наискосок через весь карьер к пляшущему и подмигивающему Шару.
Он был покрыт потом, задыхался от жары, и в то же время морозный озноб
пробирал его, он трясся крупной дрожью, как с похмелья, а на зубах
скрипела пресная меловая пыль. И он уже больше не пытался думать. Он
только твердил про себя с отчаянием, как молитву: «Я животное, ты же
видишь, я животное. У меня нет слов, меня не научили словам, я не умею
думать, эти гады не дали мне научиться думать. Но если ты на самом деле
такой… всемогущий, всесильный, всепонимающий… разберись! Загляни в мою
душу, я знаю, там есть все, что тебе надо. Должно быть. Душу-то ведь я
никогда и никому не продавал! Она моя, человеческая! Вытяни из меня сам,
чего же я хочу, — ведь не может же быть, чтобы я хотел плохого!.. Будь оно
все проклято, ведь я ничего не могу придумать, кроме этих его слов:
«СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!»

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25