Рубрики: ФАНТАСТИКА

фентези, фантастика, фантастические повести

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

— А что это такое: полная «пустышка»? — спрашивает Дик. — Просто
«пустышку» я знаю, а вот что такое полная? Первый раз слышу.
Я ему объяснил. Он головой покачал, губами почмокал.
— Да, — говорит. — Это интересно. Это, — говорит, — что-то новенькое.
А с кем ты ходил? С русским?
— Да, — отвечаю. — С Кириллом и с Тендером. Знаешь, наш лаборант.
— Намучился с ними, наверное…
— Ничего подобного. Вполне прилично держались ребята. Особенно
Кирилл. Прирожденный сталкер, — говорю. — Ему бы опыта побольше,
торопливость с него эту ребячью сбить, я бы с ним каждый день в Зону
ходил.
— И каждую ночь? — спрашивает он с пьяным смешком.
— Ты это брось, — говорю. — Шутки шутками…
— Знаю, — говорит он. — Шутки шутками, а за такое можно и схлопотать.
Считай, что я тебе должен две плюхи…
— Кому две плюхи? — встрепенулся Гуталин. — Который здесь?
Схватили мы его за руки, еле усадили. Дик ему сигарету в зубы вставил
и зажигалку поднес. Успокоили. А народу тем временем все прибавляется.
Стойку уже облепили, многие столики заняты. Эрнест своих девок кликнул,
бегают они, разносят кому что: кому пива, кому коктейлей, кому чистого. Я
смотрю, последнее время в городе много незнакомых появилось, все больше
какие-то молокососы в пестрых шарфах до полу. Я сказал об этом Дику. Дик
кивнул.
— А как же, — говорит. — Начинается большое строительство. Институт
три новых здания закладывает, а кроме того, Зону собираются стеной
огородить от кладбища до старого ранчо. Хорошие времена для сталкеров
кончаются…
— А когда они у сталкеров были? — говорю. А сам думаю: «Вот тебе и
на, что еще за новости? Значит, теперь не подработаешь. Ну что ж, может,
это и к лучшему, соблазна меньше. Буду ходить в Зону днем, как порядочный,
— деньги, конечно, не те, но зато куда безопаснее: «галоша», спецкостюм,
то-се, и на патрулей наплевать… Прожить можно и на зарплату, а выпивать
буду на премиальные». И такая меня тоска взяла! Опять каждый грош считать:
это можно себе позволить, это нельзя себе позволить, Гуте на любую тряпку
копи, в бар не ходи, ходи в кино… И серо все, серо. Каждый день серо, и
каждый вечер, и каждую ночь.
Сижу я так, думаю, а Дик над ухом гудит:
— Вчера в гостинице зашел я в бар принять ночной колпачок, сидят
какие-то новые. Сразу они мне не понравились. Подсаживается один ко мне и
заводит разговор издалека, дает понять, что он меня знает, знает, кто я,
где работаю, и намекает, что готов хорошо оплачивать разнообразные
услуги…
— Шпик, — говорю я. Не очень мне интересно было это, шпиков я здесь
навидался и разговоров насчет услуг наслышался.
— Нет, милый мой, не шпик. Ты послушай. Я немножко с ним побеседовал,
осторожно, конечно, дурачка такого состроил. Его интересуют кое-какие
предметы в Зоне, и при этом предметы серьезные. Аккумуляторы, «зуда»,
«черные брызги» и прочая бижутерия ему не нужна. А на то, что ему нужно,
он только намекал.
— Так что же ему нужно? — спрашиваю я.
— «Ведьмин студень», как я понял, — говорит Дик и странно как-то на
меня смотрит.
— Ах, «ведьмин студень» ему нужен! — говорю я. — А «смерть-лампа»
ему, случайно, не нужна?
— Я его тоже так спросил.
— Ну?
— Представь себе, нужна.
— Да? — говорю я. — Ну так пусть сам и добывает все это. Это же раз
плюнуть! «Ведьмина студня» вон полные подвалы, бери ведро да зачерпывай.
Похороны за свой счет.
Дик молчит, смотрит на меня исподлобья и даже не улыбается. Что за
черт, нанять он меня хочет, что ли? И тут до меня дошло.
— Подожди, — говорю. — Кто же это такой был? «Студень» запрещено даже
в институте изучать…
— Правильно, — говорит Дик неторопливо, а сам все на меня смотрит. —
Исследования, представляющие потенциальную опасность для человечества.
Понял теперь, кто это?
Ничего я не понимал.
— Пришельцы, что ли? — говорю.
Он расхохотался, похлопал меня по руке и говорит:
— Давай-ка лучше выпьем, простая ты душа!
— Давай, — говорю, но злюсь. Тоже мне нашли себе простую душу, сукины
дети! — Эй, — говорю, — Гуталин! Хватит спать, давай выпьем.
Нет, спит Гуталин. Положил свою черную ряшку на черный столик и спит,
руки до полу свесил. Выпили мы с Диком без Гуталина.
— Ну ладно, — говорю. — Простая я там душа или сложная, а про этого
типа я бы тут же донес куда следует. Уж на что я не люблю полицию, а сам
бы пошел и донес.
— Угу, — говорит Дик. — А тебя бы в полиции спросили: а почему,
собственно, оный тип именно к вам обратился? А?
Я помотал головой:
— Все равно. Ты, толстый боров, в городе третий год, а в Зоне ни разу
не был, «ведьмин студень» только в кино видел, а посмотрел бы ты его в
натуре, да что он с человеком делает, ты бы тут же и обгадился. Это,
милок, страшная штука, ее из Зоны выносить нельзя… Сам знаешь, сталкеры
— люди грубые, им только капусту подавай, да побольше, но на такое даже
покойный Слизняк не пошел бы. Стервятник Барбридж на такое не пойдет… Я
даже представить себе боюсь, кому и для чего «ведьмин студень» может
понадобиться…
— Что ж, — говорит Дик. — Все это правильно. Только мне, понимаешь,
не хочется, чтобы в одно прекрасное утро нашли меня в постельке
покончившего жизнь самоубийством. Я не сталкер, однако человек тоже грубый
и деловой, и жить, понимаешь, люблю. Давно живу, привык уже…
Тут Эрнест вдруг заорал из-за стойки:
— Господин Нунан! Вас к телефону!
— Вот дьявол, — говорит Дик злобно. — Опять, наверное, рекламация.
Везде найдут. Извини, — говорит, — Рэд.

Встает он и уходит к телефону. А я остаюсь с Гуталином и с бутылкой,
и поскольку от Гуталина проку никакого нет, то принимаюсь я за бутылку
вплотную. Черт бы побрал эту Зону, нигде от нее спасения нет. Куда ни
пойдешь, с кем ни заговоришь — Зона, Зона, Зона… Хорошо, конечно,
Кириллу рассуждать, что из Зоны проистечет вечный мир и благорастворение
воздухов. Кирилл хороший парень, никто его дураком не назовет, наоборот,
умница, но ведь он же о жизни ни черта не знает. Он же представить себе не
может, сколько всякой сволочи крутится вокруг Зоны. Вот теперь,
пожалуйста: «ведьмин студень» кому-то понадобился. Нет, Гуталин хоть и
пропойца, хоть и психованный он на религиозной почве, но иногда
подумаешь-подумаешь, да и скажешь: может, действительно оставить дьяволово
дьяволу? Не тронь дерьмо…
Тут усаживается на место Дика какой-то сопляк в пестром шарфе.
— Господин Шухарт? — спрашивает.
— Ну? — говорю.
— Меня зовут Креон, — говорит. — Я с Мальты.
— Ну, — говорю. — И как там у вас на Мальте?
— У нас на Мальте неплохо, но я не об этом. Меня к вам направил
Эрнест.
Так, думаю. Сволочь все-таки этот Эрнест. Ни жалости в нем нет,
ничего. Вот сидит парнишка смугленький, чистенький, красавчик, не брился
поди еще ни разу и девку еще ни разу не целовал, а Эрнесту все равно, ему
бы только побольше народу в Зону загнать, один из трех с хабаром вернется
— уже капуста…
— Ну и как поживает старина Эрнест? — спрашиваю.
Он оглянулся на стойку и говорит:
— По-моему, он неплохо поживает. Я бы с ним поменялся.
— А я бы нет, — говорю. — Выпить хочешь?
— Спасибо, я не пью.
— Ну закури, — говорю.
— Извините, но я и не курю тоже.
— Черт тебя подери! — говорю я ему. — Так зачем тебе тогда деньги?
Он покраснел, перестал улыбаться и негромко так говорит:
— Наверное, — говорит, — это только меня касается, господин Шухарт,
правда ведь?
— Что правда, то правда, — говорю я и наливаю себе на четыре пальца.
В голове, надо сказать, уже немного шумит и в теле этакая приятная
расслабленность: совсем отпустила Зона. — Сейчас я пьян, — говорю. —
Гуляю, как видишь. Ходил в Зону, вернулся живой и с деньгами. Это не часто
бывает, чтобы живой, и уже совсем редко, чтобы с деньгами. Так что давай
отложим серьезный разговор…
Тут он вскакивает, говорит «извините», и я вижу, что вернулся Дик.
Стоит рядом со своим стулом, и по лицу его я понимаю: что-то случилось.
— Ну, — спрашиваю, — опять твои баллоны вакуум не держат?
— Да, — говорит он. — Опять…
Садится, наливает себе, подливает мне, и вижу я, что не в рекламации
дело. На рекламации он, надо сказать, поплевывает, тот еще работничек!
— Давай, — говорит, — выпьем, Рэд. — И, не дожидаясь меня,
опрокидывает залпом всю свою порцию и наливает новую. — Ты знаешь, —
говорит он, — Кирилл Панов умер.
Сквозь хмель я его не сразу понял. Умер там кто-то и умер.
— Что ж, — говорю, — выпьем за упокой души…
Он глянул на меня круглыми глазами, и только тогда я почувствовал,
словно все у меня внутри оборвалось. Помнится, я встал, уперся в
столешницу и смотрю на него сверху вниз.
— Кирилл?!. — А у самого перед глазами серебряная паутина, и снова я
слышу, как она потрескивает, разрываясь. И через это жуткое потрескивание
голос Дика доходит до меня как из другой комнаты:
— Разрыв сердца. В душевой его нашли, голого. Никто ничего не
понимает. Про тебя спрашивали, я сказал, что ты в полном порядке…
— А чего тут не понимать? — говорю. — Зона…
— Ты сядь, — говорит мне Дик. — Сядь и выпей.
— Зона… — повторяю я и не могу остановиться. — Зона… Зона…
Ничего вокруг не вижу, кроме серебряной паутины. Весь бар запутался в
паутине, люди двигаются, а паутина тихонько потрескивает, когда они ее
задевают. А в центре Мальтиец стоит, лицо у него удивленное, детское,
ничего не понимает.
— Малыш, — говорю я ему ласково. — Сколько тебе денег надо? Тысячи
хватит? На! Бери, бери! — сую я ему деньги и уже кричу: — Иди к Эрнесту и
скажи ему, что он сволочь и подонок, не бойся, скажи! Он же трус!.. Скажи
и сейчас же иди на станцию, купи себе билет и прямиком на свою Мальту!
Нигде не задерживайся!..
Не помню, что я там еще кричал. Помню, оказался я перед стойкой,
Эрнест поставил передо мной бокал освежающего и спрашивает:
— Ты сегодня вроде при деньгах?
— Да, — говорю, — при деньгах…
— Может, должок отдашь? Мне завтра налог платить.
И тут я вижу: в кулаке у меня пачка денег. Смотрю я на эту капусту
зеленую и бормочу:
— Надо же, не взял, значит, Креон Мальтийский… Гордый, значит…
Ну, все остальное судьба.
— Что это с тобой? — спрашивает друг Эрни. — Перебрал малость?
— Нет, — говорю. — Я, — говорю, — в полном порядке. Хоть сейчас в
душ.
— Шел бы ты домой, — говорит друг Эрни. — Перебрал ты малость.
— Кирилл умер, — говорю я ему.
— Это который Кирилл? Шелудивый, что ли?
— Сам ты шелудивый, сволочь, — говорю я ему. — Из тысячи таких, как
ты, одного Кирилла не сделать. Паскуда ты, — говорю. — Торгаш вонючий.
Смертью ведь торгуешь, морда. Купил нас всех за зелененькие… Хочешь,
сейчас всю твою лавочку разнесу?
И только я замахнулся как следует, вдруг меня хватают и тащат
куда-то. А я уже ничего не соображаю и соображать не хочу. Ору чего-то,
отбиваюсь, ногами кого-то бью, потом опомнился, сижу в туалетной, весь
мокрый, морда разбита. Смотрю на себя в зеркало и не узнаю, и тик мне
какой-то щеку сводит, никогда этого раньше не было. А из зала шум, трещит
что-то, посуда бьется, девки визжат, и слышу: Гуталин ревет, что твои
гризли: «Покайтесь, паразиты! Где Рыжий? Куда Рыжего дели, чертово
семя?..» И полицейская сирена завывает.
Как она завыла, тут у меня в мозгу все словно хрустальное сделалось.
Все помню, все знаю, все понимаю. И в душе уже больше ничего нет, одна
ледяная злоба. Так, думаю, я тебе сейчас устрою вечерочек! Я тебе покажу,
что такое сталкер, торгаш вонючий! Вытащил я из часового карманчика

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ни лягушек, даже лозняк здесь высох и сгнил. Рэдрик привычно посматривал
по сторонам, но пока все было вроде бы спокойно. Холм медленно
приближался, наполз на низкое еще солнце, потом закрыл всю восточную часть
неба. У камня Рэдрик оглянулся в сторону насыпи. Насыпь была ярко озарена
солнцем, на ней стоял поезд из десятка вагонеток, часть вагонеток
сорвалась с рельсов и лежала на боку, насыпь под ними была покрыта рыжими
потеками высыпавшейся породы. А дальше, в сторону карьера, к северу от
поезда, воздух над рельсами мутно дрожал и переливался, и время от времени
в нем мгновенно вспыхивали и гасли маленькие радуги. Рэдрик посмотрел на
это дрожание, сплюнул почти всухую и отвернулся.
— Дальше, — сказал он, и Артур повернул к нему напряженное лицо. —
Вон тряпье, видишь? Да не туда смотришь! Вон там, правее…
— Да, — сказал Артур.
— Так вот, это был некий Хлюст. Давно был. Он не слушался старших и
теперь лежит там специально для того, чтобы показывать умным людям дорогу.
Возьми два пальца влево от этого Хлюста… Взял? Засек точку? Ну примерно
там, где лозняк чуть погуще… Двигай туда. Пошел!
Теперь они шли параллельно насыпи. С каждым шагом воды под ногами
становилось все меньше, и скоро они шагали уже по сухим пружинистым
кочкам. А на карте здесь везде сплошное болото, подумал Рэдрик. Устарела
карта, давненько Барбридж здесь не бывал, вот она и устарела. Плохо. Оно,
конечно, по сухому идти легче, но лучше уж чтобы здесь было это болото…
Ишь вышагивает, подумал он про Артура. Как по центральному проспекту.
Артур, видимо, приободрился и шел теперь полным шагом. Одну руку он
засунул в карман, а другой весело отмахивал, словно на прогулке. Тогда
Рэдрик пошарил в кармане, выбрал гайку граммов на двадцать и,
прицелившись, запустил ему в голову. Гайка попала Артуру прямо в затылок.
Парень ахнул, обхватил голову руками и, скорчившись, рухнул на сухую
траву. Рэдрик остановился над ним.
— Вот так оно здесь и бывает, Арчи, — сказал он назидательно. — Это
тебе не бульвар, ты здесь со мной не на шпацир вышел.
Артур медленно поднялся. Лицо у него было совершенно белое.
— Все понятно? — спросил Рэдрик.
Артур глотнул и покивал.
— Вот и хорошо. А в следующий раз надаю по зубам. Если жив
останешься. Пошел!
А из паренька мог бы получиться сталкер, думал Рэдрик. Звали бы его,
наверное, Красавчик Арчи. У нас был уже один красавчик, звали его Диксон,
а теперь его зовут Суслик. Единственный сталкер, который попал в
«мясорубку» и все-таки выжил. Повезло. Он-то, чудак, до сих пор думает,
что это его Барбридж из «мясорубки» вытащил. Черта с два! Из «мясорубки»
не вытащишь… Из Зоны он его выволок, это верно. Совершил Барбридж такой
геройский поступок! Только попробовал бы он не выволочь! Эти его штучки
тогда уже всем надоели, и ребята ему сказали в тот раз прямо: один лучше
не возвращайся. А ведь как раз тогда Барбриджа и прозвали Стервятником, до
этого он у нас в Битюках ходил…
Рэдрик вдруг ощутил на левой щеке едва заметный ток воздуха и сейчас
же, еще не успев ни о чем подумать, крикнул:
— Стой!
Он вытянул руку влево. Ток воздуха чувствовался там сильнее. Где-то
между ними и насыпью разлеглась «комариная плешь», а может быть, она шла и
по самой насыпи, не зря же свалились вагонетки. Артур стоял как вкопанный,
он даже не обернулся.
— Возьми правее, — приказал Рэдрик. — Пошел.
Да, неплохой был бы сталкер… Кой черт, жалею я его, что ли? Этого
еще не хватало. А меня кто-нибудь когда-нибудь жалел?.. Вообще-то да,
жалели. Кирилл меня жалел. Дик Нунан меня жалеет. Правда, он, может быть,
не столько меня жалеет, сколько к Гуте прислоняется, но, может быть, и
жалеет, одно другому не помеха у порядочных людей… Только мне вот жалеть
никого не приходится. У меня выбор: или-или… Он впервые с полной
отчетливостью представил себе этот выбор: или этот паренек, или моя
Мартышка. Тут и выбирать нечего, все ясно. Если только чудо возможно,
сказал какой-то голос изнутри, и он с ужасом и ожесточением задавил в себе
этот голос.
Они миновали груду серого тряпья. От Хлюста ничего не осталось,
только лежала поодаль в засохшей траве длинная, насквозь проржавевшая
палка — миноискатель. Тогда многие пользовались миноискателями, покупали
втихаря у армейских интендантов, надеялись на эти штуки как на самого
господа бога, а потом два сталкера подряд за несколько дней погибли с
ними, убитые подземными разрядами. И как отрезало… Кто же все-таки был
этот Хлюст? Стервятник его сюда привел или он сам сюда пришел? И почему их
всех тянуло к этому карьеру? Почему я об этом ничего не слыхал?.. Дьявол,
припекает-то как! И это с утра, а что будет потом?
Артур, который шел шагах в пяти впереди, поднял руку и вытер со лба
пот. Рэдрик покосился на солнце. Солнце было еще невысоко. И тут он вдруг
осознал, что сухая трава под ногами не шуршит, как раньше, а словно бы
поскрипывает, как картофельная мука, и она уже не колючая и жесткая, как
раньше, а мягкая и зыбкая, — она рассыпалась под сапогом, словно лохмотья
копоти. И он увидел четко выдавленные следы Артура и бросился на землю,
крикнув: «Ложись!»
Он упал лицом в траву, и она разлетелась в пыль под его щекой, и он
заскрипел зубами от злости, что так не повезло. Он лежал, стараясь не
двигаться, все еще надеясь, что, может быть, пронесет, хотя и понимал, что
они попались. Жар усиливался, наваливался, обволакивая все тело, как
простыня, смоченная кипятком, глаза залило потом, и Рэдрик запоздало
крикнул Артуру: «Не шевелись! Терпи!». И стал терпеть сам.
И он бы вытерпел, и все обошлось бы тихо-благородно, пропотели бы
только, но не выдержал Артур. То ли не расслышал, что ему крикнул, то ли
перепугался сверх всякой меры, а может быть, разом припекло его еще
сильнее, чем Рэдрика, — во всяком случае управлять собой он перестал и
слепо, с каким-то горловым воплем, кинулся, пригнувшись, куда погнал его
бессмысленный инстинкт — назад, как раз туда, куда бежать уж никак нельзя
было. Рэдрик едва успел приподняться и обеими руками ухватить его за ногу,
и он всем телом грянулся о землю, подняв тучу пепла, взвизгнул
неестественно высоким голосом, лягнул Рэдрика свободной ногой в лицо,
забился и задергался, но Рэдрик, сам уже плохо соображая от боли, наполз
на него, прижимаясь обожженным лицом к кожаной куртке, стремясь задавить,

втереть в землю, обеими руками держа за длинные волосы дергающуюся голову
и бешено колотя носками ботинок и коленями по ногам, по земле, по заду. Он
смутно слышал стоны и мычание, доносившиеся из-под него, и свой
собственный хриплый рев: «Лежи, жаба, лежи, убью…». А сверху на него все
наваливали и наваливали груды раскаленного угля, и уже полыхала на нем
одежда, и трещала, вздуваясь пузырями и лопаясь, кожа на ногах и боках, и
он, уткнувшись лбом в серый пепел, судорожно уминая грудью голову этого
проклятого сопляка, не выдержал и заорал изо всех си л…
Он не помнил, когда все это кончилось. Понял только, что снова может
дышать, что воздух снова стал воздухом, а не раскаленным паром, выжигающим
глотку, и сообразил, что надо спешить, что надо как можно скорее убираться
из-под этой дьявольской жаровни, пока она снова не опустилась на них. Он
сполз с Артура, который лежал совершенно неподвижно, зажал обе его ноги
под мышкой и, помогая себе свободной рукой, пополз вперед, не спуская глаз
с черты, за которой снова начиналась трава, мертвая, сухая, колючая, но
настоящая, — она казалась ему сейчас величайшим обиталищем жизни. Пепел
скрипел на зубах, обожженное лицо то и дело обдавало остатками жара, пот
лил прямо в глаза, наверное, потому, что ни бровей, ни ресниц у него
больше не было. Артур волочился следом, словно нарочно цепляясь своей
проклятой курточкой; горели обваренные руки, а рюкзак при каждом движении
поддавал в обгорелый затылок. От боли и духоты Рэдрик с ужасом подумал,
что совсем обварился и теперь ему не дойти. От этого страха он сильнее
заработал свободным локтем и коленками, только бы доползти, ну еще
немного, давай, Рэд, давай, Рыжий, вот так, вот так, ну еще немного…
Потом он долго лежал, погрузив лицо и руки в холодную ржавую воду, с
наслаждением вдыхая провонявшую гнилью прохладу. Век бы так лежал, но он
заставил себя подняться, стоя на коленях, сбросил рюкзак, на четвереньках
подобрался к Артуру, который все еще неподвижно лежал в шагах тридцати от
болота, и перевернул его на спину. Н-да, красивый был мальчик. Теперь эта
смазливая мордашка казалась черно-серой маской из смеси запекшейся крови и
пепла, и несколько секунд Рэдрик с тупым интересом разглядывал продольные
борозды на этой маске — следы от кочек и камней. Потом он поднялся на
ноги, взял Артура под мышки и потащил к воде. Артур хрипло дышал, время от
времени постанывая. Рэдрик бросил его лицом в самую большую лужу и
повалился рядом, снова переживая наслаждение от мокрой ледяной ласки.
Артур забулькал, завозился, подтянул под себя руки и поднял голову. Глаза
его были вытаращены, он ничего не соображал и жадно хватал ртом воздух,
отплевываясь и кашляя. Потом взгляд его сделался осмысленным и остановился
на Рэдрике.
— Ф-фу-у… — сказал он и помотал лицом, разбрызгивая грязную воду. —
Что это было, мистер Шухарт?
— Смерть это была, — невнятно произнес Рэдрик и закашлялся. Он ощупал
лицо. Было больно. Нос распух, но брови и ресницы, как это ни странно,
были на месте. И кожа на руках тоже оказалась цела, только покраснела
малость.
Артур тоже осторожно трогал пальцами свое лицо. Теперь, когда
страшную маску смыло водой, физиономия у него оказалась тоже противу
ожиданий почти в порядке. Несколько царапин, ссадина на лбу, рассечена
нижняя губа, а так, в общем, ничего.
— Никогда о таком не слышал, — проговорил Артур и посмотрел назад.
Рэдрик тоже оглянулся. На сероватой испепеленной траве осталось много
следов, и Рэдрик поразился, как, оказывается, короток был тот страшный,
бесконечный путь, который он прополз, спасаясь от гибели. Каких-нибудь
метров двадцать-тридцать, не больше, было всего от края до края выжженной
проплешины, но он сослепу и от страха полз по ней каким-то диким зигзагом,
как таракан по раскаленной сковороде, и спасибо еще, что полз, в общем,
туда, куда надо, а ведь мог бы заползти на «комариную плешь» слева, а мог
бы и вообще повернуть обратно… Нет, не мог бы, подумал он с
ожесточением. Это молокосос какой-нибудь мог бы, а я тебе не молокосос, и
если бы не этот дурак, то вообще ничего бы не случилось, обварил бы себе
ноги, вот и все неприятности.
Он посмотрел на Артура. Артур с фырканьем умывался, покряхтывал,
задевая больные места. Рэдрик поднялся и, морщась от прикосновений
задубевшей от жары одежды к обожженной коже, вышел на сухое место и
нагнулся над рюкзаком. Вот рюкзаку досталось по-настоящему. Верхние
клапаны просто-напросто обгорели, пузырьки в аптечке все полопались от
жара к чертовой матери, и от жухлого пятна несло невыносимой медициной.
Рэдрик отстегнул клапан, принялся выгребать осколки стекла и пластика, и
тут Артур у него за спиной сказал:
— Спасибо вам, мистер Шухарт! Вытащили вы меня.
Рэдрик промолчал. Какой еще черт спасибо! Сдался ты мне спасать тебя.
— Я сам виноват, — сказал Артур. — Я ведь слышал, что вы мне
приказали лежать, но я здорово перепугался, а когда припекло, совсем
голову потерял. Я очень боли боюсь, мистер Шухарт…
— Давай, вставай, — сказал Рэдрик, не оборачиваясь. — Это все были
цветочки… Вставай, чего разлегся!
Зашипев от боли в обожженных плечах, он вскинул на спину рюкзак,
продел руки в лямки. Ощущение было такое, будто кожа на обожженных местах
съежилась и покрылась болезненными морщинами. Боли он боится… С чумой
тебя пополам вместе с твоей болью!.. Он огляделся. Ничего, с тропы не
сошли. Теперь эти холмики с покойниками. Поганые холмики стоят, гниды,
торчат как чертовы макушки, и эта лощинка между ними… Он невольно
потянул носом воздух. Ах, поганенькая лощинка, вот она-то самая погань и
есть. Жаба.
— Лощинку между холмами видишь? — спросил он Артура.
— Вижу.
— Прямо на нее. Марш!
Тыльной стороной ладони Артур вытер под носом и двинулся вперед,
шлепая по лужам. Он прихрамывал и был уже не такой прямой и стройный, как
раньше, — согнуло его, и шел он теперь осторожно, с большой опаской. Вот и
еще одного я вытащил, подумал Рэдрик. Который же это будет? Пятый? Шестой?
И теперь вот спрашивается: зачем? Что он мне, родной? Поручился я за него?
Слушай, Рыжий, а почему ты его тащил? Чуть ведь сам из-за него не
загнулся… Теперь-то, на ясную голову, я знаю: правильно я его тащил, мне
без него не обойтись, он у меня как заложник за Мартышку. Я не человека
вытащил, я миноискатель свой вытащил. Тральщик свой. Отмычку. А там, на
горячем месте, я об этом и думать не думал. Тащил его как родного, и мысли
даже не было, чтобы бросить, хотя про все забыл и про отмычку забыл, и про
Мартышку забыл… Что же это получается? Получается, что я и в самом деле
добрый парень. Это мне и Гута твердит, и Кирилл-покойник внушал, и Ричард
все время насчет этого долдонит… Тоже мне, нашли добряка! Ты это брось,
сказал он себе. Тебе здесь эта доброта ни к чему! Думать надо, а потом уже
руками-ногами шевелить. Чтоб в первый и в последний раз, понятно?

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

«зуду», новенькую, ни разу не пользованную, пару раз сжал ее между
пальцами для разгона, дверь в зал приоткрыл и бросил ее тихонько в
плевательницу. А сам окошко в сортире распахнул и на улицу. Очень мне,
конечно, хотелось посмотреть, как все это получится, но надо было
убираться поскорее. Я эту «зуду» переношу плохо, у меня от нее кровь из
носа идет.
Перебежал я через двор и слышу: заработала моя «зуда» на всю катушку.
Сначала завыли и залаяли собаки по всему кварталу: они первыми «зуду»
чуют. Потом завопил кто-то в кабаке, так что у меня даже уши заложило на
расстоянии. Я так и представил себе, как там народишко заметался, — кто в
меланхолию впал, кто в дикое буйство, кто от страха не знает, куда
деваться… Страшная штука «зуда». Теперь у Эрнеста не скоро полный кабак
наберется. Он, конечно, догадается про меня, да только мне наплевать…
Все. Нет больше сталкера Рэда. Хватит с меня этого. Хватит мне самому на
смерть ходить и других дураков этому делу обучать. Ошибся ты, Кирилл,
дружок мой милый. Прости, да только, выходит, не ты прав, а Гуталин прав.
Нечего здесь людям делать. Нет в Зоне добра.
Перелез я через забор и побрел потихоньку домой. Губы кусаю, плакать
хочется, а не могу. Впереди пустота, ничего нет. Тоска, будни. «Кирилл,
дружок мой единственный, как же это мы с тобой? Как же я теперь без тебя?
Перспективы мне рисовал, про новый мир, про измененный мир… а теперь
что? Заплачет по тебе кто-то в далекой России, а я вот и заплакать не
могу. И ведь я во всем виноват, паразит, не кто-нибудь, а я! Как я,
скотина, смел его в гараж вести, когда у него глаза к темноте не привыкли?
Всю жизнь волком жил, всю жизнь об одном себе думал… И вот в кои-то веки
вздумал облагодетельствовать, подарочек поднести. На кой черт я вообще ему
про эту «пустышку» сказал?» И как вспомнил я об этом, взяло меня за
глотку, хоть и вправду волком вой. Я, наверное, и завыл, люди от меня
что-то шарахаться стали, а потом вдруг словно бы полегчало: смотрю, Гута
идет.
Идет она мне навстречу, моя красавица, девочка моя, идет, ножками
своими ладными переступает, юбочка над коленками колышется, из всех
подворотен на нее глазеют, а она идет как по струночке, ни на кого не
глядит, и почему-то я сразу понял, что это она меня ищет.
— Здравствуй, — говорю, — Гута. Куда это ты, — говорю, — направилась?
Она окинула меня взглядом, в момент все увидела, и морду у меня
разбитую, и куртку мокрую, и кулаки в ссадинах, но ничего про это не
сказала, а говорит только:
— Здравствуй, Рэд. А я как раз тебя ищу.
— Знаю, — говорю. — Пойдем ко мне.
Она молчит, отвернулась и в сторону смотрит. Ах, как у нее головка-то
посажена, шейка какая, как у кобылки молоденькой, гордой, но покорной уже
своему хозяину. Потом она говорит:
— Не знаю, Рэд. Может, ты со мной больше встречаться не захочешь.
У меня сердце сразу сжалось: что еще? Но я спокойно ей так говорю:
— Что-то я тебя не понимаю, Гута. Ты меня извини, я сегодня маленько
того, может, поэтому плохо соображаю… Почему это я вдруг с тобой не
захочу встречаться?
Беру я ее под руку, и идем мы не спеша к моему дому, и все, кто
только что на нее глазел, теперь торопливо рыла прячут. Я на этой улице
всю жизнь живу, Рэда Рыжего здесь все прекрасно знают. А кто не знает, тот
у меня быстро узнает, и он это чувствует.
— Мать велит аборт делать, — говорит вдруг Гута. — А я не хочу.
Я еще несколько шагов прошел, прежде чем понял, а Гута продолжает:
— Не хочу я никаких абортов, я ребенка хочу от тебя. А ты как угодно.
Можешь на все четыре стороны, я тебя не держу.
Слушаю я ее, как она понемножку накаляется, сама себя заводит, слушаю
и потихоньку балдею. Ничего толком сообразить не могу. В голове какая-то
глупость вертится: одним человеком меньше — одним человеком больше.
— Она мне толкует, — говорит Гута, — ребенок, мол, от сталкера, чего
тебе уродов плодить? Проходимец он, говорит, ни семьи у вас не будет,
ничего. Сегодня он на воле, завтра — в тюрьме. А только мне все равно, я
на все готова. Я и сама могу. Сама рожу, сама подниму, сама человеком
сделаю. И без тебя обойдусь. Только ты ко мне больше не подходи, на порог
не пущу…
— Гута, — говорю, — девочка моя! Да подожди ты… — А сам не могу,
смех меня разбирает какой-то нервный, идиотский. — Ласточка моя, — говорю,
— чего же ты меня гонишь, в самом деле?
Я хохочу как последний дурак, а она остановилась, уткнулась мне в
грудь и ревет.
— Как же мы теперь будем, Рэд? — говорит она сквозь слезы. — Как же
мы теперь будем?

2. Рэдрик Шухарт, 28 лет, женат, без определенных занятий

Рэдрик Шухарт лежал за могильным камнем и, отведя рукой ветку рябины,
глядел на дорогу. Прожектора патрульной машины метались по кладбищу и
время от времени били его по глазам, и тогда он зажмуривался и задерживал
дыхание.
Прошло уже два часа, а на дороге все оставалось по-прежнему. Машина,
мерно клокоча двигателем, работающим вхолостую, стояла на месте и все
шарила своими тремя прожекторами по запущенным могилам, по покосившимся
ржавым крестам и по плитам, по неряшливо разросшимся кустам рябины, по
гребню трехметровой стены, обрывавшейся слева. Патрульные боялись Зоны.
Они даже не выходили из машины. Здесь, возле кладбища, они даже не
решались стрелять. Иногда до Рэдрика доносились приглушенные голоса,
иногда он видел, как из машины вылетал огонек сигаретного окурка и катился
по шоссе, подпрыгивая и рассыпая слабые красноватые искры. Было очень
сыро, недавно прошел дождь, и даже сквозь непромокаемый комбинезон Рэдрик
ощущал влажный холод.
Он осторожно отпустил ветку, повернул голову и прислушался. Где-то
справа, не очень далеко, но и не близко, здесь же на кладбище был кто-то
еще. Там снова прошуршала листва и вроде бы посыпалась земля, а потом с
негромким стуком упало тяжелое и твердое. Рэдрик осторожно, не
поворачиваясь, пополз задом, прижимаясь к мокрой траве. Снова над головой

скользнул прожекторный луч. Рэдрик замер, следя за его бесшумным
движением, ему показалось, что между крестами сидит на могиле неподвижный
человек в черном. Сидит, не скрываясь, прислонившись спиной к мраморному
обелиску, повернув в сторону Рэдрика белое лицо с темными ямами глаз. На
самом деле Рэдрик не видел и за долю секунды не мог увидеть всех этих
подробностей, но он представлял себе, как это должно было выглядеть. Он
отполз еще на несколько шагов, нащупал за пазухой флягу, вытащил ее и
некоторое время полежал, прижимая к щеке теплый металл. Затем, не выпуская
фляги из рук, пополз дальше. Он больше не прислушивался и не смотрел по
сторонам.
В ограде был пролом, и у самого пролома на расстеленном
просвинцованном плаще лежал Барбридж. Он по-прежнему лежал на спине,
оттягивая обеими руками воротник свитера, и тихонько, мучительно кряхтел,
то и дело срываясь на стоны. Рэдрик сел рядом с ним и отвинтил колпачок у
фляги. Потом он осторожно запустил руку под голову Барбриджа, всей ладонью
ощущая липкую от пота, горячую лысину, и приложил горлышко фляги к губам
старика. Было темно, но в слабых отсветах прожекторов Рэдрик видел широко
раскрытые и словно бы остекленевшие глаза Барбриджа, черную щетину,
покрывавшую его щеки. Барбридж жадно глотнул несколько раз, а затем
беспокойно задвигался, ощупывая рукой мешок с хабаром.
— Вернулся… — проговорил старик. — Хороший парень… Рыжий… Не
бросишь старика… подыхать…
Рэдрик, запрокинув голову, сделал хороший глоток.
— Стоит, жаба, — сказал он. — Как приклеенная.
— Это… неспроста… — проговорил Барбридж. Говорил он отрывисто, на
выдохе. — Донес кто-то. Ждут.
— Может быть, — сказал Рэдрик. — Дать еще глоток?
— Нет. Хватит пока. Ты меня не бросай. Не бросишь — не помру. Тогда
не пожалеешь. Не бросишь, Рыжий?
Рэдрик не ответил. Он смотрел в сторону шоссе на голубые сполохи
прожекторов. Мраморный обелиск был виден отсюда, но непонятно было, сидит
там _э_т_о_т_ или сгинул.
— Слушай, Рыжий. Я не треплюсь. Не пожалеешь. Знаешь, почему старик
Барбридж до сих пор жив? Знаешь? Боб Горилла сгинул, Фараон Банкер погиб,
как не было. Какой был сталкер! А погиб. Слизняк тоже. Норман Очкарик.
Каллоген. Пит Болячка. Все. Один я остался. Почему? Знаешь?
— Подлец ты всегда был, — сказал Рэдрик, не отрывая глаз от шоссе. —
Стервятник.
— Подлец. Это верно. Без этого нельзя. Но ведь и все так. Фараон.
Слизняк. А остался один я. Знаешь почему?
— Знаю, — сказал Рэдрик, чтобы отвязаться.
— Врешь. Не знаешь. Про Золотой шар слыхал?
— Слыхал.
— Думаешь, сказка?
— Ты бы молчал лучше, — посоветовал Рэдрик. — Силы ведь теряешь!
— Ничего, ты меня вынесешь. Мы с тобой столько ходили! Неужели
бросишь? Я тебя вот такого… маленького знал. Отца твоего.
Рэдрик молчал. Очень хотелось курить, он вытащил сигарету, выкрошил
табак на ладонь и стал нюхать. Не помогало.
— Ты меня должен вытащить, — проговорил Барбридж.
— Это из-за тебя я погорел. Это ты Мальтийца не взял.
Мальтиец очень набивался пойти с ними. Целый день угощал, предлагал
хороший залог, клялся, что достанет спецкостюм, и Барбридж, сидевший рядом
с Мальтийцем, загородившись от него тяжелой морщинистой ладонью, яростно
подмигивал Рэдрику: соглашайся, мол, не прогадаем. Может быть, именно
поэтому Рэдрик сказал тогда «нет».
— Из-за жадности своей ты погорел, — холодно сказал Рэдрик. — Я здесь
ни при чем. Помолчи лучше.
Некоторое время Барбридж только кряхтел. Он снова запустил пальцы за
воротник и совсем запрокинул голову.
— Пусть весь хабар будет твой, — прокряхтел он. — Только не бросай.
Рэдрик посмотрел на часы. До рассвета оставалось совсем немного, а
патрульная машина все не уходила. Прожектора ее продолжали шарить по
кустам, и где-то там, совсем рядом с патрулем, стоял замаскированный
«лендровер», и каждую минуту его могли обнаружить.
— Золотой шар, — сказал Барбридж. — Я его нашел. Вранья вокруг него
потом наплели! Я и сам плел. Что любое, мол, желание выполняет. Как же
любое! Если бы любое, меня б здесь давно не было. Жил бы в Европе. В
деньгах бы купался.
Рэдрик посмотрел на него сверху вниз. В бегучих голубых отсветах
запрокинутое лицо Барбриджа казалось мертвым. Но стеклянные глаза его
выкатились и пристально, не отрываясь, следили за Рэдриком.
— Вечную молодость черта я получил, — бормотал он. — Денег — черта. А
вот здоровье — да. И дети у меня хорошие. И жив. Ты такого во сне не
видел, где я был. И все равно жив. — Он облизал губы. — Я его только об
этом прошу. Жить, мол, дай. И здоровья. И чтобы дети.
— Да заткнись ты, — сказал наконец Рэдрик. — Что ты как баба? Если
смогу, вытащу. Дину мне твою жалко, на панель ведь пойдет девка…
— Дина… — прохрипел Барбридж. — Деточка моя. Красавица. Они ж у
меня балованные, Рыжий. Отказа не знали. Пропадут. Артур. Арчи мой. Ты ж
его знаешь, Рыжий. Где ты еще таких видел?
— Сказано тебе: смогу, вытащу.
— Нет, — упрямо сказал Барбридж. — Ты меня в любом случае вытащишь.
Золотой шар. Хочешь скажу где?
— Ну, скажи.
Барбридж застонал и пошевелился.
— Ноги мои… — прокряхтел он. — Пощупай, как там.
Рэдрик протянул руку и, ощупывая, провел по его ноге ладонью от
колена и ниже.
— Кости… — хрипел Барбридж. — Кости еще есть?
— Есть, есть, — соврал Рэдрик. — Не суетись.
На самом деле прощупывалась только коленная чашечка. Ниже, до самой
ступни, нога была как резиновая палка, ее можно было узлом завязать.
— Врешь ведь, — сказал Барбридж с тоской. — Ну, ладно. Ты только меня
вытащи. Я тебе все. Золотой шар. Карту нарисую. Все ловушки укажу. Все
расскажу…
Он говорил и обещал еще что-то, но Рэдрик уже не слушал его. Он
смотрел в сторону шоссе. Прожектора больше не метались по кустам, они
замерли, скрестившись на том самом мраморном обелиске, и в ярком голубом
тумане Рэдрик отчетливо увидел согнутую фигуру, бредущую среди кустов.
Фигура эта двигалась, как бы вслепую, прямо на прожектора. Рэдрик увидел,
как она налетела на огромный крест, отшатнулась, снова ударилась о крест и
только тогда обогнула его и двинулась дальше, вытянув вперед длинные руки

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

Добряк… Мне его надо сберечь для «мясорубки», холодно и ясно подумал он.
Здесь все можно пройти, кроме «мясорубки».
— Стой! — сказал он Артуру.
Лощина была перед ними, и Артур уже стоял, растерянно глядя на
Рэдрика. Дно лощины было покрыто гнойно-зеленой, жирно отсвечивающей на
солнце жижей. Над поверхностью ее курился легкий парок, между холмами он
становился гуще, и в тридцати шагах уже ничего не было видно. И смрад.
«Запашок там будет, Рыжий, так ты не того… не дрейфь».
Артур издал горловой звук и попятился. Тогда Рэдрик стряхнул с себя
оцепенение, торопливо вытащил из кармана сверток с ватой, пропитанной
дезодоратором, заткнул ноздри тампоном и протянул вату Артуру.
— Спасибо, мистер Шухарт, — слабым голосом сказал Артур. — А
как-нибудь верхом нельзя?..
Рэдрик молча взял его за волосы и повернул его голову в сторону кучи
тряпья на каменной осыпи.
— Это был Очкарик, — сказал он. — А на левом холме, отсюда не видно,
лежит Пудель. В том же виде. Понял? Вперед.
Жижа была теплая, липкая. Сначала они шли в рост, погрузившись по
пояс, дно под ногами, к счастью, было каменистое и довольно ровное, но
вскоре Рэдрик услышал знакомое жужжание с обеих сторон. На левом холме,
освещенном солнцем, ничего не было видно, а на склоне справа, в тени,
запрыгали бледные лиловатые огоньки.
— Пригнись! — скомандовал он сквозь зубы и пригнулся сам. — Ниже,
дурак! — крикнул он.
Артур испуганно пригнулся, и в ту же секунду громовой разряд расколол
воздух. Над самыми головами у них затряслась в бешеной пляске
разветвленная молния, едва заметная на фоне неба. Артур присел и окунулся
по плечи. Рэдрик, чувствуя, что уши ему заложило от грохота, повернул
голову и увидел в тени ярко-алое, быстро тающее пятно среди каменного
крошева, и сейчас же ударила вторая молния.
— Вперед! Вперед! — заорал он, не слыша себя.
Теперь они двигались на корточках, гусиным шагом, выставив наружу
только головы, и при каждом разряде Рэдрик видел, как длинные волосы
Артура встают дыбом, и чувствовал, как тысячи иголочек вонзаются в кожу
лица. «Вперед! — монотонно повторял он. — Вперед!» Он уже ничего не
слышал. Один раз Артур повернулся к нему в профиль, и он увидел
вытаращенный ужасом глаз, скошенный на него, и белые прыгающие губы, и
замазанную зеленью потную щеку. Потом молнии стали бить так низко, что им
пришлось окунуться с головой. Зеленая слизь заклеивала рот, стало трудно
дышать. Хватая ртом воздух, Рэдрик вырвал из носа тампоны и обнаружил
вдруг, что смрад исчез, что воздух наполнен свежим, пронзительным запахом
озона, а пар вокруг становился все гуще или, может быть, это потемнело в
глазах, и уже не видно было холмов, ни справа, ни слева ничего не было
видно, кроме облепленной зеленой грязью головы Артура и желтого
клубящегося пара вокруг.
Пройду, пройду, думал Рэдрик. Не в первый раз, всю жизнь так, сам в
дряни, а над головой молнии, иначе никогда и не было… И откуда здесь эта
дрянь? Сколько дряни… с ума сойти, сколько дряни в одном месте! Это
Стервятник, подумал он яростно. Это Стервятник здесь прошел, это за ним
осталось… Очкарик лег справа, Пудель лег слева, и все для того, чтобы
Стервятник прошел между ними и оставил за собой всю свою мерзость… Так
тебе и надо, сказал он себе. Кто идет следом за Стервятником, тот всегда
по горло в грязи. Ты что, этого раньше не знал? Их слишком много,
Стервятников, почему и не осталось здесь ни одного чистого места… Нунан
дурак: ты, мол, Рыжий, нарушитель равновесия, разрушитель порядка, тебе,
мол, Рыжий, при любом порядке плохо, и при плохом плохо, и при хорошем
плохо, — из-за таких, как ты, никогда не будет царствия небесного на
земле… Да что ты в этом понимаешь, толстяк? Где это ты у нас видел
хороший порядок? Когда это ты видел меня при хорошем порядке?..
Он поскользнулся на повернувшемся под ногой камне, окунулся с
головой, вынырнул, увидел совсем рядом перекошенное, с вытаращенными
глазами лицо Артура и вдруг на мгновение похолодел: ему показалось, что он
потерял направление. Но он не потерял направления. Он сейчас же понял, что
идти надо вон туда, где из жижи торчит черная верхушка камня, понял, хотя,
кроме этой верхушки, ничего не было видно в желтом тумане.
— Стой! — заорал он. — Правее держи! Правее камня.
Он опять не услышал своего голоса и тогда догнал Артура, поймал его
за плечо и стал показывать рукой: держи правее камня, голову вниз. Вы мне
за это заплатите, подумал он. У камня Артур нырнул, и сейчас же молния с
треском ударила в черную верхушку, только раскаленные крошки полетели. Вы
мне за это заплатите, повторял он, погружаясь с головой и изо всех сил
работая руками и ногами. В ушах гулко раскатился новый удар молнии. Я из
вас всю душу вытрясу за это! Он мимолетно подумал: о ком это я? Не знаю.
Но кто-то за это должен заплатить, кто-то мне за это заплатит! Подождите,
дайте только добраться до шара, до шара мне дайте добраться, я вам не
Стервятник, я с вас спрошу по-своему…
Когда они выбрались на сухое место, на уже раскаленное солнцем
каменное крошево, оглушенные, вывернутые наизнанку, шатаясь и цепляясь
друг за друга, чтобы не упасть, Рэдрик увидел облупленный автофургон,
просевший на осях, и смутно вспомнил, что здесь, возле этого фургона,
можно отдышаться в тени. Они забрались в тень. Артур лег на спину и
принялся вялыми пальцами расстегивать на себе куртку, а Рэдрик привалился
рюкзаком к стенке фургона, кое-как вытер ладони о щебень и полез за
пазуху.
— И мне… — проговорил Артур. — И мне, мистер Шухарт!
Рэдрик поразился, какой у этого мальчишки громкий голос, хлебнул,
закрыл глаза и протянул флягу Артуру. Все, подумал он вяло. Прошли. И это
прошли. Теперь сумму прописью. Вы думаете, я забыл? Нет, я все помню.
Думаете, я вам спасибо скажу, что вы меня живым оставили, не утопили? Кол
вам, а не спасибо. Теперь вам всем конец, понятно? Я ничего этого не
оставлю. Теперь я решаю. Я, Рэдрик Шухарт, в здравом уме и трезвой памяти
буду решать все и за всех. А вы, все прочие, Стервятники, жабы, пришельцы,
костлявые, Квотерблады, паразиты, зелененькие, Хрипатые, в галстучках, в
мундирчиках, чистенькие, с портфелями, с речами, с благодеяниями, с
работодательством, с вечными аккумуляторами, с вечными двигателями, с
«комариными плешами», с лживыми обещаниями, хватит, поводили меня за нос,
через всю мою жизнь волокли меня за нос, я все, дурак, хвастался, что,

мол, как хочу, так и сделаю, а вы только поддакивали, а сами, гады,
перемигивались и волокли меня за нос, тянули, тащили, через тюрьмы, через
кабаки… Хватит!
Он отстегнул ремни рюкзака и принял из рук Артура флягу.
— Никогда я не думал, — говорил Артур с кротким недоумением в голосе,
— даже представить себе не мог… Я, конечно, знал смерть, огонь… но вот
такое!.. Как же мы с вами обратно-то пойдем?
Рэдрик не слушал его. То, что говорит этот человечек, теперь не имеет
никакого значения. Это и раньше не имело никакого значения, но раньше он
все-таки был человеком. А теперь это… так, говорящая отмычка. Пусть
говорит.
— Помыться бы… — Артур озабоченно озирался. — Хоть бы лицо
сполоснуть.
Рэдрик рассеянно взглянул на него, увидел слипшиеся, свалявшиеся
войлоком волосы, измазанное подсохшей слизью лицо со следами пальцев, и
всего его, покрытого коркой потрескавшейся грязи, и не ощутил ни жалости,
ни раздражения, ничего. Говорящая отмычка. Он отвернулся. Впереди
расстилалось унылое, как заброшенная строительная площадка, пространство,
засыпанное острой щебенкой, запорошенное белой пылью, залитое слепящим
солнцем, нестерпимо белое, горячее, злое, мертвое. Дальний край карьера
был уже виден отсюда — тоже ослепительно белый и кажущийся с этого
расстояния совершенно ровным и отвесным, а ближний край отмечала россыпь
крупных обломков, и спуск в карьер был там, где среди обломков красным
пятном выделялась кабина экскаватора; это был единственный ориентир. Надо
было идти прямо на него, положившись на самое обыкновенное везенье.
Артур вдруг приподнялся, сунул руку под фургон и вытащил оттуда
ржавую консервную банку.
— Взгляните-ка, мистер Шухарт, — сказал он, оживившись. — Ведь это,
наверное, отец оставил… Там и еще есть.
Рэдрик не ответил. Это ты зря, подумал он равнодушно. Лучше бы тебе
сейчас про отца не вспоминать, лучше бы тебе сейчас помалкивать. А
впрочем, все равно… Он поднялся и зашипел от боли, потому что вся одежда
приклеилась к телу, к обожженной коже, и теперь что-то там внутри
мучительно рвалось, отдиралось, как засохший бинт от раны. Артур тоже
поднялся и тоже зашипел и закряхтел и страдальчески посмотрел на Рэдрика —
видно было, что ему очень хочется пожаловаться, но он не решается. Он
только сказал сдавленным голосом:
— А нельзя мне сейчас еще разок глотнуть, мистер Шухарт?
Рэдрик спрятал за пазуху флягу, которую держал в руке, и сказал:
— Красное видишь между камнями?
— Вижу, — сказал Артур и судорожно перевел дух.
— Прямо на него. Пошел.
Артур со стоном потянулся, расправляя плечи, весь скривился и,
озираясь, проговорил:
— Помыться бы хоть немножко… Приклеилось все.
Рэдрик молча ждал. Артур безнадежно посмотрел на него, покивал и
двинулся было, но тут же остановился.
— Рюкзак, — сказал он. — Рюкзак забыли, мистер Шухарт.
— Марш! — приказал Рэдрик.
Ему не хотелось ни объяснять, ни лгать, да и не к чему все это было.
И так пойдет. Деваться ему некуда. Пойдет. И Артур пошел. Побрел,
ссутулившись, волоча ноги, пытаясь отодрать с лица прочно присохшую дрянь,
сделавшись маленьким, жалким, тощим, как мокрый бродячий котенок. Рэдрик
двинулся следом, и как только он вышел из тени, солнце опалило и ослепило
его, и он прикрылся ладонью, жалея, что не прихватил темные очки.
От каждого шага взлетало облачко белой пыли, пыль садилась на
ботинки, она издавала нестерпимый запах, вернее, это от Артура несло, идти
за ним следом было невозможно, и не сразу Рэдрик понял, что запах-то
исходит больше всего от него самого. Запах был мерзкий, но какой-то
знакомый, это он наполнял город в те дни, когда северный ветер нес по
улицам дымы от завода. И от отца так же пахло, когда он возвращался домой,
огромный, мрачный, с красными бешеными глазами, и Рэдрик торопился
забраться куда-нибудь в дальний угол и оттуда смотрел боязливо, как отец
сдирает с себя и швыряет в руки матери рабочую куртку, стаскивает с
огромных ног огромные стоптанные башмаки, пихает их под вешалку, а сам в
одних носках липко шлепает в ванную под душ и долго ухает там, с треском
хлопая себя по мокрым телесам, гремит тазами, что-то ворчит себе под нос,
а потом ревет на весь дом: «Мария! Заснула?» Нужно было дождаться, пока он
отмоется, сядет за стол, где уже стоит бутылочка, глубокая тарелка с
густым супом и банка с кетчупом, дождаться, пока он дохлебает суп и
примется за мясо с бобами, и вот тогда можно было выбираться на свет,
залезать к нему на колени и спрашивать, какого мастера и какого инженера
он утопил сегодня в купоросном масле…
Все вокруг было раскалено добела, и его мутило от сухой жестокой
жары, от усталости, и неистово саднила обожженная, полопавшаяся на сгибах
кожа, и ему казалось, что сквозь горячую муть, обволакивающую сознание,
она пытается докричаться до него, умоляя о покое, о воде, о прохладе.
Затертые до незнакомости воспоминания громоздились в отекшем мозгу,
опрокидывали друг друга, заслоняли друг друга, смешивались друг с другом,
вплетаясь в белый знойный мир, пляшущий перед полузакрытыми глазами, и все
они были горькими, и все они вызывали царапающую жалость или ненависть. Он
пытался вмешаться в этот хаос, силился вызвать из прошлого какой-нибудь
сладкий мираж, ощущение нежности или бодрости, он выдавливал из глубин
памяти свежее смеющееся личико Гуты, еще девчонки, желанной и
неприкосновенной, и оно появлялось было, но сразу же затекало ржавчиной,
искажалось и превращалось в угрюмую, заросшую грубой бурой шерстью
мордочку Мартышки; он силился вспомнить Кирилла, святого человека, его
быстрые, уверенные движения, его смех, его голос, обещающий небывалые и
прекрасные места и времена, и Кирилл появлялся перед ним, а потом ярко
вспыхивала на солнце серебряная паутина, и вот уже нет Кирилла, а
уставляются в лицо Рэдрику немигающие ангельские глазки Хрипатого Хью, и
большая белая рука его взвешивает на ладони фарфоровый контейнер…
Какие-то темные силы, ворочающиеся в его сознании, мгновенно сминали
волевой барьер и гасили то немногое хорошее, что еще хранила его память, и
уже казалось, что ничего хорошего не было вовсе, а только рыла, рыла,
рыла…
И все это время он оставался сталкером. Не думая, не осознавая, не
запоминая даже, он фиксировал словно бы спинным мозгом, что вот слева, на
безопасном расстоянии, над грудой старых досок стоит «веселый призрак» —
спокойный, выдохшийся, и плевать на него; а справа подул невнятный
ветерок, и через несколько шагов обнаружилась ровная, как зеркало,
«комариная плешь», многохвостая, будто морская звезда, — далеко, не
страшно, — а в центре ее — расплющенная в тень птица, редкая штука, птицы

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

с растопыренными пальцами. Потом она вдруг исчезла, словно провалилась под
землю, и через несколько секунд появилась опять, правее и дальше, шагая с
каким-то нелепым, нечеловеческим упорством, как заведенный механизм.
И вдруг прожектора погасли. Заскрежетало сцепление, Дико взревел
двигатель, сквозь кусты мелькнули красные и синие сигнальные огни, и
патрульная машина, сорвавшись с места, бешено набирая скорость, понеслась
к городу и исчезла за стеной. Рэдрик судорожно глотнул и распустил молнию
на комбинезоне.
— Никак уехали… — лихорадочно бормотал Барбридж. — Рыжий, давай…
Давай по-быстрому! — Он заерзал, зашарил вокруг себя руками, схватил мешок
с хабаром и попытался подняться. — Ну давай, чего сидишь!
Рэдрик все смотрел в сторону шоссе. Теперь там было темно и ничего не
было видно, но где-то там был _э_т_о_т_, вышагивал словно заводная кукла,
оступаясь, падая, налетая на кресты, путаясь в кустарнике.
— Ладно, — сказал Рэдрик вслух. — Пойдем.
Он поднял Барбриджа. Старик как клещами обхватил его левой рукой за
шею, и Рэдрик, не в силах выпрямиться, на четвереньках поволок его через
дыру в ограде, хватаясь руками за мокрую траву.
— Давай, давай… — хрипел Барбридж. — Не беспокойся, хабар я держу,
не выпущу… Давай!
Тропа была знакомая, но мокрая трава скользила, ветки рябины хлестали
по лицу, грузный старик был неимоверно тяжел, словно мертвец, да еще мешок
с хабаром, позвякивая и постукивая, все время цеплялся за что-то, и еще
страшно было наткнуться на _э_т_о_г_о_, который, может быть, все еще
блуждал здесь в потемках.
Когда они выбрались на шоссе, было еще совсем темно, но
чувствовалось, что рассвет близок. В лесочке по ту сторону шоссе сонно и
неуверенно заговорили птицы, а над черными домами далекой окраины, над
редкими желтыми фонарями ночной мрак уже засинел, и потянуло оттуда
знобким влажным ветерком. Рэдрик положил Барбриджа на обочину, огляделся
и, как большой черный паук, перебежал через дорогу. Он быстро нашел
«лендровер», сбросил с капота и кузова маскирующие ветки, сел за руль и
осторожно, не зажигая фар, выехал на асфальт. Барбридж сидел, одной рукой
держась за мешок с хабаром, а другой ощупывая ноги.
— Быстро! — прохрипел он. — Быстро давай! Колени, целы еще у меня
колени… Колени бы спасти!
Рэдрик поднял его и, скрипя зубами от напряжения, перевалил через
борт. Барбридж со стуком рухнул на заднее сиденье и застонал. Мешок он так
и не выпустил. Рэдрик подобрал с земли и бросил на него сверху
просвинцованный плащ. Барбридж ухитрился притащить с собой и плащ.
Рэдрик достал фонарик и прошелся взад-вперед по обочине, высматривая
следы. Следов, в общем, не было. Выкатываясь на шоссе, «лендровер» примял
высокую густую траву, но трава эта должна была подняться через несколько
часов. Вокруг места, где стоял патрульный автомобиль, валялось огромное
количество окурков. Рэдрик вспомнил, что давно хочет курить, вытащил
сигарету и закурил, хотя больше всего ему сейчас хотелось вскочить в
машину и гнать, гнать, гнать поскорее отсюда. Но гнать было пока нельзя.
Все надо было делать медленно и расчетливо.
— Что же ты? — плачущим голосом сказал из машины Барбридж. — Воду не
вылил, снасти все сухие… Чего стоишь? Прячь хабар!
— Заткнись! — сказал Рэдрик. — Не мешай! — Он затянулся. — На южную
окраину свернем, — сказал он.
— Как на окраину? Да ты что? Колени же мне загубишь, паскудник!
Колени!
Рэдрик затянулся последний раз и сунул окурок в спичечный коробок.
— Не пыли, Стервятник, — сказал он. — Прямо через город нельзя. Три
заставы, хоть на одной да остановят.
— Ну и что?
— Посмотрят твои копыта и конец.
— А чего копыта? Рыбу глушили, ноги мне перешибло, вот и весь
разговор!
— А если кто-нибудь пощупает?
— Пощупает… Я так заору, что вперед забудет, как щупать.
Но Рэдрик все уже решил. Он поднял водительское сиденье, подсвечивая
себе фонариком, открыл потайную крышку и сказал:
— Давай сюда хабар.
Бензобак под сиденьем был фальшивым. Рэдрик принял мешок и затолкал
его внутрь, слыша как в мешке звякает и перекатывается.
— Мне рисковать нельзя, — пробормотал он. — Не имею права.
Он поставил на место крышку, присыпал мусором, навалил поверху тряпок
и опустил сиденье. Барбридж кряхтел, постанывал, жалобно требовал
поторопиться, опять принялся обещать Золотой шар, а сам все вертелся на
своем сиденье, встревоженно вглядываясь в редеющую тьму. Рэдрик не обращал
на него внимания. Он вспорол налитый водой пластикатовый пузырь с рыбой,
воду вылил на рыболовные снасти, уложенные на дне кузова, а бьющуюся рыбу
пересыпал в брезентовый мешок. Пластикатовый пузырь он сложил и сунул в
карман комбинезона. Теперь все было в порядке: рыбаки возвращались с не
слишком удачного лова. Он сел за руль и тронул машину.
До самого поворота он ехал, не включая фар. Слева тянулась могучая
трехметровая стена, ограждающая Зону, а справа были кусты, реденькие
рощицы, иногда попадались заброшенные коттеджи с заколоченными окнами и
облупившимися стенами. Рэдрик хорошо видел в темноте, да и темнота не была
уже такой плотной и, кроме того, он знал, что сейчас будет, поэтому, когда
впереди показалась мерно шагающая, согнутая фигура, он даже не сбавил
хода. Он только пригнулся пониже к рулю. _Э_т_о_т_ вышагивал прямо
посередине шоссе. Как и все они, он шел в город. Рэдрик обогнал его,
прижав машину к обочине, и, обогнав, сильнее нажал на акселератор.
— Матерь божия! — пробормотал сзади Барбридж. — Рыжий, ты видел?
— Да, — сказал Рэдрик.
— Господи!.. Этого нам еще не хватало!.. — бормотал Барбридж и вдруг
принялся громко читать молитву.
— Заткнись! — прикрикнул на него Рэдрик.
Поворот должен быть где-то здесь. Рэдрик замедлил ход, всматриваясь в
линию покосившихся домиков и заборов, протянувшихся справа. Старая
трансформаторная будка… Столб с подпоркой… Подгнивший мостик через
кювет… Рэдрик повернул руль. Машину подбросило на колдобине.
— Ты куда?! — дико заорал Барбридж. — Ноги мне загубишь, сволочь!

Рэдрик на секунду повернулся и наотмашь ударил старика по лицу,
ощутив тыльной стороной ладони колючую щеку. Барбридж поперхнулся и
замолк. Машину подбрасывало, колеса то и дело пробуксовывали в свежей
после ночного дождя грязи. Рэдрик включил фары. Белый прыгающий свет
озарил заросшие травой старые колеи, огромные лужи, гнилые, покосившиеся
заборы по сторонам. Барбридж плакал, всхлипывая и сморкаясь. Он больше
ничего не обещал, он жаловался и грозился, но очень негромко и
неразборчиво, так, что Рэдрику были слышны только отдельные слова. Что-то
о ногах, о коленях, о красавчике Арчи… Потом он затих.
Поселок тянулся вдоль западной окраины города. Когда-то здесь были
дачи, огороды, фруктовые сады, летние резиденции городского начальства и
заводской администрации. Зеленые веселые места, маленькие озера с чистыми
песчаными берегами, прозрачные березовые рощи, пруды, в которых разводили
карпов. Заводская вонь и заводские едкие дымы сюда никогда не доходили,
так же как и городская канализация. Теперь все здесь было покинуто и
заброшено, и за все время им попался всего один жилой дом. Желто светилось
задернутое занавеской окошко, висело на веревках промокшее от дождя белье,
и огромный пес, заходясь от ярости, вылетел сбоку и некоторое время гнался
за машиной в вихре комьев грязи, летевшей из-под колес.
Рэдрик осторожно переехал еще через один старый перекосившийся
мостик, и когда впереди завиднелся поворот на западное шоссе, остановил
машину и заглушил двигатель. Потом он вылез на дорогу, не обернувшись на
Барбриджа, и пошел вперед, зябко засунув руки в сырые карманы комбинезона.
Было уже совсем светло. Все вокруг было мокрое, тихое, сонное. Он дошел до
шоссе и осторожно выглянул из-за кустов. Полицейская застава хорошо была
видна отсюда: маленький домик на колесах, три светящихся окошка;
патрульная машина стояла у обочины, в ней никого не было. Некоторое время
Рэдрик стоял и смотрел. На заставе не было никакого движения: видимо,
патрульные озябли и измотались за ночь и теперь грелись в домике, дремали
с сигареткой, прилипшей к нижней губе. «Жабы», — негромко сказал Рэдрик.
Он нащупал в кармане кастет, просунул пальцы в овальные отверстия, зажал в
кулаке холодный металл и, все так же зябко сутулясь, не вынимая рук из
карманов, пошел обратно. «лендровер», слегка накренившись, стоял между
кустами. Место было глухое, заброшенное, никто сюда, наверное, не
заглядывал уже лет десять.
Когда Рэдрик подошел к машине, Барбридж приподнялся и посмотрел на
него, приоткрыв рот. Сейчас он выглядел даже старше, чем обычно,
морщинистый, лысый, обросший нечистой щетиной, гнилозубый. Некоторое время
они молча смотрели друг на друга, и вдруг Барбридж сказал невнятно:
— Карту дам… все ловушки, все… Сам найдешь, не пожалеешь…
Рэдрик слушал его, не двигаясь, потом разжал пальцы, выпуская в
кармане кастет, и сказал:
— Ладно. Твое дело лежать в обмороке, понял? Стони и не давай
прикасаться.
Он сел за руль, включил двигатель и тронул машину.
И все обошлось. Никто не вышел из домика, когда «лендровер» в
аккуратном соответствии со знаками и указателями медленно прокатился мимо,
а затем, все наращивая и наращивая скорость, помчался в город через южную
окраину. Было шесть часов утра, улицы были пусты, асфальт мокрый и черный,
автоматические светофоры одиноко и ненужно перемигивались на перекрестках.
Они миновали пекарню с высокими, ярко освещенными окнами, и Рэдрика обдало
волной теплого, необыкновенно вкусного запаха.
— Жрать охота, — сказал Рэдрик и, разминая затекшие от напряжения
мышцы, потянулся, упираясь руками в руль.
— Что? — испуганно спросил Барбридж.
— Жрать, говорю, охота… Тебя куда? Домой или прямо к Мяснику?
— К Мяснику, к Мяснику гони! — торопливо забормотал Барбридж, весь
подавшись вперед, лихорадочно и горячо дыша Рэдрику в затылок. — Прямо к
нему! Прямо давай! Он мне еще семьсот монет должен. Да гони ты, гони, что
ты ползешь как вошь по мокрому месту! — И вдруг принялся ругаться
бессильно и злобно, черными, грязными словами, брызгая слюной, задыхаясь и
заходясь в приступах кашля.
Рэдрик не отвечал ему. Не было ни времени, ни сил утихомирить
расходившегося Стервятника. Надо было скорее кончать со всем этим и хоть
часок, хоть полчаса поспать перед свиданием в «Метрополе». Он вывернул на
Шестнадцатую улицу, проехал два квартала и остановил машину перед серым
двухэтажным особняком.
Мясник открыл ему сам, видимо, только что встал и собирался в ванную.
Он был в роскошном халате с золотыми кистями, в руке стакан со вставной
челюстью. Волосы были взлохмачены, под мутными глазами набрякли темные
мешочки.
— А! — сказал он, — Рыший? Што скашешь?
— Надевай зубы — и пойдем, — сказал Рэдрик.
— Угу, — отозвался Мясник, приглашающе мотнул головой в глубину
холла, а сам, шаркая персидскими туфлями и двигаясь с удивительной
быстротой, направился в ванную.
— Кто? — спросил он оттуда.
— Барбридж, — ответил Рэдрик.
— Что?
— Ноги.
В ванной полилась вода, раздалось фырканье, плеск, что-то упало и
покатилось по кафельному полу. Рэдрик устало присел в кресло, вынул
сигарету и закурил озираясь. Да, холл был ничего себе. Мясник денег не
жалел. Он был очень опытным и очень модным хирургом, светилом медицины не
только города, но и штата, и со сталкерами он связался, конечно, не из-за
денег. Он тоже брал свою долю с Зоны: брал натурой, разным хабаром,
который применял в своей медицине; брал знаниями, изучая на покалеченных
сталкерах неизвестные ранее болезни, уродства и повреждения человеческого
организма; брал славой, славой первого на планете врача специалиста по
нечеловеческим заболеваниям человека. Деньгами он впрочем тоже брал с
охотой.
— Что именно с ногами? — спросил он, появляясь из ванной с огромным
полотенцем на плече. Краем полотенца он осторожно вытирал длинные нервные
пальцы.
— Вляпался в «студень», — сказал Рэдрик.
Мясник свистнул.
— Значит, конец Барбриджу, — пробормотал он. — Жалко, знаменитый был
сталкер.
— Ничего, — сказал Рэдрик, откидываясь в кресле. — Ты ему протезы
сделаешь. Он еще на протезах по Зоне попрыгает.
— Ну хорошо, — сказал Мясник. Лицо у него сделалось совсем деловое. —
Подожди, я сейчас оденусь.
Пока он одевался, пока звонил куда-то, вероятно, в свою клинику,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

над Зоной почти не летают; а вон рядом с тропой две брошенных «пустышки» —
видно, Стервятник бросил на обратном пути, страх сильнее жадности… Он
все это видел, все учитывал, и стоило скрюченному Артуру хоть на шаг
уклониться от направления, как рот Рэдрика сам собой раскрывался, и
хриплый предостерегающий оклик сам собой вылетал из глотки. Машину, думал
он. Машину вы из меня сделали… А каменные обломки на краю карьера все
приближались, и уже можно было разглядеть прихотливые узоры ржавчины на
красной крыше кабины экскаватора.
Дурак ты, Барбридж, думал Рэдрик. Хитер, а дурак. Как же ты мне
поверил, а? Ты же меня с таких вот пор знаешь, ты же меня лучше меня
самого знать должен. Старый ты стал, вот что. Поглупел. Да и то сказать,
всю жизнь с дураками дело имел… И тут он представил себе, какое рыло
сделалось у Стервятника, когда тот узнал, что Артур-то, Арчи, красавчик,
кровинушка… что в Зону с Рыжим за его, Стервятниковыми, ногами ушел не
сопляк бесполезный, а родной сын, жизнь, гордость… И, представив себе
это рыло, Рэдрик захохотал, а когда Артур испуганно оглянулся на него, он,
продолжая хохотать, махнул ему рукой: марш, марш! И опять поползли по
сознанию, как по экрану, рыла… Надо было менять все. Не одну жизнь и не
две жизни, не одну судьбу и не две судьбы, каждый винтик этого подлого
здешнего смрадного мира надо было менять…
Артур остановился перед крутым съездом в карьер, остановился и замер,
уставившись вниз и вдаль, вытянув длинную шею. Рэдрик подошел и
остановился рядом. Но он не стал глядеть туда, куда смотрел Артур.
Прямо из-под ног в глубину карьера уходила дорога, еще много лет
назад разбитая гусеницами и колесами тяжелых грузовиков. Справа от нее
поднимался белый, растрескавшийся от жары откос, а слева откос был
полуразрушен, и среди камней и груд щебня там стоял, накренившись,
экскаватор, ковш его был опущен и бессильно уткнулся в край дороги. И, как
и следовало ожидать, ничего больше на дороге не было видно, только возле
самого ковша с грубых выступов откоса свисали черные скрученные сосульки,
похожие на толстые литые свечи, и множество черных клякс виднелось в пыли,
словно там расплескали битум. Вот и все, что от них осталось, даже нельзя
сказать, сколько их тут было. Может быть, каждая клякса это один человек,
одно желание Стервятника. Вон та — это Стервятник живым и невредимым
вернулся из подвала седьмого корпуса. Вон та, побольше — это Стервятник
без помех вытащил из Зоны «шевелящийся магнит». А вон та сосулька — это
роскошная, не похожая ни на мать, ни на отца Дина Барбридж. А вот это
пятно — не похожий ни на мать, ни на отца Артур Барбридж, Арчи, красавчик,
гордость…
— Дошли! — исступленно прохрипел Артур. — Мистер Шухарт, дошли ведь
все-таки, а?
Он засмеялся счастливым смехом, присел на корточки и обоими кулаками
изо всех сил заколотил по земле. Колтун волос у него на макушке трясся и
раскачивался смешно и нелепо, летели в разные стороны высохшие ошметки
грязи. И только тогда Рэдрик поднял глаза и посмотрел на Шар. Осторожно. С
опаской. С затаенным страхом, что он окажется каким-нибудь не таким,
разочарует, вызовет сомнение, сбросит с неба, на которое удалось
вскарабкаться, захлебываясь в дряни…
Он был не золотой, он был скорее медный, красноватый, совершенно
гладкий, и он мутно отсвечивал на солнце. Он лежал под дальней стеной
карьера, уютно устроившись среди куч слежавшейся породы, и даже отсюда
было видно, какой он массивный и как тяжко придавил он свое ложе.
В нем не было ничего разочаровывающего или вызывающего сомнение, но
не было ничего и внушающего надежду. Почему-то сразу в голову приходила
мысль, что он, вероятно, полый и что на ощупь он должен быть очень
горячим: солнце раскалило. Он явно не светился своим светом и он явно был
неспособен взлететь на воздух и плясать, как это часто случалось в
легендах о нем. Он лежал там, где он упал. Может быть, вывалился из
какого-нибудь огромного кармана или затерялся, закатился во время игры
каких-то гигантов; он не был установлен здесь, он валялся, валялся точно
так же, как все эти «пустышки», «браслеты», «батарейки» и прочий мусор,
оставшийся от Посещения.
Но в то же время что-то в нем все-таки было, и чем дольше Рэдрик
глядел на него, тем яснее он понимал, что смотреть на него приятно, что к
нему хочется подойти, его хочется потрогать, погладить, и откуда-то вдруг
всплыла мысль, что хорошо, наверное, сесть рядом с ним, а еще лучше
прислониться к нему спиной, откинуть голову и, закрыв глаза, поразмыслить,
повспоминать, а может быть, и просто подремать, отдыхая…
Артур вскочил, раздернул все молнии на своей куртке, сорвал ее с себя
и с размаху швырнул под ноги, подняв клуб белой пыли. Он что-то кричал,
гримасничая и размахивая руками, а потом заложил руки за спину и,
приплясывая, выделывая ногами замысловатые па, вприпрыжку двинулся вниз по
спуску. Он больше не глядел на Рэдрика, он забыл о Рэдрике, он забыл обо
всем, он шел выполнять свои желания, маленькие сокровенные желания
краснеющего колледжера, мальчишки, который никогда в жизни не видел
никаких денег, кроме так называемых карманных, молокососа, которого
нещадно пороли, если по возвращении домой от него хоть чуть-чуть пахло
спиртным, из которого растили известного адвоката, а в перспективе —
министра, а в самой далекой перспективе, сами понимаете, — президента…
Рэдрик, прищурив воспаленные глаза от слепящего света, молча смотрел ему
вслед. Он был холоден и спокоен, он знал, что сейчас произойдет, и он
знал, что не будет смотреть на это, но пока смотреть было можно, и он
смотрел, ничего особенного не ощущая, разве что где-то глубоко-глубоко
внутри заворочался вдруг беспокойно некий червячок и завертел колючей
головкой.
А мальчишка все спускался, приплясывая по крутому спуску, отбивая
немыслимую чечетку, и белая пыль взлетала у него из-под каблуков, и он
что-то кричал во весь голос, очень звонко, и очень весело, и очень
торжественно, — как песню или как заклинание, — и Рэдрик подумал, что
впервые за все время существования карьера по этой дороге спускались так,
словно на праздник. И сначала он не слушал, что там выкрикивает эта
говорящая отмычка, а потом как будто что-то включилось в нем, и он
услышал:
— Счастье для всех!.. Даром!.. Сколько угодно счастья!.. Все
собирайтесь сюда!.. Хватит всем!.. Никто не уйдет обиженный!.. Даром!..
Счастье! Даром!..
А потом он вдруг замолчал, словно огромная рука с размаху загнала ему

кляп в рот. И Рэдрик увидел, как прозрачная пустота, притаившаяся в тени
ковша экскаватора, схватила его, вздернула в воздух и медленно, с натугой
скрутила, как хозяйки скручивают белье, выжимая воду. Рэдрик успел
заметить, как один из пыльных башмаков сорвался с дергающейся ноги и
взлетел высоко над карьером. Тогда он отвернулся и сел. Ни одной мысли не
было у него в голове, и он как-то перестал чувствовать себя. Вокруг стояла
тишина, и особенно тихо было за спиной, там, на дороге. Тогда он вспомнил
о фляге без обычной радости, просто как о лекарстве, которое пришло время
принять. Он отвинтил крышку и стал пить маленькими скупыми глотками, и
впервые в жизни ему захотелось, чтобы во фляге было не спиртное, а просто
холодная вода.
Прошло некоторое время, и в голове стали появляться более или менее
связные мысли. Ну вот и все, думал он нехотя. Дорога открыта. Уже сейчас
можно было бы идти, но лучше, конечно, подождать еще немножко. «Мясорубки»
бывают с фокусами. Все равно ведь подумать надо. Дело непривычное, думать,
вот в чем беда. Что такое «думать»? Думать — это значит извернуться,
сфинтить, сблефовать, обвести вокруг пальца, но ведь здесь все это не
годится…
Ну ладно. Мартышка, отец… Расплатиться за все, душу из гадов
вынуть, пусть дряни пожрут, как я жрал… Не то, не то это, Рыжий… То
есть то, конечно, но что все это значит? Чего мне надо-то? Это же ругань,
а не мысли. Он похолодел от какого-то страшного предчувствия и, сразу
перешагнув через множество разных рассуждений, которые еще предстояли,
свирепо приказал себе: ты вот что, Рыжий, ты отсюда не уйдешь, пока не
додумаешься до дела, сдохнешь здесь рядом с этим Шариком, сжаришься,
сгниешь, но не уйдешь…
Господи, да где же слова-то, мысли мои где? Он с размаху ударил себя
полураскрытым кулаком по лицу. Ведь за всю жизнь ни одной мысли у меня не
было! Подожди, Кирилл ведь что-то говорил такое… Кирилл! Он лихорадочно
копался в воспоминаниях, всплывали какие-то слова, знакомые и
полузнакомые, но все это было не то, потому что не слова остались от
Кирилла, остались какие-то смутные картины, очень добрые, но ведь
совершенно неправдоподобные…
Подлость, подлость… И здесь они меня обвели, без языка оставили,
гады… Шпана… Как был шпаной, так шпаной и состарился… Вот этого не
должно быть! Ты, слышишь? Чтобы на будущее это раз и навсегда было
запрещено! Человек рожден, чтобы мыслить (вот он, Кирилл, наконец-то!..).
Только ведь я в это не верю. И раньше не верил, и сейчас не верю, и для
чего человек рожден — не знаю. Родился, вот и рожден. Кормится кто во что
горазд. Пусть мы все будем здоровы, а они пускай все подохнут. Кто это —
мы? Кто они? Ничего же не понять. Мне хорошо — Барбриджу плохо, Барбриджу
хорошо — Очкарику плохо, Хрипатому хорошо — всем плохо, и самому Хрипатому
плохо, только он, дурак, воображает, будто сумеет как-нибудь вовремя
извернуться… Господи, это ж каша, каша! Я всю жизнь с капитаном
Квотербладом воюю, а он всю жизнь с Хрипатым воевал и от меня, обалдуя,
только одного лишь хотел — чтобы я сталкерство бросил. Но как же мне было
сталкерство бросить, когда семью кормить надо? Работать идти? А не хочу я
на вас работать, тошнит меня от вашей работы, можете вы это понять? Я так
полагаю: если среди вас человек работает, он всегда на кого-то из вас
работает, раб он и больше ничего, а я всегда хотел сам, сам хотел быть,
чтобы на всех поплевывать, на тоску вашу и скуку…
Он допил остатки коньяка и изо всех сил ахнул пустую флягу о землю.
Фляга подскочила, сверкнув на солнце, и укатилась куда-то, он сразу же
забыл о ней. Теперь он сидел, закрыв глаза руками, и пытался уже не
понять, не придумать, а хотя бы увидеть что-нибудь, как оно должно быть,
но он опять видел только рыла, рыла, рыла… зелененькие… бутылки, кучи
тряпья, которые когда-то были людьми, столбики цифр… Он знал, что все
это надо уничтожить, и он хотел это уничтожить, но он догадывался, что
если все это будет уничтожено, то не останется ничего, только ровная голая
земля. От бессилия и отчаяния ему снова захотелось прислониться спиной и
откинуть голову, он поднялся, машинально отряхнул штаны от пыли и начал
спускаться в карьер.
Жарило солнце, перед глазами плавали красные пятна, дрожал воздух на
дне карьера, и в этом дрожании казалось, будто Шар приплясывает на месте,
как буй на волнах. Он прошел мимо ковша, суеверно поднимая ноги повыше и
следя, чтобы не наступить на черные кляксы, а потом, увязая в рыхлости,
потащился наискосок через весь карьер к пляшущему и подмигивающему Шару.
Он был покрыт потом, задыхался от жары, и в то же время морозный озноб
пробирал его, он трясся крупной дрожью, как с похмелья, а на зубах
скрипела пресная меловая пыль. И он уже больше не пытался думать. Он
только твердил про себя с отчаянием, как молитву: «Я животное, ты же
видишь, я животное. У меня нет слов, меня не научили словам, я не умею
думать, эти гады не дали мне научиться думать. Но если ты на самом деле
такой… всемогущий, всесильный, всепонимающий… разберись! Загляни в мою
душу, я знаю, там есть все, что тебе надо. Должно быть. Душу-то ведь я
никогда и никому не продавал! Она моя, человеческая! Вытяни из меня сам,
чего же я хочу, — ведь не может же быть, чтобы я хотел плохого!.. Будь оно
все проклято, ведь я ничего не могу придумать, кроме этих его слов:
«СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!»

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

чтобы все приготовили для операции, Рэдрик неподвижно полулежал в кресле и
курил. Только один раз он пошевелился, чтобы вытащить флягу. Он пил
маленькими глотками, потому что во фляге оставалось на донышке, и старался
ни о чем не думать. Он просто ждал.
Потом они вместе вышли к машине, Рэдрик сел за руль, Мясник сел рядом
и сразу же, перегнувшись через сиденье, стал ощупывать ноги Барбриджа.
Барбридж, притихший, съежившийся, бормотал что-то жалостное, клялся
озолотить, поминал снова и снова детей и покойную жену и умолял спасти ему
хоть колени. Когда они подъехали к клинике, Мясник выругался, не обнаружив
санитаров у подъезда, еще на ходу выскочил из машины и скрылся за дверью.
Рэдрик снова закурил, а Барбридж вдруг сказал ясно и раздельно, словно
совсем успокоившись:
— Ты меня убить хотел. Я тебе это запомню.
— Не убил ведь, — равнодушно сказал Рэдрик.
— Да, не убил… — Барбридж помолчал. — Это я тоже запомню.
— Запомни, запомни, — сказал Рэдрик. — Ты бы, конечно, меня убивать
не стал… — Он обернулся и посмотрел на Барбриджа. Старик неуверенно
кривил рот, подергивая пересохшими губами. — Ты бы меня просто бросил, —
сказал Рэдрик. — Оставил бы меня в Зоне — и концы в воду. Как Очкарика.
— Очкарик сам помер, — угрюмо возразил Барбридж. — Я тут ни при чем.
Приковало его.
— Сволочь ты, — равнодушно сказал Рэдрик, отворачиваясь. —
Стервятник.
Из подъезда выскочили сонные встрепанные санитары и, на ходу
разворачивая носилки, подбежали к машине. Рэдрик, время от времени
затягиваясь, смотрел, как они ловко выволокли Барбриджа из кузова, уложили
на носилки и понесли к подъезду. Барбридж лежал неподвижно, сложив руки на
груди, и отрешенно глядя в небо. Огромные ступни его, жестоко объеденные
«студнем», были странно и неестественно вывернуты.
Он был последним из старых сталкеров, из тех, кто начал охоту за
внеземными сокровищами сразу же после Посещения, когда Зона еще не
называлась Зоной, когда не было ни институтов, ни стены, ни полицейских
сил ООН, когда город был парализован ужасом, а мир хихикал над новой
выдумкой газетчиков. Рэдрику было тогда десять лет, а Барбридж был еще
крепким и ловким мужчиной, он обожал выпить за чужой счет, подраться,
притиснуть в углу зазевавшуюся девчонку. Собственные дети тогда его
совершенно не интересовали, а мелкой сволочью он уже был, потому что,
напившись, с каким-то гнусным наслаждением избивал свою жену, шумно, всем
напоказ… Так и забил до смерти.
Рэдрик развернул «лендровер» и, не обращая внимания на светофоры,
погнал его, рявкая сигналом на редких прохожих, срезая углы, прямо к себе
домой.
Он остановился перед гаражом, а когда вылез из машины, увидел
управляющего, который шел к нему со стороны скверика. Как всегда,
управляющий был не в духе, помятое его личико с запухшими глазами выражало
крайнюю брезгливость, словно не по земле он шел, а по навозной жиже.
— Доброе утро, — сказал ему Рэдрик вежливо.
Управляющий остановился в двух шагах, ткнул большим пальцем себе
через плечо.
— Это ваша работа? — невнятно спросил он. Видно было, что это первые
его слова со вчерашнего дня.
— Вы о чем?
— Качели эти… Вы поставили?
— Я.
— Для чего?
Рэдрик, не отвечая, подошел к воротам гаража и принялся отпирать
замок. Управляющий последовал за ним и остановился у него за спиной.
— Я спрашиваю, для чего вы эти качели поставили? Кто вас просил?
— Дочка попросила, — сказал Рэдрик очень спокойно. Он откатил ворота.
— Я вас не про дочку спрашиваю! — управляющий повысил голос. — О
дочке разговор особый. Я вас спрашиваю, кто вам разрешил? Кто вам,
собственно говоря, позволил в сквере распоряжаться?
Рэдрик повернулся к нему и некоторое время неподвижно стоял,
пристально глядя в белую, с прожилочками, переносицу; управляющий отступил
на шаг и произнес тоном пониже:
— И балкон вы не перекрашиваете. Сколько раз я вам…
— Напрасно стараетесь, — сказал Рэдрик. — Все равно я отсюда не
съеду.
Он вернулся в машину и включил двигатель. Положив руки на рулевое
колесо, он мельком заметил, как побелели костяшки пальцев. И тогда он
высунулся из машины и, уже больше не сдерживаясь, сказал:
— Но уж если мне придется все-таки съехать, гадюка, тогда молись.
Он загнал машину в гараж, включил лампу и закрыл ворота. Потом он
извлек из фальшивого бензобака мешок с хабаром, привел машину в порядок,
всунул мешок в старую плетеную корзину, сверху положил снасти, еще
влажные, с прилипшими травинками и листьями, а поверх всего высыпал
уснувшую рыбу, которую Барбридж вчера вечером купил в какой-то лавочке на
окраине. Потом он еще раз осмотрел машину со всех сторон, просто по
привычке. К заднему правому протектору прилипла расплющенная сигарета.
Рэдрик отодрал ее, сигарета оказалась шведская. Рэдрик подумал и сунул ее
в спичечный коробок. В коробке уже было три окурка.
На лестнице он не встретил никого. Он остановился перед своей дверью,
и дверь распахнулась, прежде чем он успел достать ключ. Он вошел боком,
держа тяжеленную корзину под мышкой, и окунулся в знакомое тепло и
знакомые запахи своего дома, а Гута, обхватив его за шею, замерла,
прижавшись лицом к его груди. Даже сквозь комбинезон и теплую рубаху он
ощущал, как бешено стучит ее сердце. Он не мешал ей, терпеливо стоял и
ждал, пока она отойдет, хотя именно в эту минуту почувствовал, до какой
степени вымотался и обессилел.
— Ну ладно… — проговорила она наконец низким хрипловатым голосом,
отпустила его и включила в прихожей свет, а сама, не оборачиваясь, пошла
на кухню. — Сейчас я тебе кофе… — сказала она оттуда.
— Я тут рыбу приволок, — сказал он нарочито бодрым голосом. — Зажарь,
да всю сразу жарь, жрать охота, сил нет!
Она вернулась, пряча лицо в распущенных волосах; он поставил корзину
на пол, помог ей вынуть сетку с рыбой, и они вместе отнесли сетку на кухню
и вывалили рыбу в мойку.

— Иди мойся, — сказала она. — Пока помоешься, все будет готово.
— Как Мартышка? — спросил Рэдрик, усаживаясь и стягивая с ног сапоги.
— Да болтала весь вечер, — отозвалась Гута. — Еле-еле я ее уложила.
Пристает все время: где папа, где папа? Вынь да положь ей папу…
Она ловко и бесшумно двигалась по кухне, крепкая, ладная, и уже
закипала вода в котелке на плите, и летела чешуя из-под ножа, и скворчало
масло на самой большой сковороде, и восхитительно запахло свежим кофе.
Рэдрик поднялся, ступая босыми ногами, вернулся в прихожую, взял
корзину и отнес ее в чулан. Потом он заглянул в спальню. Мартышка
безмятежно дрыхла, сбитое одеяльце свесилось на пол, рубашонка задралась,
и вся она была как на ладони маленький спящий зверек. Рэдрик не удержался
и погладил ее по спине, покрытой теплой золотистой шерсткой, и в тысячный
раз поразился, какая эта шерстка шелковистая и длинная. Ему очень
захотелось взять Мартышку на руки, но он побоялся ее разбудить, да и
грязен он был как черт, весь пропитан Зоной и смертью. Он вернулся на
кухню, снова сел за стол и сказал:
— Налей чашечку кофе. Мыться потом пойду.
На столе лежала пачка вечерней корреспонденции: «Хармонтская газета»,
журнал «Атлет», журнал «Плейбой» — целая куча журналов подвалила, и
толстенькие, в серой обложке «Доклады Международного института внеземных
культур», выпуск 56. Рэдрик принял от Гуты кружку дымящегося кофе и
потянул к себе «Доклады». Кривульки, значки какие-то, чертежи… На
фотографиях знакомые предметы в странных ракурсах. Еще одна посмертная
статья Кирилла вышла: «Об одном неожиданном свойстве магнитных ловушек
типа 77-б». Фамилия «Панов» обведена черной рамкой, внизу мелким шрифтом
примечание: «Доктор Кирилл А. Панов, СССР, трагически погиб в процессе
проведения эксперимента в апреле 19… года». Рэдрик отбросил журнал,
обжигаясь хлебнул кофе и спросил:
— Заходил кто-нибудь?
— Гуталин заходил, — сказала Гута, чуточку помедлив. Она стояла у
плиты и смотрела на него. — Пьяный был в стельку, я его выпроводила.
— А Мартышка как же?
— Не хотела, конечно, его отпускать. Реветь наладилась. Но я ей
сказала, что дядя Гуталин плохо себя чувствует. А она мне так понимающе
отвечает: «Опять насосался Гуталин!»
Рэдрик усмехнулся и сделал еще глоток. Потом спросил:
— Соседи как?
И снова Гута чуть помедлила, прежде чем ответить.
— Да как всегда, — сказала она наконец.
— Ладно, не рассказывай.
— А! — сказала она, с отвращением махнув рукой. — Сегодня ночью
стучится эта баба снизу. Глаза вот такие, пена так и брызжет. Чего это мы
среди ночи пилим в ванной!..
— Зараза, — сказал Рэдрик сквозь зубы. — Слушай, может быть, уедем
все-таки? Купим где-нибудь дом на окраине, где никто не живет, дачу
какую-нибудь заброшенную…
— А Мартышка?
— Господи, — сказал Рэдрик. — Ну неужели мы вдвоем с тобой не
сделаем, чтобы ей было хорошо?
Гута помотала головой.
— Она детишек любит. И они ее любят. Они же не виноваты, что…
— Да, — проговорил Рэдрик. — Они, конечно, не виноваты.
— Что там говорить! — сказала Гута. — Тебе звонил кто-то. Себя не
назвал. Я сказала, что ты на рыбалке.
Рэдрик поставил кружку и поднялся.
— Ладно, — сказал он. — Пойду все-таки помоюсь. Куча дел еще у меня.
Он заперся в ванной, бросил одежду в бак, а кастет, оставшиеся гайки,
сигареты и прочую мелочь положил на полочку. Он долго крутился под
горячим, как кипяток, душем, кряхтя, растирая тело варежкой из жесткой
губки, пока кожа не стала багровой, потом выключил душ, сел на край ванны
и закурил. Урчала вода в трубах, Гута на кухне позвякивала посудой;
запахло жареной рыбой, потом Гута постучала в дверь и просунула ему чистое
белье.
— Давай побыстрее, — приказала она. — Рыба остынет.
Она уже совсем отошла и снова принялась командовать. Усмехаясь,
Рэдрик оделся, то есть натянул майку и трусы, и прямо в таком виде
вернулся на кухню.
— Вот теперь и поесть можно, — сказал он, усаживаясь.
— Белье в бак положил? — спросила Гута.
— Угу, — проговорил он с набитым ртом. — Хороша рыбка!
— Водой залил?
— Не-а… Виноват, сэр, больше не повторится, сэр… Да брось ты,
успеешь, посиди! — он поймал ее за руку и попытался посадить к себе на
колени, но она вывернулась и села за стол напротив.
— Пренебрегаешь мужем, — сказал Рэдрик, снова набивая полный рот. —
Брезгуешь, значит.
— Да какой ты сейчас муж, — сказала Гута. — Пустой мешок ты сейчас, а
не муж. Тебя сначала набить надо.
— А вдруг? — сказал Рэдрик. — Бывают же на свете чудеса!
— Что-то я таких чудес от тебя еще не видела. Выпьешь, может быть?
Рэдрик нерешительно поиграл вилкой.
— Н-нет, пожалуй, — проговорил он. Он взглянул на часы и поднялся. —
Я сейчас пойду. Приготовь мне выходной костюм. По классу «А». Рубашечку
там, галстук…
С наслаждением шлепая чистыми босыми ногами по прохладному полу, он
прошел в чулан и запер дверь на щеколду. Потом он надел резиновый фартук,
натянул резиновые перчатки до локтей и принялся выгружать на стол то, что
было в мешке. Две «пустышки». Коробка с «булавками». Девять «батареек».
Три «браслета». И один какой-то обруч — тоже вроде «браслета», но из
белого металла, полегче и диаметром побольше, миллиметров на тридцать.
Шестнадцать штук «черных брызг» в полиэтиленовом пакете. Две великолепной
сохранности «губки» с кулак величиной. Три «зуды». Банка «газированной
глины». В мешке еще оставался тяжелый фарфоровый контейнер, тщательно
упакованный в стекловату, но Рэдрик не стал его трогать. Он достал
сигареты и закурил, рассматривая добро, разложенное на столе.
Потом он выдвинул ящик, вынул листок бумаги, огрызок карандаша и
счеты. Зажав сигарету в углу рта и щурясь от дыма, он писал цифру за
цифрой, выстраивая все в три столбика, а потом просуммировал первые два.
Суммы получились внушительные. Он задавил окурок в пепельнице, осторожно
открыл коробку и высыпал «булавки» на бумагу. В электрическом свете
«булавки» отливали синевой и только изредка вдруг брызгали чистыми
спектральными красками — желтым, красным, зеленым. Он взял одну «булавку»
и осторожно, чтобы не уколоться, зажал между большим и указательным

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

пальцами. Потом он выключил свет и подождал немного, привыкая к темноте.
Но «булавка» молчала. Он отложил ее в сторону, нашарил другую и тоже зажал
между пальцами. Ничего. Он нажал посильнее, рискуя уколоться, и «булавка»
заговорила: слабые красноватые вспышки пробежали по ней и вдруг сменились
более редкими зелеными. Несколько секунд Рэдрик любовался этой странной
игрой огоньков, которая, как он узнал из «Докладов», должна была что-то
означать, может быть, что-то очень важное, очень значительное, а потом
положил «булавку» отдельно от первой и взял новую…
Всего «булавок» оказалось семьдесят три, из них говорили двенадцать,
остальные молчали. На самом деле они тоже должны были разговаривать, но
для этого пальцев было мало, а нужна была специальная машина величиной со
стол. Рэдрик снова зажег свет и к уже написанным цифрам добавил еще две. И
только после этого он решился.
Он засунул обе руки в мешок и, затаив дыхание, извлек и положил на
стол мягкий сверток. Некоторое время он смотрел на этот сверток, задумчиво
почесывая подбородок тыльной стороной ладони. Потом все-таки взял
карандаш, повертел его в неуклюжих резиновых пальцах и снова отбросил.
Достал еще одну сигарету и, не отрывая глаз от свертка, выкурил ее всю.
— Кой черт! — сказал он громко, решительно взял сверток и сунул его
обратно в мешок. — И все. И хватит.
Он быстро ссыпал «булавки» обратно в коробку и поднялся. Пора было
идти. Наверное, с полчасика можно было еще поспать, чтобы голова сделалась
яснее, но, с другой стороны, гораздо полезней прийти на место пораньше и
посмотреть, как и что. Он сбросил рукавицы, повесил фартук и, не выключив
света, вышел из чулана.
Костюм уже был разложен на кровати, и Рэдрик принялся одеваться. Он
завязывал галстук перед зеркалом, когда за его спиной тихонько скрипнули
половицы, раздалось азартное сопение, и он сделал хмурое лицо, чтобы не
рассмеяться.
— У! — крикнул вдруг рядом с ним тоненький голосок, и его схватили за
ногу.
— Ах! — воскликнул Рэдрик, падая в обморок на кровать.
Мартышка, хохоча и взвизгивая, немедленно вскарабкалась на него. Его
топтали, дергали за волосы и окатывали потоками разных сведений. Соседский
Вилли оторвал у куклы ногу. На третьем этаже завелся котенок, весь белый и
с красными глазами, — наверное, не слушался маму и ходил в Зону. На ужин
была каша с вареньем. Дядя Гуталин опять насосался и был больной, он даже
плакал. Почему рыбы не тонут, если они в воде? Почему мама ночью не спала?
Почему пальцев пять, а рук две, а нос один?.. Рэдрик осторожно обнимал
теплое существо, ползающее по нему, вглядывался в огромные, сплошь темные,
без белков, глаза, прижимался щекой к пухлой, заросшей золотым шелковистым
пушком щечке и повторял:
— Мартышка… Ах ты, Мартышка… Мартышка ты этакая…
Потом над ухом резко зазвонил телефон. Он протянул руку и взял
трубку.
— Слушаю.
Трубка молчала.
— Алло! — сказал Рэдрик. — Алло!
Никто не отзывался. Потом в трубке щелкнуло, и раздались короткие
гудки. Тогда Рэдрик поднялся, опустил Мартышку на пол и, уже больше не
слушая ее, натянул брюки и пиджак. Мартышка тарахтела не умолкая, но он
только рассеянно улыбался одним ртом, так что наконец ему было объявлено,
что папа язык проглотил, зубами закусил, и он был оставлен в покое.
Он вернулся в чулан, сложил в портфель то, что лежало на столе,
сбегал в ванную за кастетом, снова вернулся в чулан, взял портфель в одну
руку, корзину с мешком в другую, вышел, тщательно запер дверь чулана и
крикнул Гуте: «Я пошел!»
— Когда вернешься? — спросила Гута, выйдя из кухни. Она уже
причесалась и подкрасилась, и на ней был не халат, а домашнее платье,
самое его любимое — ярко-синее с большим вырезом.
— Я позвоню, — сказал он, глядя на нее, потом подошел, наклонился и
поцеловал в вырез.
— Иди уж, — тихо сказала Гута.
— А я? А меня? — заверещала Мартышка, пролезая между ними.
Пришлось наклониться еще ниже. Гута смотрела на него неподвижными
глазами.
— Чепуха, — сказал он. — Не беспокойся. Я позвоню.
На лестничной площадке этажом ниже Рэдрик увидел грузного человека в
полосатой пижаме, который возился с дверным замком у своей двери. Из
темных недр квартиры тянуло теплой кислятиной. Рэдрик остановился и
сказал:
— Добрый день.
Грузный человек опасливо посмотрел на него через могучее плечо и
что-то буркнул.
— Ваша супруга ночью к нам заходила, — сказал Рэдрик. — Будто мы
что-то пилим. Это какое-то недоразумение.
— А мне-то что! — проворчал человек в пижаме.
— Жена вчера вечером стирала, — продолжал Рэдрик. — Если мы вас
побеспокоили, прошу прощения.
— А я ничего не говорил, — сказал человек в пижаме. — Пожалуйста…
— Ну, я очень рад, — сказал Рэдрик.
Он спустился вниз, зашел в гараж, поставил корзину с мешком в угол,
навалил на нее старое сиденье, оглядел все напоследок и вышел на улицу.
Идти было недалеко: два квартала до площади, потом через парк и еще
один квартал до Центрального проспекта. Перед «Метрополем», как всегда,
блестел никелем и лаком разноцветный строй машин, лакеи в малиновых
куртках тащили в подъезд чемоданы, какие-то иностранного вида солидные
люди группками по-двое, по-трое беседовали, дымя сигарами, на мраморной
лестнице. Рэдрик решил пока не заходить туда. Он устроился под тентом
маленького кафе на другой стороне улицы, спросил кофе и закурил. В двух
шагах от него сидели за столиком трое чинов международной полиции в
штатском, они молча и торопливо насыщались жареными сосисками
по-хармонтски и пили темное пиво из высоких стеклянных кружек. По другую
сторону, шагах в десяти, какой-то сержант мрачно пожирал жареный
картофель, зажав вилку в кулаке. Голубая каска стояла вверх дном на полу
рядом с его стулом, ремень с кобурой висел на спинке. Больше в кафе
посетителей не было. Официантка, незнакомая пожилая женщина, стояла в

сторонке и время от времени зевала, деликатно прикрывая ладонью
раскрашенный рот. Было без двадцати девять.
Рэдрик увидел, как из подъезда гостиницы вышел Ричард Нунан, жуя на
ходу и нахлобучивая на голову мягкую шляпу. Он бодро ссыпался по лестнице
— маленький, толстенький, розовый, весь такой благополучный,
благоустроенный, свежевымытый, решительно уверенный, что день не принесет
ему никаких неприятностей. Он помахал кому-то рукой, перебросил свернутый
плащ через правое плечо и подошел к своему «пежо». «Пежо» у Дика был тоже
округлый, коротенький, свежевымытый и тоже как бы уверенный, что никакие
неприятности ему не грозят.
Прикрывшись ладонью, Рэдрик смотрел, как Нунан хлопотливо и деловито
устраивается на переднем сиденье за рулем, что-то перекладывает с
переднего сиденья на заднее, нагибается за чем-то, поправляет зеркальце
заднего вида. Потом «пежо» фыркнул голубоватым дымком, бибикнул на
какого-то африканца в бурнусе и бодренько выкатился на улицу. Судя по
всему, Нунан направлялся в институт, а значит, должен был обогнуть фонтан
и проехать мимо кафе. Вставать и уходить было уже поздно, поэтому Рэдрик
только совсем закрыл лицо ладонью и сгорбился над своей чашкой. Однако это
не помогло. «Пежо» пробибикал над самым ухом, скрипнули тормоза, и бодрый
голос Нунана позвал:
— Э! Шухарт! Рэд!
Выругавшись про себя, Рэдрик поднял голову. Нунан уже шел к нему, на
ходу протягивая руку. Нунан приветливо сиял.
— Ты что здесь делаешь в такую рань? — спросил он подойдя. — Спасибо,
мадам, — бросил он официантке. — Ничего не надо… — и снова Рэдрику: —
Сто лет тебя не видел. Где пропадаешь? Чем занимаешься?
— Да так… — неохотно сказал Рэдрик. — Больше по мелочам.
Он смотрел, как Нунан с обычной хлопотливостью и основательностью
устраивается на стуле напротив, отодвигает пухлыми ручками стакан с
салфетками в одну сторону, тарелку из-под сандвичей в другую, и слушал,
как Нунан дружелюбно болтает.
— Вид у тебя какой-то дохлый, недосыпаешь, что ли? Я, знаешь ли, в
последнее время тоже замотался с этой новой автоматикой, но спать — нет,
брат, сон для меня первое дело, провались она, эта автоматика… — Он
вдруг огляделся. — Пардон, может, ты ждешь кого-нибудь? Я не помешал?
— Да нет… — вяло сказал Рэдрик. — Просто время есть, дай, думаю,
кофе хоть попью.
— Ну, я тебя надолго не задержу, — сказал Дик и посмотрел на часы. —
Слушай, Рэд, брось ты свои мелочи, возвращайся в институт. Ты же знаешь,
там тебя в любой момент возьмут. Хочешь опять к русскому, прибыл недавно?
Рэдрик покачал головой.
— Нет, — сказал он. — Второй Кирилл на свет еще не народился… Да и
нечего мне делать в вашем институте. У вас там теперь все автоматика,
роботы в Зону ходят, премиальные, надо понимать, тоже роботы получают… А
лаборантские гроши, мне их и на табак не хватит.
— Брось, все это можно было бы устроить, — возразил Нунан.
— А я не люблю, когда для меня устраивают, — сказал Рэдрик. — Сроду я
сам устраивался и дальше намерен сам.
— Гордый ты стал, — произнес Нунан с осуждением.
— Ничего я не гордый. Деньги я не люблю считать, вот что.
— Ну что ж, ты прав, — сказал Нунан рассеянно. Он равнодушно поглядел
на портфель Рэдрика на стуле рядом, потер пальцем серебряную пластинку с
выгравированными на ней славянскими буквами. — Все правильно: деньги нужны
человеку для того, чтобы никогда о них не думать… Кирилл подарил? —
Спросил он, кивая на портфель.
— В наследство достался, — сказал Рэдрик. — Что это тебя в «Боржче»
не видно последнее время?
— Положим, это тебя не видно, — возразил Нунан. — Я-то там почти
каждый день обедаю, здесь в «Метрополе» за каждую котлету так дерут…
Слушай, — сказал он вдруг. — А как у тебя сейчас с деньгами?
— Занять хочешь? — спросил Рэдрик.
— Нет, наоборот.
— Одолжить, значит…
— Есть работа, — сказал Нунан.
— О господи! — сказал Рэдрик. — И ты туда же!
— А кто еще? — сейчас же спросил Нунан.
— Да много вас таких… работодателей.
Нунан, словно бы только сейчас поняв его, рассмеялся.
— Да нет, это не по твоей основной специальности.
— А по чьей?
Нунан снова посмотрел на часы.
— Вот что, — сказал он поднимаясь. — Приходи сегодня в «Боржч» к
обеду, часам к двум. Поговорим.
— К двум я могу не успеть, — сказал Рэдрик.
— Тогда вечером, часам к шести. Идет?
— Посмотрим, — сказал Рэдрик и тоже взглянул на часы. Было без пяти
девять.
Нунан сделал ручкой и покатился к своему «пежо». Рэдрик проводил его
глазами, подозвал официантку, спросил пачку «Лайки страйк», расплатился и,
взявши портфель, неторопливо пошел через улицу к отелю. Солнце уже изрядно
припекало, улица быстро наполнялась влажной духотой, и Рэдрик ощутил
жжение под веками. Он сильно зажмурился, жалея, что не хватило времени
поспать хотя бы часок перед важным делом. И тут на него накатило.
Такого с ним еще никогда не было вне Зоны, да и в Зоне случалось
всего раза два или три. Он вдруг словно попал в другой мир. Миллионы
запахов разом обрушились на него: резких, сладких, металлических,
ласковых, опасных, тревожных, огромных, как дома, крошечных, как пылинки,
грубых, как булыжник, тонких и сложных, как часовые механизмы. Воздух
сделался твердым, в нем объявились грани, поверхности, углы, словно
пространство заполнилось огромными шершавыми шарами, скользкими
пирамидами, гигантскими колючими кристаллами, и через все это приходилось
протискиваться, как во сне через темную лавку старьевщика, забитую
старинной уродливой мебелью… Это длилось какой-то миг. Он открыл глаза,
и все пропало. Это был не другой мир, это прежний знакомый мир повернулся
к нему другой, неизвестной стороной, сторона эта открылась ему на
мгновение и снова закрылась наглухо, прежде чем он успел разобраться…
Над ухом рванул раздраженный сигнал, Рэдрик ускорил шаги, потом
побежал и остановился только у стены «Метрополя». Сердце стучало бешено,
он поставил портфель на асфальт, торопливо разорвал пачку сигарет,
закурил. Он глубоко затягивался, отдыхая, как после драки, и дежурный
полисмен остановился рядом и спросил его озабоченно:
— Вам помочь, мистер?
— Н-нет, — выдавил из себя Рэдрик и прокашлялся. — Душно…

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

— Может быть, проводить вас?
Рэдрик наклонился и поднял портфель.
— Все, — сказал он. — Все в порядке, приятель. Спасибо.
Он быстро зашагал к подъезду, поднялся по ступенькам и вошел в
вестибюль. Здесь было прохладно, сумрачно, гулко. Надо было бы посидеть в
одном из этих громадных кожаных кресел, отойти, отдышаться, но он уже и
без того опаздывал. Он позволил себе только докурить до конца сигарету,
разглядывая из-под полуопущенных век людей, которые толкались в вестибюле.
Костлявый был уже тут как тут, с раздраженным видом копался в журналах у
газетной стойки. Рэдрик бросил окурок в урну и вошел в кабину лифта.
Он не успел закрыть дверь, и вместе с ним втиснулись какой-то плотный
толстяк с астматическим дыханием, крепко надушенная дамочка при мрачном
мальчике, жующем шоколад, и обширная старуха с плохо выбритым подбородком.
Рэдрика затиснули в угол. Он закрыл глаза, чтобы не видеть мальчика, у
которого по подбородку текли шоколадные слюни, но личико было свежее,
чистое, без единого волоска, и не видеть его мамашу, скудный бюст которой
украшало ожерелье из крупных «черных брызг», оправленных в серебро, и не
видеть выкаченных склеротических белков толстяка и устрашающих бородавок
на вздутом рыле старухи. Толстяк попытался закурить, но старуха его
осадила и продолжала осаживать до пятого этажа, где она выкатилась, а как
только она выкатилась, толстяк все-таки закурил с таким видом, словно
отстоял свои гражданские свободы, и тут же принялся кашлять и задыхаться,
сипя и хрипя, по-верблюжьи вытягивая губы и толкая Рэдрика в бок
мучительно оттопыренным локтем…
На восьмом этаже Рэдрик вышел и двинулся по мягкому ковру вдоль
коридора, озаренного уютным светом скрытых ламп. Здесь пахло дорогим
табаком, парижскими духами, сверкающей натуральной кожей туго набитых
бумажников, дорогими дамочками по пятьсот монет за ночь, массивными
золотыми портсигарами — всей этой дешевкой, всей этой гнусной плесенью,
которая наросла на Зоне, пила от Зоны, жрала, хапала, жирела от Зоны, и на
все ей было наплевать, и в особенности ей было наплевать на то, что будет
после, когда она нажрется, нахапает всласть, и все, что было в Зоне,
окажется снаружи и осядет в мире. Рэдрик без стука толкнул дверь номера
восемьсот семьдесят четыре.
Хрипатый, сидя на столе у окна, колдовал над сигарой. Он был еще в
пижаме, с мокрыми редкими волосами, впрочем, тщательно зачесанными на
пробор, нездоровое одутловатое лицо его было гладко выбрито.
— Ага, — произнес он, не поднимая глаз. — Точность — вежливость
королей. Здравствуйте, мой мальчик!
Он кончил отстригать у сигары кончик, взял ее двумя руками, поднес к
усам и поводил носом вдоль нее взад и вперед.
— А где же наш старый добрый Барбридж? — спросил он и поднял глаза.
Глаза у него были прозрачные, голубые, ангельские.
Рэдрик поставил портфель на диван, сел и достал сигареты.
— Барбридж не придет, — сказал он.
— Старый добрый Барбридж, — проговорил Хрипатый, взял сигару в два
пальца и осторожно поднес ее ко рту. — У старого Барбриджа разыгрались
нервы…
Он все смотрел на Рэдрика чистыми голубыми глазами и не мигал. Он
никогда не мигал. Дверь приоткрылась, и в номер протиснулся Костлявый.
— Кто был этот человек, с которым вы разговаривали? — спросил он
прямо с порога.
— А, здравствуйте, — приветливо сказал ему Рэдрик, стряхивая пепел на
пол.
Костлявый засунул руки в карманы, приблизился, широко переступая
огромными, скошенными внутрь ступнями, и остановился перед Рэдриком.
— Мы же с вами сто раз говорили, — укоризненно произнес он. — Никаких
контактов перед встречей. А вы что делаете?
— Я здороваюсь, — сказал Рэдрик. — А вы?
Хрипатый рассмеялся, а Костлявый раздраженно сказал:
— Здравствуйте, здравствуйте… — он перестал сверлить Рэдрика
укоряющим взглядом и грохнулся рядом на диван. — Нельзя так делать, —
сказал он. — Понимаете? Нельзя!
— Тогда назначайте мне свидания там, где у меня нет знакомых, —
сказал Рэдрик.
— Мальчик прав, — заметил Хрипатый. — Наша промашка… Так кто был
этот человек?
— Это Ричард Нунан, — сказал Рэдрик. — Он представляет какие-то
фирмы, поставляющие оборудование для института. Живет здесь в отеле.
— Вот видишь, как просто! — сказал Хрипатый Костлявому, взял со стола
колоссальную зажигалку, оформленную под статую Свободы, с сомнением
посмотрел на нее и поставил обратно.
— А Барбридж где? — спросил Костлявый уже совсем дружелюбно.
— Накрылся Барбридж, — сказал Рэдрик.
Эти двое быстро переглянулись.
— Мир праху его, — сказал Хрипатый настороженно. — Или, может быть,
он арестован?
Некоторое время Рэдрик не отвечал, медленными затяжками докуривая
сигарету. Потом он бросил окурок на пол и сказал:
— Не бойтесь, все чисто. Он в больнице.
— Ничего себе чисто! — сказал Костлявый нервно, вскочил и прошел к
окну. — В какой больнице?
— Не бойтесь, — повторил Рэдрик. — В какой надо. Давайте к делу, я
спать хочу.
— В какой именно больнице? — уже раздраженно спросил Костлявый.
— Так я вам и сказал, — отозвался Рэдрик. Он взял портфель. — Будем
мы сегодня делом заниматься или нет?
— Будем, будем, мой мальчик, — бодро сказал Хрипатый.
С неожиданной легкостью он соскочил на пол, быстро придвинул к
Рэдрику журнальный столик, одним движением смахнул на ковер кипу журналов
и газет и сел напротив, уперев в колени розовые волосатые руки.
— Предъявляйте, — сказал он.
Рэдрик раскрыл портфель, вытащил список с ценами и положил на столик
перед Хрипатым. Хрипатый взглянул и ногтем отодвинул список в сторону.
Костлявый, зайдя ему за спину, уставился в список через его плечо.
— Это счет, — сказал Рэдрик.
— Вижу, — отозвался Хрипатый. — Предъявляйте, предъявляйте!

— Деньги, — сказал Рэдрик.
— Что это за «кольцо»? — подозрительно осведомился Костлявый, тыча
пальцем в список через плечо Хрипатого.
Рэдрик молчал. Он держал раскрытый портфель на коленях и, не
отрываясь, смотрел в голубые ангельские глазки. Хрипатый наконец
усмехнулся.
— И за что это я вас так люблю, мой мальчик? — проворковал он. — А
еще говорят, что любви с первого взгляда не бывает! — Он театрально
вздохнул. — Фил, дружище, как у них здесь выражаются? Отвесь ему капусты,
отслюни зелененьких… и дай мне наконец спичку! Ты же видишь… — И он
потряс сигарой, все еще зажатой в двух пальцах.
Костлявый Фил проворчал что-то неразборчивое, бросил ему коробок, а
сам вышел в соседнюю комнату через дверь, задернутую портьерой. Было
слышно, как он с кем-то там разговаривает, раздраженно и невнятно, что-то
насчет кота в мешке, а Хрипатый, раскуривая наконец свою сигару, все
разглядывал Рэдрика в упор с застывшей улыбкой на тонких бледных губах и
словно бы размышлял о чем-то, а Рэдрик, положив подбородок на портфель,
тоже смотрел ему в лицо и тоже старался не мигать, хотя веки жгло как
огнем и на глаза набегали слезы. Потом Костлявый вернулся, бросил на
столик две обандероленные пачки банкнот и, надувшись, сел рядом с
Рэдриком. Рэдрик лениво потянулся за деньгами, но Хрипатый жестом
остановил его, ободрал с пачек бандероли и сунул их себе в карман пижамы.
— Теперь прошу, — сказал он.
Рэдрик взял деньги и, не считая, запихал пачки во внутренние карманы
пиджака. Затем он принялся выкладывать хабар. Он делал это медленно, давая
возможность им обоим рассмотреть и сверить со списком каждый предмет в
отдельности. В комнате было тихо, только тяжело дышал Хрипатый, и еще
из-за портьеры доносилось слабое звяканье вроде бы ложечки о край стакана.
Когда Рэдрик наконец закрыл портфель и защелкнул замки, Хрипатый
поднял на него глаза и спросил:
— Ну а как насчет главного?
— Никак, — ответил Рэдрик. Он помолчал и добавил: — Пока.
— Мне нравится это «пока», — ласково сказал Хрипатый. — А тебе, Фил?
— Темните, Шухарт, — сказал брюзгливо Костлявый. — А чего темнить,
спрашивается?
— Специальность такая: темные делишки, — сказал Рэд. — Тяжелая у нас
с вами специальность.
— Ну хорошо, — сказал Хрипатый. — А где фотоаппарат?
— А, черт! — проговорил Рэдрик. Он потер пальцами щеку, чувствуя, как
краска заливает ему лицо. — Виноват, — сказал он. — Начисто забыл.
— Там? — спросил Хрипатый, делая неопределенное движение сигарой.
— Не помню… Наверное, там… — Рэдрик закрыл глаза и откинулся на
спинку дивана. — Нет. Начисто не помню.
— Жаль, — сказал Хрипатый. — Но вы, по крайней мере, хоть видели эту
штуку?
— Да нет же, — с досадой сказал Рэдрик. — В том-то все и дело. Мы же
не дошли до кауперов. Барбридж вляпался в «студень», и мне пришлось сразу
же поворачивать оглобли… Уж будьте уверены, если бы я ее увидел, я бы не
забыл…
— Слушай-ка, Хью, посмотри! — испуганным шепотом произнес вдруг
Костлявый. — Что это, а?
Он сидел, напряженно вытянув перед собой указательный палец правой
руки. Вокруг пальца крутился тот самый белый металлический обруч, и
Костлявый глядел на этот обруч, вытаращив глаза.
— Он не останавливается! — громко сказал Костлявый, переводя круглые
глаза с обруча на Хрипатого и обратно.
— Что значит не останавливается? — осторожно спросил Хрипатый и чуть
отодвинулся.
— Я надел его на палец и крутанул разок просто так… и он уже целую
минуту не останавливается!
Костлявый вдруг вскочил и, держа вытянутый палец перед собой, побежал
за портьеру. Обруч, серебристо поблескивая, мерно крутился перед ним, как
самолетный пропеллер.
— Что это вы нам принесли? — спросил Хрипатый.
— Черт его знает! — сказал Рэдрик, — я и не знал… Знал бы, содрал
бы побольше.
Хрипатый некоторое время смотрел на него, затем поднялся и тоже исчез
за портьерой. Там сейчас же забубнили голоса. Рэдрик вытащил сигарету,
закурил, подобрал с пола какой-то журнал и принялся его рассеянно
перелистывать. В журнале было полным-полно сногсшибательных красоток, но
почему-то было сейчас тошно смотреть на них. Рэдрик отшвырнул журнал и
пошарил глазами по номеру, ища что-нибудь выпить. Потом он извлек из
внутреннего кармана пачку и пересчитал бумажки. Все было правильно, но,
чтобы не заснуть, он пересчитал и вторую пачку. Когда он прятал ее в
карман, вернулся Хрипатый.
— Вам везет, мой мальчик, — объявил он, снова усаживаясь напротив
Рэдрика. — Знаете, что такое перпетуум мобиле?
— Нет, — сказал Рэдрик. — У нас этого не проходили.
— И не надо, — сказал Хрипатый. Он вытащил еще одну пачку банкнот. —
Это цена первого экземпляра, — произнес он, обдирая с пачки бандероль. —
За каждый новый экземпляр этого вашего кольца вы будете получать по две
такие пачки. Запомнили, мой мальчик? По две. Но при условии, что, кроме
нас с вами, никто об этих кольцах никогда ничего не узнает. Договорились?
Рэдрик молча засунул пачку в карман и поднялся.
— Я пошел, — сказал он. — Когда и где в следующий раз?
Хрипатый тоже поднялся.
— Вам позвонят, — сказал он. — Ждите звонка каждую пятницу с девяти
до девяти тридцати утра. Вам передадут привет от Фила и Хью и назначат
свидание.
Рэдрик кивнул и направился к двери. Хрипатый последовал за ним,
положив руку ему на плечо.
— Я хотел бы, чтобы вы поняли, — продолжал он. — Все это хорошо,
очень мило и так далее, а «кольцо» — так это просто чудесно, но прежде
всего нам нужны две вещи: фотографии и полный контейнер. Верните нам наш
фотоаппарат, но с заснятой пленкой, и наш фарфоровый контейнер, но не
пустой, а полный, и вам больше никогда не придется ходить в Зону…
Рэдрик, шевельнув плечом, сбросил его руку, отпер дверь и вышел. Он,
не оборачиваясь, шагал по мягкому ковру и все время чувствовал у себя на
затылке голубой ангельский немигающий взгляд. Он не стал ждать лифта и
спустился с восьмого этажа пешком.
Выйдя из «Метрополя», он взял такси и поехал на другой конец города.
Шофер попался незнакомый, из новичков, носатый прыщавый малец, один из
тех, кто валом валил в Хармонт в последние годы в поисках зубодробительных

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Холодные берега

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Лукьяненко: Холодные берега

Скользкого, о чьей ловкости и фарте песни поют, на виселице не
вздернули?
— Ты откупился, — спокойно ответил Марк.
— Не без того, — признал я. — Рассказал кое-что судье, когда
писарь отлить ушел. Только, будь на меня жалоба от какого лорда, не
помогло бы это. А вот — нет обиженных.
— Ты грабишь могилы?
Голова у него работала.
— Не совсем могилы, мальчик. Мертвых тревожить — гнусное дело.
Знаешь, сколько старых городов по миру раскидано? Пустых, заброшенных.
Городов, храмов, курганов, склепов. Всеми они забыты, никому не нужны. В
склепах тех уже не мертвецы — тлен, и никому с моего воровства обиды
нет. Найти такие места, древние, непросто, нетронутые — того труднее, а
уж сделать так, чтоб никого по своему следу не навести… А ты знаешь,
как раньше люди жили? Ты видел когда железные двери? Железные двери в
склеп, где мертвые лежат? Я — видел. Сил унести не было, а так… сидел
бы я тут.
— Повезло мне, что у тебя сил не хватило, — сказал Марк.
— Значит, повезло, — согласился я. Мне было очень интересно,
попросит мальчик взять его в подручные, или нет? Я бы на его месте —
попросил. Точнее, я в свое время — попросил.
— А почему ты мне это рассказываешь, Ильмар?
— Это не тайна, Марк. И я не один такой, может удачливее других —
вот и все. Ну, знаю кое-что полезное. Языки древние, например.
Мальчишка молчал. Сейчас он сидел, подтянув колени к груди, опустив
на них подбородок, и, казалось, о чем-то глубоко задумался. Лицо у него
умное, даже под размазанной слезами грязью. Если попросится в
подручные… а ведь возьму, точно возьму! Смышленый, не подлый, да еще
со Словом. Знай я Слово — ох, что бы тогда было! Сбил бы железные
ворота с петель, коснулся, да и отправил в Холод. А потом…
Меня обожгло припоздалой мыслью.
— Марк, мальчик, а можешь ты еще что-нибудь в Холод спрятать?
Он грустно посмотрел на меня. Словно я сказал ужасную глупость,
отрывая его от важного дела:
— Кирпичик железный?
— Например. Можно не один.
— Нет, Ильмар. Честное слово, нет, Слово не то, — он улыбнулся, то
ли своему незамысловатому каламбуру, то ли моей огорченной физиономии.
Будем считать, что каламбуру.
— Тяжело тащить?
— Да нет, что ты. На Слово можно что угодно подвесить, разницы не
чувствуешь. Дело в том, какое Слово.
— Понятно. У тебя — слабое.
— Тут не в силе дело, я же говорю. И от Слова зависит, и от
человека. Может, кто другой с тем же Словом сумел бы все эти кирпичи…
Марк замолк и съежился под моим взглядом.
А мне пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, вспомнить, что Сестра
заповедала, да представить себе ад, куда Искупитель подлецов отправляет.
— Знаешь что, Марк… Пойдем мы, пожалуй. Подальше от этих
кирпичиков.
Я встал сам, помог подняться мальчишке. Ступал он уже неплохо, может,
с перепугу, — но не морщась.
— Только если нас поймают… не ляпни стражникам про Слово, —
посоветовал я. — Видел я однажды мужика, из которого Слово пытали…
— Ильмар…
Вытащив факел — тот уже начал потрескивать и чадить, я посмотрел на
Марка. За эти мгновения мальчишка словно повзрослел года на три.
— Спасибо тебе, Ильмар. Пусть Сестра тебя отблагодарит. А я никогда
не забуду. Что хочешь для тебя сделаю, Искупителем клянусь!
Я не стал ловить его на клятве и просить Слово. Вместо того потрепал
по плечу и стал подниматься по лесенке. Кинжал я взял в зубы, опасливо
поджав язык. Полезная предосторожность, от многих бед избавляет.
Еще бы и Марк это понял…

Марк шел сзади, с факелом. Он хромал, и оттого шумел, но шел довольно
быстро. А я крался впереди, вне круга света. Бесшумно, никто не учует.
Если вдруг есть в доме засада — кинутся на мальчишку, тут и настанет
черед кинжалу поработать.
Но никого в доме не было. Видно, сработали мои уловки. Отбил крысиный
помет нюх собакам, замела ветка следы. Двинулись стражники по улице,
уткнулись в арык, да и решили, что по воде мы ушли…
У дверей я дождался Марка. Молча забрал факел, затоптал. Крепко взял
мальчика за руку, и повел за собой. Темно было, очень темно, луну тучи
закрыли, Опять спасибо Сестре. В темноте мне любой стражник не помеха.
Для меня — едва контуры домов проступают, а для солдат — непроглядная
темень.
— Хорошо складывается, — прошептал я на ухо Марку. — Теперь в горы
пойдем. Там отсидимся — неделю, две… да и двинемся к порту. Морякам
приработок не лишний будет. Заплатим — укроют, отвезут.
Марк замотал головой:
— Нет! Нельзя в горы!
— Это еще почему? Меня боишься?
— Нет… Ильмар, меня искать будут!
— Неделю, не больше. Солдатам дел больше нет, как по горам…
— Ильмар, милый! — он схватил меня за руку, впился ногтями до боли.
— Ты же умный! Поверь! Я на каторгу по ошибке попал… как поймут в чем
дело, пошлют за мной! И тогда весь остров перероют, горы снесут, шахты
наизнанку вывернут… Ильмар, поверь!
От такого напора я остолбенел. А Марк все цеплялся за меня, и шептал
не переставая:
— Ты же хорошо людей понимаешь, я вижу. Так подумай, правду я
говорю, или нет!
— А сам-то ты себя понимаешь? Ну с чего тебя искать будут?
Марк тихонько застонал. Безнадежно сказал:
— Ну вот…
Я закрыл ему рот ладонью — уж очень голос повысил. Спросил:
— Мальчик, а что делать прикажешь? Солдат всех перерезать, да власть

на островах держать? Корабль штурмом взять, да черный флаг на мачте
выкинуть? Планёр в крепости захватить, да улететь как птицы?
— Можно и планёр.
— А летуна попросим, чтобы вез куда надо?
— Я сам поведу. Я умею.
— Да ты с ума съехал… — я легонько тряхнул мальчишку. — Планёры
водить лет семь учатся, лучшие из лучших! Это тебе не из пулевика
стрелять, это наука тонкая, ее и в Доме не всякий знает!
— Я знаю!
— Марк, — я постарался, чтобы в голосе сейчас появилась вся
строгость, от природы отпущенная, и несложно это было сделать, честно
скажу. — Я дурью страдать не намерен, и голову в петлю не суну. Не
хочешь в горы — уходи, куда знаешь. Нож я тебе… нет, нож не отдам.
Тебя не спасет, мне поможет. А в остальном преград не ставлю. Решай.
Он всхлипнул.
— Марк, говори!
— Я… я пойду… с тобой.
— Вот и хорошо. Умный мальчик. Идем.
Двинулись мы по улице, и Марк сразу затих. Не стал на слезы сил
тратить, и шуметь не стал. У меня даже подозрение закралось, что все
всхлипы были для того, чтобы меня растрогать.
Нет уж, дружок. Я не злой, видит Искупитель. Даже добрый, наверное.
Но по глупости умирать не собираюсь.
В горах нас никто не достанет, и с голода там не пропадешь — в
холмах кроликов, как на болоте комаров. Холода тоже бояться нечего,
Печальные Острова — они теплые, не чета материку. Отсидимся в горах,
доберемся до побережья, найдем корабль с жадным капитаном, вернемся
домой. Поумнеет парнишка, так и впрямь не брошу, пристрою к лысому Жаку
или Пейсаху-иудею. Все хорошо будет. Если уж Сестра с этапа вытащила,
так теперь…
Слишком я расслабился. И почуял засаду шагов за двадцать, хотя должен
был за пятьдесят. Впрочем, и засада была хороша — застыли недвижно у
стены три силуэта, два побольше, один поменьше. Молча, без болтовни, без
курева. То ли новобранцы ретивые, то ли опытные служаки.
Я застыл, сжал ладонь Марка до боли. Мальчишка понял, замер.
Вот ведь незадача. Они нас пока не слышали, может, задремали все же?
Но не ровен час… треснет щепка под ногой пацана, откроет он рот…
Очень медленно я подхватил Марка под коленки, поднял на руки. Его
шагу я не доверял, лучше уж за двоих прошагаю.
Только бы молчал, погодил с вопросами!
Марк словно онемел. Даже дышать перестал. Молодец. И вот это его
понимание, готовность доверится, меня и подвели. Вместо того чтобы сразу
отступить я решил пройти мимо дозора. За кольцо облавы вырвемся — легче
будет. Поутру стражники доложат, что никто мимо не проходил, значит,
станут развалины прочесывать. А мы уже далеко!
И я шагнул вперед. Бесшумно, не подвели ботинки на дорогом заморском
каучуке, и все навыки разом вернулись, и мальчик застыл, цепляясь мне за
шею, съежившись, будто стараясь полегче стать.
Вот только тот силуэт, что поменьше, шелохнулся — и залаял!
Дурак!
Я дурак!
Конечно, кто же наряжает в ночь дозор из трех человек, по караульному
уставу положено посылать двоих с собакой!
— Кто идет! — рявкнули от стены. Голос был совсем не сонный,
прокуренный, крепкий. Не салага-новобранец, опытный стражник там сидел.
Уже не таясь я поставил Марка на землю, толкнул за спину, выхватил
кинжал.
— Взять их, Хан!
Все правильно, как еще свирепую русскую овчарку назвать, как не
Ханом…
Черная тень метнулась к нам, я вытянул вперед руки с кинжалом. Когда
между нами оставалось шагов пять, пес прыгнул, норовя вцепится в горло,
как учили.
Вот только я уже присел, вскидывая руки, ловя беззащитное собачье
брюхо на стальное острие.
Пес взвыл, когда металл вспорол ему живот. Инерция прыжка была
велика, и ударил я хорошо. А уж к заточке лезвия никто бы не придрался.
Вспорол я пса от горла до кобелиных достоинств, меня окатило кровью,
словно небеса разверзлись. Пес перелетел через меня, сбил с ног Марка,
задергался — но уже в предсмертных конвульсиях. Мальчишка вскрикнул, но
не от боли, от испуга, разницу тут сразу чувствуешь.
— Сукины дети, душегубцы! — заорал стражник. Видно понял, что с его
псом случилось, и остервенел. — На клочки разорву!
Все бы ничего, в темноте он бы мигом отправился свою собаку догонять,
вот только второй стражник время даром не терял.
Зашуршало, и ночь расступилась под светом новомодной карбидной лампы,
ярче которой и у высокородных ничего не водится.
Оказались мы перед стражниками как на ладони — я с кинжалом, весь в
крови и Марк, по земле от дергающегося пса отползающий.
— Оба тут! — сказал стражник с фонарем. Голос был не испуганный, и
не злой, а это хуже всего. Еще и лампа у них оказалась не с зеркалом,
что только в одну сторону светит, а круговая — не вырвешься из света.
Стражник поставил фонарь, и потянулся к поясу.
Сверкнули палаши. Хорошие палаши — пусть и не стальные, и не такие
острые, как мой кинжал, да только длиннее его раза в четыре.
Они оба на меня двинулись — видно, поняли, что Марк им не помеха. А
может еще почему… стражник с фонарем напомнил товарищу, быстро и
коротко:
— Пацана не тронь, награда…
Это что же такое, братцы-воры, не за меня — Ильмара Скользкого, о
котором по всей Державе лихая слава идет — за маленького бастарда
награда назначена!
Я начал отступать, отведя кинжал к плечу, к броску изготовившись. На
миг-другой это их сдержит. Без кинжала я добыча легкая, только тому, кто
первый вперед шагнет, от этого не легче.
— Эй, шваль…
Марк, согнувшись, стоял над затихшей собакой. И голос у него был…
правильный голос, настоящего аристократа, которому глупый стражник на
улице дорогу заступил. Солдаты вздрогнули и невольно повернулись.
Руки у мальчишки почему-то были во вспоротом собачьем брюхе. Он
распрямился, сжимая ладони — лодочкой, прости Сестра! — взмахнул ими
— как детишки, играющие и брызгающиеся в воде.
Густая, темная собачья кровь плеснула в лицо стражникам. Вот уж чего

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59