Рубрики: ФАНТАСТИКА

фентези, фантастика, фантастические повести

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

красивые шарики, которые идут на украшения?
— «Черные брызги», — сказал Нунан.
— Вот-вот, «черные брызги»… Хорошее название… Ну, вы знаете про
их свойства. Если пустить луч света в такой шарик, то свет выйдет из него
с задержкой, причем эта задержка зависит от веса шарика, от размера, еще
от некоторых параметров, и частота выходящего света всегда меньше частоты
входящего… Что это такое? Почему? Есть безумная идея, будто эти ваши
«черные брызги» — суть гигантские области пространства, обладающего иными
свойствами, нежели наше, и принявшего такую свернутую форму под
воздействием нашего пространства… — Валентин вытащил сигарету и закурил.
— Короче говоря, объекты этой группы для нынешней человеческой практики
совершенно бесполезны, хотя с чисто научной точки зрения они имеют
фундаментальное значение. Это свалившиеся с неба ответы на вопросы,
которые мы еще не умеем задать. Упомянутый выше сэр Исаак, может быть, и
не разобрался бы в лазере, но он во всяком случае понял бы, что такая вещь
возможна, и это очень сильно повлияло бы на его научное мировоззрение. Я
не буду вдаваться в подробности, но существование таких объектов, как
магнитные ловушки, К-23, «белое кольцо», разом зачеркнуло целое поле
недавно процветавших теорий и вызвало к жизни совершенно новые идеи. А
ведь есть еще третья группа…
— Да, — сказал Нунан. — «ведьмин студень» и прочие прелести…
— Нет-нет. Все это следует отнести либо к первой, либо ко второй
группе. Я имею в виду объекты, о которых мы ничего не знаем или знаем
только понаслышке, которые мы никогда не держали в руках. То, что уволокли
у нас из-под носа сталкеры, — продали неизвестно кому, припрятали. То, о
чем они молчат. Легенды и полулегенды: «машина желаний», «бродяга Дик»,
«веселые призраки»…
— Минуточку, минуточку, — сказал Нунан. — Это еще что такое? «Машина
желаний» — понимаю…
Валентин засмеялся.
— Видите, у нас тоже есть свой рабочий жаргон. «Бродяга Дик» — это
тот самый гипотетический заводной медвежонок, который бесчинствует в
развалинах завода. А «веселые призраки» — это некая опасная турбуленция,
имеющая место в некоторых районах Зоны.
— Первый раз слышу, — сказал Нунан.
— Вы понимаете, Ричард, — сказал Валентин, — мы ковыряемся в Зоне два
десятка лет, но мы не знаем и тысячной доли того, что она содержит. А если
уж говорить о воздействии Зоны на человека… Вот, кстати, тут нам
придется ввести в классификацию еще одну, четвертую группу. Уже не
объектов, а воздействий. Эта группа изучена безобразно плохо, хотя фактов
накопилось, на мой взгляд, более чем достаточно. И вы знаете, Ричард, меня
иногда мороз продирает по коже, когда я думаю об этих фактах.
— Живые покойники… — пробормотал Нунан.
— Что? А… Нет, это загадочно, но не более того. Как бы это
сказать… Это вообразимо, что ли. А вот когда вокруг человека вдруг ни с
того ни с сего начинают происходить внефизические, внебиологические
явления…
— А, вы имеете в виду эмигрантов…
— Вот именно. Математическая статистика, знаете ли, это очень точная
наука, хотя она и имеет дело со случайными величинами. И кроме того, это
очень красноречивая наука, очень наглядная…
Валентин, по-видимому, слегка охмелел. Он стал говорить громче, щеки
его порозовели, а брови над черными окулярами высоко задрались, сминая лоб
в гармошку.
— Люблю непьющих, — с иронией сказал Нунан.
— Не отвлекайтесь! — сказал Валентин строго. — Слушайте, что вам
рассказывают. Это очень странно. — Он поднял рюмку, разом отхлебнул
половину и продолжал: — Мы не знаем, что произошло с бедными хармонтцами в
самый момент Посещения. Но вот один из них решил эмигрировать.
Какой-нибудь обыкновеннейший обыватель. Парикмахер. Сын парикмахера и внук
парикмахера. Он переезжает, скажем, в Детройт. Открывает парикмахерскую, и
начинается чертов бред. Более девяноста процентов его клиентуры погибает
на протяжении года: гибнут в автомобильных катастрофах, вываливаются из
окон, вырезаются гангстерами и хулиганами, тонут на мелких местах, и так
далее, и так далее. Возрастает количество стихийных бедствий в Детройте и
его окрестностях. Откуда-то берутся смерчи и тайфуны, которых в этих
местах не видывали с тысяча семьсот забытого года. Ну и все в таком же
роде. И такие катаклизмы происходят в любом городе, в любой местности, где
селится эмигрант из района Посещения, и количество этих катаклизмов прямо
пропорционально числу эмигрантов, поселившихся в данном месте. И заметьте,
подобное действие оказывают только те эмигранты, которые пережили само
Посещение. Родившиеся после Посещения на статистику несчастных случаев
никакого влияния не оказывают. Вы прожили здесь десять лет, но вы приехали
после Посещения, и вас без опаски можно селить хоть в Ватикане. Как
объяснить такое? От чего нужно отказаться: от статистики? Или от здравого
смысла? — Валентин схватил рюмку и залпом допил ее.
Ричард Нунан почесал за ухом.
— М-да, — сказал он. — Я вообще-то наслышан о таких вещах, но я,
честно говоря, всегда полагал, что все это, мягко выражаясь, несколько
преувеличено… Действительно, с точки зрения нашей могучей позитивистской
науки…
— Или, скажем, мутагенное воздействие Зоны, — прервал его Валентин.
Он снял очки и уставился на Нунана черными подслеповатыми глазами. — Все
люди, которые достаточно долго общаются с Зоной, подвергаются изменениям
как фенотипическим, так и генотипическим. Вы знаете, какие дети бывают у
сталкеров, вы знаете, что бывает с самими сталкерами. Почему? Где
мутагенный фактор? Радиации в Зоне никакой. Химическая структура воздуха и
почвы в Зоне хотя и обладает своей спецификой, но никакой мутагенной
опасности не представляет. Что же, мне в таких условиях в колдовство
начать верить? В дурной глаз?
— Я вам сочувствую в ваших метаниях, — ответил Нунан. — Но,
откровенно говоря, лично мне ожившие покойники действуют на нервы гораздо
сильнее, чем данные статистики. Тем более, что данных статистики я никогда
не видел, а покойников и видел и обонял предостаточно…
Валентин легкомысленно махнул рукой.
— А, покойники ваши… — сказал он. — Слушайте, Ричард, вам не
стыдно? Вы же все-таки человек с образованием… Во-первых, никакие они не

покойники. Это же муляжи… реконструкции по скелету… чучела… А потом,
уверяю вас: с точки зрениям фундаментальных принципов, эти ваши муляжи не
более и не менее удивительная вещь, чем вечные аккумуляторы. Просто
«этаки» нарушают первый принцип термодинамики, а муляжи второй, вот и вся
разница. Все мы в каком-то смысле пещерные люди, ничего страшнее призрака
или вурдалака представить себе не можем. А между тем нарушение принципа
причинности гораздо более страшная вещь, чем целые стада привидений… И
всяких там чудовищ Рубинштейна… или Валленштейна?
— Франкенштейна.
— Да, конечно, Франкенштейна. Мадам Шелли. Супруга поэта. Или дочь. —
Он вдруг засмеялся. — У этих ваших муляжей есть одно любопытное свойство:
автономная жизнеспособность. Можно у них, например, отрезать какую-то
часть, и она будет жить. Отдельно. Без всяких физиологических растворов…
Так вот, недавно доставили в институт одного такого…. Это мне лаборант
Бойда рассказывал… — Валентин захохотал.
— А не пора ли нам по домам, Валентин? — сказал Нунан, глядя на часы.
— У меня есть еще одно важное дело.
— Пойдемте, — сказал Валентин, тщетно пытаясь попасть лицом в оправу
очков и, наконец, взяв очки в обе руки и старательно водрузив их на место.
— У вас машина?
— Да, я вас завезу.
Они расплатились и направились к выходу. Валентин то и дело с размаху
прикладывал палец к виску, приветствуя знакомых лаборантов, которые с
любопытством наблюдали за светилом мировой физики. У самого выхода,
приветствуя расплывшегося в улыбке швейцара, он сшиб с себя очки, и все
трое кинулись их ловить.
— У меня завтра эксперимент. Вы знаете, любопытная вещь… —
приговаривал Валентин, влезая в «пежо».
И он принялся рассказывать о завтрашнем эксперименте. Нунан отвез его
в научный городок.
А ведь они тоже боятся, думал он, снова усаживаясь в «пежо». Боятся,
высоколобые… Да так и должно быть. Они должны бояться даже больше, чем
все мы, простые обыватели, вместе взятые. Ведь мы просто ничего не
понимаем, а они по крайней мере понимают, до какой степени ничего не
понимают. Смотрят в эту бездонную пропасть и знают, что неизбежно им туда
спускаться, — сердце заходится, но спускаться надо, а как спускаться, что
там на дне и, главное, можно ли будет потом выбраться?.. А мы, грешные,
смотрим, так сказать, в другую сторону. Слушай, а может быть, так и надо?
Пусть оно идет все своим чередом, а мы уж поживем как-нибудь. Правильно он
сказал: самый героический поступок человечества это то, что оно выжило и
намерено выжить дальше… А все-таки черт бы вас подрал, сказал он
пришельцам. Не могли устроить свой пикник в другом месте. На Луне,
например… Или на Марсе. Такая же вы равнодушная дрянь, как и все, хоть и
научились свертывать пространство. Пикник, видите ли, устроили. Пикник…
Как же мне получше обойтись с моими пикниками? — думал он, медленно
ведя «пежо» по ярко освещенным мокрым улицам. Как бы половчее все это
провернуть? По принципу наименьшего действия. Как в механике. На кой черт
мне такой-сякой инженерный диплом, если я не могу придумать, как мне
половчее ущучить этого безногого мерзавца…
Он остановил машину перед домом, где жил Рэдрик Шухарт, и немного
посидел за рулем, прикидывая, как вести разговор. Потом он вынул «этак»,
вылез из машины и только тут обратил внимание, что дом выглядит нежилым.
Почти все окна были темные, в скверике никого не было, и даже фонари там
не горели. Это напомнило ему, что он сейчас увидит, и он зябко поежился.
Ему даже пришло в голову, что, может быть, имеет смысл вызвать Рэдрика по
телефону и побеседовать с ним в машине или в какой-нибудь тихой пивнушке,
но он отогнал эту мысль. По целому ряду причин. И, кроме всего прочего,
сказал он себе, давай-ка не будем уподобляться всем этим жалким типам,
которые разбежались отсюда, как тараканы, ошпаренные кипятком.
Он вошел в подъезд, неторопливо поднялся по давно не метеной
лестнице. Вокруг стояла нежилая тишина, многие двери, выходящие на
лестничные площадки, были приотворены или даже распахнуты настежь, из
темных прихожих тянуло затхлыми запахами сырости и пыли. Он остановился
перед дверью квартиры Рэдрика, пригладил волосы за ушами, глубоко вздохнул
и нажал кнопку звонка. Некоторое время за дверью было тихо, потом там
скрипнули половицы, щелкнул замок, и дверь тихо приоткрылась. Шагов он так
и не услышал.
На пороге стояла Мартышка, дочь Рэдрика Шухарта. Из прихожей на
полутемную лестничную площадку падал яркий свет, и в первую секунду Нунан
увидел только темный силуэт девочки и подумал, как она сильно вытянулась
за последние несколько месяцев, но потом она отступила вглубь прихожей, и
он увидел ее лицо. В горле у него мгновенно пересохло.
— Здравствуй, Мария, — сказал он, стараясь говорить как можно
ласковее. — Как поживаешь, Мартышка?
Она не ответила. Она молчала и совершенно бесшумно пятилась к дверям
в гостиную, глядя на него исподлобья. Похоже, она не узнавала его. Да и
он, честно говоря, не узнавал ее. Зона, подумал он. Дрянь…
— Кто там? — спросила Гута, выглядывая из кухни. — Господи, Дик! Где
вы пропадали? Вы знаете, Рэдрик вернулся!
Она поспешила к нему, на ходу вытирая руки полотенцем, переброшенным
через плечо, — все такая же красивая, энергичная, сильная, только вот
подтянуло ее как-то: лицо осунулось, и глаза были какие-то…
лихорадочные, что ли?
Он поцеловал ее в щеку, отдал ей плащ и шляпу и сказал:
— Наслышаны, наслышаны… Все времени никак не мог выбрать забежать.
Дома он?
— Дома, — сказала Гута. — У него там один… Скоро уйдет, наверное,
они давно уже сидят. Проходите, Дик…
Он сделал насколько шагов по коридору и остановился в дверях
гостиной. Старик сидел за столом. Муляж. Неподвижный и чуть перекошенный
на сторону. Розовый свет от абажура падал на широкое темное лицо, словно
вырезанное из старого дерева, ввалившийся безгубый рот, остановившиеся,
без блеска, глаза. И сейчас же Нунан почувствовал запах. Он знал, что это
игра воображения, запах бывал только первые дни, а потом исчезал напрочь,
но Ричард Нунан чувствовал его как бы памятью — душный, тяжелый запах
разрытой земли.
— А то пойдемте на кухню, — поспешно сказала Гута. — Я там ужин
готовлю, заодно поболтаем.
— Да, конечно, — сказал Нунан бодро. — Столько не виделись!.. Вы еще
не забыли, что я люблю выпить перед ужином?
Они прошли на кухню, Гута сразу же открыла холодильник, а Нунан
уселся за стол и огляделся. Как всегда, здесь все было чисто, все
блестело, над кастрюльками поднимался пар. Плита была новая, полуавтомат,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

полсекунды или это мне показалось только? — и утянулось в поле, за кусты,
за гнилые заборы, туда, к кладбищу старых машин.
Черт их побрал, очкариков, — надо же, сообразили, где дорогу
провесить: по выемке! Ну, и я тоже хорош, куда это мои глаза дурацкие
глядели, когда я ихней картой восхищался?
— Давай малый вперед, — говорю я Кириллу.
— А что это было?
— А хрен его знает!.. Было и нету, и слава богу. И заткнись,
пожалуйста. Ты сейчас не человек, понял? Ты сейчас машина, рычаг мой…
Тут я спохватился, что меня, похоже, тоже словесный понос одолевать
начинает.
— Все, — говорю. — Ни слова больше.
Хлебнуть бы сейчас! Барахло эти скафандры, вот что я вам скажу. Без
скафандра я, ей-богу, столько прожил и еще столько же проживу, а без
хорошего глотка в такой вот момент… Ну да ладно!
Ветерок вроде бы упал, и ничего дурного вокруг не слышно, только
двигатель гудит спокойно так, сонно. А вокруг солнце, а вокруг жара… Над
гаражом марево… Все вроде бы нормально, вешки одна за другой мимо
проплывают. Тендер молчит, Кирилл молчит, шлифуются новички. Ничего,
ребята, в Зоне тоже дышать можно, если умеючи… А вот и двадцать седьмая
вешка — железный шест и красный круг на нем с номером 27. Кирилл на меня
посмотрел, кивнул я ему, и наша «галоша» остановилась.
Цветочки кончились, пошли ягодки. Теперь самое главное для нас —
полнейшее спокойствие. Торопиться некуда, ветра нет, видимость хорошая,
все как на ладони. Вон канава проходит, где Слизняк гробанулся, — пестрое
там что-то виднеется, может, тряпье его. Паршивый был парень, упокой
господи его душу, жадный, глупый, грязный, только такие вот со
Стервятником и связываются, таких Стервятник Барбридж за версту видит и
под себя подгребает… А вообще-то Зона не спрашивает, плохой ты или
хороший, и спасибо тебе, выходит, Слизняк: дурак ты был, даже имени
настоящего твоего никто не помнит, а умным людям показал, куда ступать
нельзя… Так. Конечно, лучше всего добраться бы нам теперь до асфальта.
Асфальт ровный, на нем все виднее, и трещина там эта знакомая. Только вот
не нравятся мне эти бугорочки! Если по прямой к асфальту идти, проходить
придется как раз между ними. Ишь стоят, будто ухмыляются, ожидают. Нет,
промежду вами я не пойду. Вторая заповедь сталкера: либо справа, либо
слева все должно быть чисто на сто шагов. А вот через левый бугорочек
перевалить можно… Правда, не знаю я, что там за ним. На карте как будто
ничего не было, но кто же картам верит?..
— Слушай, Рэд, — шепчет мне Кирилл. — Давай прыгнем, а? На двадцать
метров вверх и сразу вниз, вот мы и у гаража, а?
— Молчи, дурак, — говорю я. — Не мешай, молчи.
Вверх ему. А долбанет тебя там на двадцати метрах? Костей ведь не
соберешь. Или комариная плешь где-нибудь здесь объявится, тут не то что
костей, мокрого места не останется. Ох уж эти мне рисковые, не терпится
ему, видишь ты: давай прыгнем… В общем, как до бугра идти — ясно, а там
постоим, посмотрим. Сунул я руку в карман, вытащил горсть гаек. Показал их
Кириллу на ладони и говорю:
— Мальчика с пальчик помнишь? Проходили в школе? Так вот сейчас будет
все наоборот. Смотри! — И бросил я первую гаечку. Недалеко бросил, как
положено. Метров на десять. Гаечка прошла нормально. — Видел?
— Ну? — говорит.
— Не «ну», а видел, я спрашиваю?
— Видел.
— Теперь самым малым веди «галошу» к этой гаечке и в двух метрах до
нее не доходя остановись. Понял?
— Понял. Гравиконцентраты ищешь?
— Что надо, то и ищу. Подожди, я еще одну брошу. Следи, куда упадет,
и глаз с нее больше не спускай.
Бросил я еще одну гайку. Само собой, тоже прошла нормально и легла
рядом с первой.
— Давай, — говорю.
Тронул он «галошу». Лицо у него спокойное и ясное. Сделалось: видно,
все понял. Они ведь все, Очкарики, такие. Им главное название придумать.
Пока не придумал, смотреть на него жалко, дурак дураком. Ну а как придумал
какой-нибудь гравиконцентратор, тут ему словно все понятно становится, и
сразу ему жить легче.
Прошли мы первую гайку, прошли вторую, третью. Тендер вздыхает, с
ноги на ногу переминается и то и дело зевает от нервности с этаким
собачьим прискуливанием, томно ему, бедняге. Ничего, это ему на пользу.
Пяток кило он сегодня скинет, это лучше всякой диеты… Бросил я четвертую
гаечку. Как-то она не так прошла. Не могу объяснить, в чем дело, но
чувствую — не так, и сразу хвать Кирилла за руку.
— Стой, — говорю. — Ни с места…
А сам взял пятую и кинул повыше и подальше. Вот она, «плешь
комариная»! Гаечка вверх полетела нормально, вниз тоже вроде нормально
было пошла, но на полпути ее словно кто-то вбок дернул, да так дернул, что
она в глину ушла и с глаз исчезла.
— Видал? — говорю я шепотом.
— В кино только видел, — говорит, а сам весь вперед подался, того и
гляди с «галоши» сверзится. — Брось еще одну, а?
Смех и грех. Одну! Да разве здесь одной обойдешься? Эх, наука!..
Ладно, разбросал я еще восемь гаек, пока «плешь» не обозначил. Честно
говоря, и семи хватило бы, но одну я специально для него бросил, в самую
середку, пусть полюбуется на свой концентрат. Ахнула она в глину, словно
это не гаечка упала, а пятипудовая гиря. Ахнула и только дырка в глине. Он
даже крякнул от удовольствия.
— Ну ладно, — говорю. — Побаловались, и хватит. Сюда смотри. Кидаю
проходную, глаз с нее не спускай.
Короче, обошли мы «комариную плешь» и поднялись на бугорочек.
Бугорочек этот как кот нагадил, я его до сегодняшнего дня вообще не
примечал. Да… Ну, зависли мы над бугорочком, до асфальта рукой подать,
шагов двадцать. Место чистейшее, каждую травинку видно, каждую трещинку.
Казалось бы, ну что? Кидай гайку, и с богом.
Не могу кинуть гайку.
Сам не понимаю, что со мной делается, но гайку кинуть никак не
решусь.

— Ты что, — говорит Кирилл, — чего мы стоим?
— Подожди, — говорю. — Замолчи, ради бога.
Сейчас, думаю, кину гаечку, спокойненько пройдем, как по маслу
проплывем, травинка не шелохнется, — полминуты, а там и асфальт… И тут
вдруг потом меня как прошибет! Даже глаза залило, и уже знаю я, что гаечку
туда кидать не буду. Влево пожалуйста, хоть две. И дорога туда длиннее, и
камушки какие-то я там вижу не шибко приятные, но туда я гаечку кинуть
берусь, а прямо ни за что. И кинул я гаечку влево. Кирилл ничего не
сказал, повернул «галошу», подвел к гайке и только тогда на меня
посмотрел. И вид у меня, должно быть, был очень нехорош, потому что он тут
же отвел глаза.
— Ничего, — я ему говорю. — Кривой дорогой ближе. — И кинул последнюю
гаечку на асфальт.
Дальше дело пошло проще. Нашел я свою трещинку, чистая она оказалась,
милая моя, никакой дрянью не заросла, цвет не переменила, смотрел я на нее
и тихо радовался. И довела она нас до самых ворот гаража лучше всяких
вешек.
Я приказал Кириллу снизиться до полутора метров, лег на брюхо и стал
смотреть в раскрытые ворота. Сначала с солнца, ничего не было видно, черно
и черно, потом глаза привыкли, и вижу я, что в гараже с тех пор ничего
вроде бы не переменилось. Тот самосвал как стоял на яме, так и стоит,
целехонький стоит, без дыр, без пятен, и на цементном полу вокруг все как
прежде потому, наверное, что «ведьмина студня» в яме мало скопилось, не
выплескивался он с тех пор ни разу. Одно мне только не понравилось: в
самой глубине гаража, где канистры стоят, серебрится что-то. Раньше этого
не было. Ну ладно, серебрится так серебрится, не возвращаться же теперь
из-за этого! Ведь не как-нибудь особенно серебрится, а чуть-чуть, самую
малость, и спокойно так, вроде бы даже ласково… Поднялся я, отряхнул
брюхо и поглядел по сторонам. Вон грузовики на площадке стоят,
действительно, как новенькие, — с тех пор, как я последний раз здесь был,
они, по-моему, еще новее стали, а бензовоз тот совсем, бедняга, проржавел,
скоро разваливаться начнет. Вон и покрышка валяется, которая у них на
карте…
Не понравилась мне эта покрышка. Тень от нее какая-то ненормальная.
Солнце нам в спину, а тень к нам протянулась. Ну да ладно, до нее далеко.
В общем, ничего, работать можно. Только что это там все-таки серебрится?
Или это мерещится мне? Сейчас бы закурить, присесть тихонечко и
поразмыслить, почему над канистрами серебрится, почему рядом не
серебрится… тень почему такая от покрышки… Стервятник Барбридж про
тени что-то рассказывал, диковинное что-то, но безопасное… С тенями
здесь бывает. А вот что это там все-таки серебрится? Ну прямо как паутина
в лесу на деревьях. Какой же это паучок ее там сплел? Ох, ни разу я еще
жучков-паучков в Зоне не видел. И хуже всего, что «пустышка» моя как раз
там, шагах в двух от канистр, валяется. Надо мне было тогда же ее и
упереть, никаких бы забот сейчас не было. Но уж больно тяжелая, стерва,
полная ведь, поднять-то я ее мог, но на горбу тащить, да еще ночью, да на
карачках… а кто пустышек ни разу не таскал, пусть попробует: это все
равно что пуд воды без ведер нести… Так идти, что ли? Надо идти.
Хлебнуть бы сейчас… Повернулся я к Тендеру и говорю:
— Сейчас мы с Кириллом пойдем в гараж. Ты останешься здесь за
водителя. К управлению без моего приказа не притрагивайся, что бы ни
случилось, хоть земля под тобой загорится. Если струсишь, на том свете
найду.
Он серьезно мне покивал: не струшу, мол. Нос у него что твоя слива,
здорово я ему врезал… Ну, спустил я тихонечко аварийные блок-тросы,
посмотрел еще раз на это серебрение, махнул Кириллу и стал спускаться.
Встал на асфальт, жду, пока он спустится по другому тросу.
— Не торопись, — говорю ему. — Не спеши. Меньше пыли.
Стоим мы на асфальте, «галоша» рядом с нами покачивается, тросы под
ногами ерзают. Тендер башку через перила выставил, на нас смотрит, и в
глазах у него отчаяние. Надо идти. Я говорю Кириллу:
— Иди за мной шаг в шаг, в двух шагах позади, смотри мне в спину, не
зевай.
И пошел. На пороге остановился, огляделся. Все-таки до чего же проще
работать днем, чем ночью! Помню я, как лежал вот на этом самом пороге.
Темно, как у негра в ухе, из ямы «ведьмин студень» языки высовывает,
голубые, как спиртовое пламя, и ведь что обидно — ничего, сволочь, не
освещает, даже темнее из-за этих языков кажется. А сейчас что! Глаза к
сумраку привыкли, все как на ладони, даже в самых темных углах пыль видна.
И действительно, серебрится там, нити какие-то серебристые тянутся от
канистр к потолку, очень на паутину похоже. Может, паутина и есть, но
лучше от нее подальше. Вот тут-то я и напортачил. Мне бы Кирилла рядом с
собой поставить, подождать, пока и у него глаза к полутьме привыкнут, и
показать ему эту паутину, пальцем в нее ткнуть. А я привык один работать,
у самого глаза пригляделись, а про Кирилла я и не подумал.
Шагнул это я внутрь, и прямо к канистрам. Присел над «пустышкой» на
корточки, к ней паутина вроде бы не пристала. Взялся я за один конец и
говорю Кириллу:
— Ну берись, да не урони, тяжелая…
Поднял я на него глаза, и горло у меня перехватило: ни слова не могу
сказать. Хочу крикнуть: стой, мол, замри! — и не могу. Да и не успел бы,
наверное, слишком уж быстро все получилось. Кирилл шагает через
«пустышку», поворачивается задом к канистрам и всей спиной в это
серебрение. Я только глаза закрыл. Все во мне обмерло, ничего не слышу,
слышу только, как эта паутина рвется. Со слабым таким сухим треском,
словно обыкновенная паутина лопается, но, конечно, погромче. Сижу я с
закрытыми глазами, ни рук, ни ног не чувствую, а Кирилл говорит:
— Ну, что? — говорит. — Взяли?
— Взяли, — говорю.
Подняли мы «пустышку» и понесли к выходу, боком идем. Тяжеленная,
стерва, даже вдвоем ее тащить нелегко. Вышли мы на солнышко, остановились
у «галоши», Тендер к нам уже лапы протянул.
— Ну, — говорит Кирилл, — раз, два…
— Нет, — говорю, — погоди. Поставим сначала.
Поставили.
— Повернись, — говорю, — спиной.
Он без единого слова повернулся. Смотрю я — ничего у него на спине
нет. Я и так и этак — нет ничего. Тогда я поворачиваюсь и смотрю на
канистры. И там ничего нет.
— Слушай, — говорю я Кириллу, а сам все на канистры смотрю. — Ты
паутину видел?
— Какую паутину? Где?
— Ладно, — говорю. — Счастлив наш бог.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

значит, деньги в доме были.
— Ну как он? — спросил Нунан.
— Да все такой же, — ответила Гута. — Похудел в тюрьме, но сейчас уже
отъелся.
— Рыжий?
— Еще бы!
— Злой?
— А как же! Это у него уж до смерти.
Гута поставила перед ним стакан «Кровавой Мэри» — прозрачный слой
русской водки словно бы висел над слоем томатного сока.
— Не много? — спросила она.
— В самый раз. — Нунан влил в себя смесь. Он вспомнил, что, по сути
дела, за весь день впервые выпил нечто существенное. — Вот это другое
дело, сказал он.
— У вас все хорошо? — спросила Гута. — Что вы так долго не заходили?
— Проклятые дела, — сказал Нунан. — Каждую неделю собирался зайти или
хотя бы позвонить, но сначала пришлось ехать в Рексополис, потом скандал
один начался, потом мне говорят: «Рэдрик вернулся», — ладно, думаю, зачем
мешать… В общем, завертелся я, Гута. Я иногда спрашиваю себя: какого
черта мы так крутимся? Чтобы заработать деньги? Но на кой черт нам деньги,
если мы только и делаем, что крутимся?..
Гута звякнула крышками кастрюлек, взяла с полочки пачку сигарет и
села за стол напротив Нунана. Глаза ее были опущены. Нунан поспешно
выхватил зажигалку и дал ей прикурить, и снова, второй раз в жизни,
увидел, что у нее дрожат пальцы, как тогда, когда Рэдрика только что
осудили, и Нунан пришел к ней, чтобы дать ей денег, — первое время она
совершенно пропадала без денег, и ни одна тварь в доме не давала ей в
долг. Потом деньги в доме появились, и, судя по всему, немалые, и Нунан
догадывался, откуда, но он продолжал приходить, приносил Мартышке
лакомства и игрушки, целыми вечерами пил с Гутой кофе и планировал вместе
с нею будущую благополучную жизнь Рэдрика, а потом, наслушавшись ее
рассказов, шел к соседям и пытался как-нибудь урезонить их, объяснял,
уговаривал, наконец, выйдя из терпения, грозил: «Ведь Рыжий вернется, он
вам все кости переломает…» — ничего не помогало.
— А как поживает ваша девушка? — спросила Гута.
— Которая?
— Ну, с которой вы заходили тогда… беленькая такая…
— Какая же это моя девушка? Это моя стенографистка. Вышла замуж и
уволилась.
— Жениться вам надо, Дик, — сказала Гута. — Хотите, невесту найду?
Нунан хотел было ответить, как обычно: «Мартышка вот подрастет…»,
но вовремя остановился. Сейчас это бы уже не прозвучало.
— Стенографистка мне нужна, а не жена, — проворчал он. — Бросайте вы
своего рыжего дьявола и идите ко мне в стенографистки. Вы же были отличной
стенографисткой. Старый Гаррис вас до сих пор вспоминает.
— Еще бы, — сказала она. — Всю руку тогда об него отбила.
— Ах, даже так? — Нунан сделал вид, что удивлен. — Ай да Гаррис!
— Господи! — сказала Гута. — Да он мне проходу не давал! Я только
одного боялась, как бы Рэд не узнал.
Бесшумно вошла Мартышка, возникла в дверях, посмотрела на кастрюли,
на Ричарда, потом подошла к матери и прислонилась к ней, отвернув лицо.
— Ну что, Мартышка, — сказал бодро Ричард Нунан. — Шоколадку хочешь?
Он полез в жилетный карман, вытащил шоколадный автомобильчик в
прозрачном пакетике и протянул девочке. Она не пошевелилась. Гута взяла у
него шоколадку и положила на стол. У нее вдруг побелели губы.
— Да, Гута, — бодро сказал Нунан. — А я, знаете ли, переезжать
собрался. Надоело мне в гостинице. Во-первых, от института все-таки
далеко…
— Она уже почти ничего не понимает, — тихо сказала Гута, и он оборвал
себя, взял в обе руки стакан и принялся бессмысленно вертеть его в
пальцах. — Вы вот не спрашиваете, как мы живем, — продолжала она, — и
правильно делаете. Только ведь вы наш старый друг, Дик, нам от вас
скрывать нечего. Да и не скроешь!
— У врача были? — спросил Нунан, не поднимая глаз.
— Да. Ничего они не могут сделать. А один сказал… — она замолчала.
Он тоже молчал. Не о чем тут было говорить и не хотелось об этом
думать, но его вдруг ударила жуткая мысль: это вторжение. Не пикник на
обочине, не призыв к контакту, — вторжение. Они не могут изменить нас, но
они проникают в тела наших детей и изменяют их по своему образу и подобию.
Ему стало зябко, но он тут же вспомнил, что уже читал о чем-то подобном,
какой-то покетбук в яркой глянцевитой обложке, и от этого воспоминания ему
полегчало. Придумать можно все что угодно. На самом деле никогда не бывает
так, как придумывают.
— А один сказал, что она уже не человек, — проговорила Гута.
— Вздор, — глухо сказал Нунан. — Обратитесь к настоящему специалисту.
Обратитесь к Джеймсу Каттерфилду. Хотите, я с ним поговорю? Устрою вам
прием…
— Это к Мяснику? — она нервно засмеялась. — Не надо, Дик, спасибо.
Это он и сказал. Видно, судьба.
Когда Нунан снова осмелился поднять глаза, Мартышки уже не было, а
Гута сидела неподвижно, рот у нее был приоткрыт, глаза пустые, и на
сигарете в ее пальцах нарос длинный кривой столбик серого пепла. Тогда он
толкнул к ней по столу стакан и проговорил:
— Сделай-ка мне еще одну порцию, детка… и себе сделай. И выпьем.
Она уронила пепел, поискала глазами, куда бросить окурок, и бросила в
мойку.
— За что? — проговорила она. — Вот я чего не понимаю! Что мы такое
сделали? Мы же не самые плохие все-таки в этом городе…
Нунан подумал, что она сейчас заплачет, но она не заплакала, открыла
холодильник, достала водку и сок и сняла с полки второй стакан.
— Вы все-таки не отчаивайтесь, — сказал Нунан. — Нет на свете ничего
такого, что нельзя исправить. И вы мне поверьте, Гута, у меня очень
большие связи. Все, что смогу, я сделаю…
Сейчас он сам верил в то, что говорил, и уже перебирал в уме имена,
связи и города, и ему уже казалось, будто о подобных случаях он что-то
где-то слышал, и вроде бы все кончилось благополучно, надо только
сообразить, где это было и кто лечил, но тут он вспомнил, зачем он сюда

пришел, и вспомнил господина Лемхена, и вспомнил, для чего он подружился с
Гутой, и ему больше не захотелось думать ни о чем, и он отогнал от себя
все связные мысли, сел поудобнее, расслабился и стал ждать, пока ему
поднесут выпивку.
В это время в прихожей послышались шаркающие шаги, постукивание, и
отвратительный, особенно сейчас, голос Стервятника Барбриджа прогундосил:
— Э, Рыжий! А к твоей Гуте, видать, кто-то заглянул, шляпа… Я б на
твоем месте это дело так не оставил…
И голос Рэдрика:
— Береги протезы, Стервятник. Прикуси язык. Вон двери, уйти не
забудь, мне ужинать пора.
И Барбридж:
— Тьфу ты, господи, пошутить уже нельзя!
И Рэдрик:
— Мы с тобой уже все отшутили. И точка. Мотай, мотай, не задерживай!
Щелкнул замок, и голоса стали тише, очевидно, оба вышли на лестничную
площадку. Барбридж что-то сказал вполголоса, и Рэдрик ему ответил: «Все,
все, поговорили!» Снова ворчание Барбриджа и резкий голос Рэдрика: «Сказал
— все!». Ахнула дверь, простучали быстрые шаги в прихожей, и на пороге
кухни появился Рэдрик Шухарт. Нунан поднялся ему навстречу, и они крепко
пожали друг другу руки.
— Я так и знал, что это ты, — сказал Рэдрик, оглядывая Нунана
быстрыми зеленоватыми глазами. — У-у, растолстел, толстяк! Все загривок в
барах нагуливаешь… Эге! Да вы тут, я вижу, весело время проводите! Гута,
старушка, сделай мне порцию, надо догонять…
— Да мы еще и не начали, — сказал Нунан. — Мы только собирались. От
тебя разве убежишь!
Рэдрик резко засмеялся, ткнул Нунана кулаком в плечо.
— А вот мы сейчас посмотрим, кто кого догонит, кто кого перегонит!
Пошли, пошли, что мы здесь на кухне! Гута, тащи ужин…
Он нырнул в холодильник и снова выпрямился, держа в руке бутылку с
цветной наклейкой.
— Пировать будем! — объявил он. — Надо как следует угостить лучшего
друга Ричарда Нунана, который не покидает своих в беде! Хотя пользы ему от
этого никакой. Эх, Гуталина нет, жалко…
— А ты позвони ему, — предложил Нунан.
Рэдрик помотал ярко-рыжей головой.
— Туда еще телефон не провели, куда ему сейчас звонить. Ну пошли,
пошли…
Он первым вошел в гостиную и грохнул бутылку на стол.
— Пировать будем, папаня! — сказал он неподвижному старику. — Это вот
Ричард Нунан, наш друг! Дик, а это папаня мой, Шухарт-старший…
Ричард Нунан, собравшись мысленно в непроницаемый комок, раздвинул
рот до ушей, потряс в воздухе ладонью и сказал в сторону муляжа:
— Очень рад, мистер Шухарт. Как поживаете?.. Мы ведь знакомы, Рэд, —
сказал он Шухарту-младшему, который копался в баре. — Мы один раз уже
виделись, мельком, правда…
— Садись, — сказал ему Рэдрик, кивая на стул напротив старика. — Ты,
если будешь с ним говорить, говори громче — он не слышит ничего.
Он расставил бокалы, быстро откупорил бутылки и сказал Нунану:
— Разливай. Папане немного, на самое донышко…
Нунан неторопливо принялся разливать. Старик сидел в прежней позе,
глядя в стену. И он никак не реагировал, когда Нунан придвинул к нему
бокал. А Нунан уже переключился на новую ситуацию. Это была игра, страшная
и жалкая. Игру разыгрывал Рэдрик, и он включился в эту игру, как всю жизнь
включался в чужие игры, и страшные, и жалкие, и стыдные, и дикие, и
гораздо более опасные, чем эта. Рэдрик, подняв свой бокал, произнес: «Ну
что, понеслись?» — и Нунан совершенно естественным образом взглянул на
старика, а Рэдрик нетерпеливо позвякал своим бокалом о бокал Нунана и
сказал: «Понеслись, понеслись…», и тогда Нунан тоже совершенно
естественно кивнул, и они выпили.
Рэдрик, блестя глазами, заговорил все в том же возбужденном, немного
искусственном тоне:
— Все, браток! Больше меня тюрьма не увидит. Если бы ты знал, милый
мой, до чего же дома хорошо! Деньги есть, я себе хороший коттеджик
присмотрел, с садом будем, не хуже чем у Стервятника… Ты знаешь, я ведь
эмигрировать хотел, еще в тюрьме решил. Ради чего такого я в этом вшивом
городишке сижу? Да провались, думаю, все пропадом. Возвращаюсь, привет,
запретили эмиграцию! Да что мы, чумные какие-нибудь сделались за эти два
года?
Он говорил и говорил, а Нунан кивал, прихлебывая виски, вставлял
сочувственные ругательства, риторические вопросы, потом принялся
расспрашивать про коттедж: что за коттедж, где, за какую цену? — и они с
Рэдриком поспорили. Нунан доказывал, что коттедж дорогой и в неудобном
месте, он вытащил записную книжку, принялся листать ее и называть адреса
заброшенных коттеджей, которые отдадут за бесценок, а ремонт обойдется
всего ничего, если подать заявление об эмиграции, получить от властей
отказ и потребовать компенсацию.
— Ты, я вижу, уже и недвижимостью занялся, — сказал Рэдрик.
— А я всем понемножку занимаюсь, — ответил Нунан и подмигнул.
— Знаю, знаю, наслышан о твоих аферах!
Нунан сделал большие глаза, приложил палец к губам и кивнул в сторону
кухни.
— Да ладно, все это знают, — сказал Рэдрик. — Деньги не пахнут.
Теперь-то я это точно понял… Но Мосла ты себе подобрал в управляющие, —
я животики надорвал, когда услышал! Пустил, понимаешь, козла в огород…
Он же псих, я его с детства знаю!
Тут старик медленно, деревянным движением, словно огромная кукла,
поднял руку с колена и с деревянным стуком уронил ее на стол рядом со
своим бокалом. Рука была темная, с синеватым отливом, сведенные пальцы
делали ее похожей на куриную лапу. Рэдрик замолчал и посмотрел на него. В
лице его что-то дрогнуло, и Нунан с изумлением увидел на этой конопатой
хищной физиономии самую настоящую, самую неподдельную любовь и нежность.
— Пейте, папаша, пейте, — ласково сказал Рэдрик. — Немножко можно,
пейте на здоровье… Ничего, — вполголоса сказал он Нунану, заговорщически
подмигивая. — Он до этого стаканчика доберется, будь покоен…
Глядя на него, Нунан вспомнил, что было, когда лаборанты Бойда
явились сюда за этим муляжом. Лаборантов было двое, оба крепкие
современные парни, спортсмены и все такое, и еще был врач из городской
больницы и при нем двое санитаров, людей грубых и здоровенных,
приспособленных таскать носилки и утихомиривать буйных. Потом один из
лаборантов рассказывал, что «этот рыжий» сначала вроде не понял, о чем
идет речь, впустил в квартиру, дал осмотреть отца, и, наверное, старика

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

А сам про себя думаю: сие, впрочем, пока неизвестно.
— Давай, — говорю, — берись.
Взвалили мы «пустышку» на «галошу» и поставили ее на попа, чтобы не
каталась. Стоит она, голубушка, новенькая, чистенькая, на меди солнышко
играет, и синяя начинка между медными дисками туманно так переливается,
струйчато. И видно теперь, что не «пустышка» это, а именно вроде сосуда,
вроде стеклянной банки с синим сиропом. Полюбовались мы на нее,
вскарабкались на «галошу» сами и без лишних слов — в обратный путь.
Лафа этим ученым! Во-первых, днем работают. А во-вторых, ходить им
тяжело только в Зону, а из Зоны «галоша» сама везет, есть у нее такое
устройство, курсограф, что ли, которое ведет «галошу» точно по тому же
курсу, по какому она сюда шла. Плывем мы обратно, все маневры повторяем,
останавливаемся, повисим немного и дальше, и над всеми моими гайками
проходим, хоть собирай их обратно в мешок.
Новички мои, конечно, сразу воспрянули духом. Головами вертят вовсю,
страха у них почти не осталось, одно любопытство да радость, что все
благополучно обошлось. Принялись болтать. Тендер руками замахал и
грозится, что вот сейчас пообедает и сразу обратно в Зону, дорогу к гаражу
провешивать, а Кирилл взял меня за рукав и принялся мне объяснять про этот
свой гравиконцентрат, про «комариную плешь» то есть. Ну, я их не сразу,
правда, но укротил. Спокойненько так рассказал им, сколько дураков
гробанулись на радостях на обратном пути. Молчите, говорю, и глядите как
следует по сторонам, а то будет с вами как с Линдоном-Коротышкой.
Подействовало. Даже не спросили, что случилось с Линдоном-Коротышкой.
Плывем в тишине, а я об одном думаю: как буду свинчивать крышечку. Так и
этак представляю себе, как первый глоток сделаю, а перед глазами нет-нет
да паутинка и блеснет.
Короче говоря, выбрались мы из Зоны, загнали нас с «галошей» вместе в
вошебойку, или, говоря по-научному, в санитарный ангар. Мыли нас там в
трех кипятках и трех щелочах, облучали какой-то ерундой, обсыпали чем-то и
снова мыли, потом высушили и сказали: «Валяйте, ребята, свободны!». Тендер
с Кириллом поволокли «пустышку». Народу набежало смотреть — не
протолкнешься, и ведь что характерно: все только смотрят и издают
приветственные возгласы, а взяться и помочь усталым людям тащить ни одного
смельчака не нашлось… Ладно, меня это все не касается. Меня теперь ничто
не касается…
Стянул я с себя спецкостюм, бросил его прямо на пол, холуи-сержанты
подберут, — а сам двинул в душевую, потому что мокрый я был весь с головы
до ног. Заперся я в кабинке, вытащил флягу, отвинтил крышечку и присосался
к ней, как клоп. Сижу на лавочке, в коленках пусто, в голове пусто, в душе
пусто, знай себе глотаю крепкое, как воду. Живой. Отпустила Зона.
Отпустила, поганка. Подлая. Живой. Очкарикам этого не понять. Никому,
кроме сталкера, этого не понять. И текут у меня по щекам слезы то ли от
крепкого, то ли сам не знаю отчего. Высосал флягу досуха, сам мокрый,
фляга сухая. Одного последнего глотка, конечно, не хватило. Ну ладно, это
поправимо. Теперь все поправимо. Живой. Закурил сигарету, сижу. Чувствую,
отходить начал. Премиальные в голову пришли. Это у нас в институте
поставлено здорово. Прямо хоть сейчас иди и получай конвертик. А может, и
сюда принесут, прямо в душевую.
Стал я потихоньку раздеваться. Снял часы, смотрю, а в Зоне-то мы
пробыли пять часов с минутами, господа мои! Пять часов. Меня аж
передернуло. Да, господа мои, в Зоне времени нет. Пять часов… А если
разобраться, что такое для сталкера пять часов? Плюнуть и растереть. А
двенадцать часов не хочешь? А двое суток не хочешь? Когда за ночь не
успел, целый день в Зоне лежишь рылом в землю и уже не молишься даже, а
вроде бы бредишь, и сам не знаешь, живой ты или мертвый… А во вторую
ночь дело сделал, подобрался с хабаром к кордону, а там
патрули-пулеметчики, жабы, они же тебя ненавидят, им же тебя арестовывать
никакого удовольствия нет, они тебя боятся до смерти, что ты заразный, они
тебя шлепнуть стремятся, и все козыри у них на руках, иди потом,
доказывай, что шлепнули тебя незаконно… И значит, снова рылом в землю
молиться до рассвета и опять до темноты, а хабар рядом лежит, и ты даже не
знаешь, то ли он просто лежит, то ли он тебя тихонько убивает. Или как
Мослатый Исхак застрял на рассвете на открытом месте, застрял между двумя
канавами, ни вправо, ни влево. Два часа по нему стреляли, попасть не
могли. Два часа он мертвым притворялся. Слава богу, поверили, ушли
наконец. Я его потом увидел — не узнал, сломали его, как не было
человека…
Отер я слезы и включил воду. Долго мылся. Горячей мылся, холодной
мылся, снова горячей. Мыла целый кусок извел. Потом надоело. Выключил душ
и слышу: барабанят в дверь, и Кирилл весело орет:
— Эй, сталкер, вылезай! Зелененькими пахнет!
Зелененькие это хорошо. Открыл я дверь, стоит Кирилл в одних трусах,
веселый, без никакой меланхолии и конверт мне протягивает.
— Держи, — говорит, — от благодарного человечества.
— Кашлял я на твое человечество! Сколько здесь?
— В виде исключения и за геройское поведение в опасных
обстоятельствах — два оклада!
Да. Так жить можно. Если бы мне здесь за каждую «пустышку» по два
оклада платили, я бы Эрнеста давным-давно подальше послал.
— Ну как, доволен? — спрашивает Кирилл, а сам сияет — рот до ушей.
— Ничего, — говорю. — А ты?
Он ничего не сказал. Обхватил меня за шею, прижал к потной своей
груди, притиснул, оттолкнул и скрылся в соседней кабине.
— Эй! — кричу я ему вслед. — А Тендер что? Подштанники небось
стирает?
— Что ты! Тендера там корреспонденты окружили, ты бы на него
посмотрел, какой он важный… Он им так компетентно излагает…
— Как, — говорю, — излагает?
— Компетентно.
— Ладно, — говорю, — сэр. В следующий раз захвачу словарь, сэр. — И
тут меня словно током ударило. — Подожди, Кирилл, — говорю. — Ну-ка выйди
сюда.
— Да я уже голый, — говорит.
— Выйди, я не баба!
Ну, он вышел. Взял я его за плечи, повернул спиной. Нет. Показалось.
Чистая спина. Струйки пота засохли.

— Чего тебе моя спина далась? — спрашивает он.
Отвесил я ему пинка по голому телу, нырнул к себе в душевую и
заперся. Нервы, черт бы их подрал. Там мерещилось, здесь мерещится… К
дьяволу все это! Напьюсь сегодня как лошадь. Ричарда бы ободрать, вот что!
Надо же, стервец, как играет… Ни с какой картой его не возьмешь. Я уж и
передергивать пробовал, и карты под столом крестил, и по-всякому…
— Кирилл! — кричу. — В «Боржч» сегодня придешь?
— Не в «Боржч», а в «Борщ», сколько раз тебе говорить…
— Брось! Написано «Боржч». Ты к нам со своими порядками не суйся. Так
придешь или нет? Ричарда бы ободрать…
— Ох, не знаю, Рэд. Ты ведь, простая твоя душа, и не понимаешь, какую
мы штуку притащили…
— А ты-то понимаешь?
— Я, впрочем, тоже не понимаю. Это верно. Но теперь, во-первых,
понятно, для чего эти «пустышки» служили, а во-вторых, если одна моя
идейка пройдет… Напишу статью, и тебе ее персонально посвящу: Рэдрику
Шухарту, почетному сталкеру, с благоговением и благодарностью посвящаю.
— Тут-то меня и упекут на два года, — говорю я.
— Зато в науку войдешь. Так эту штуку и будут называть «банка
Шухарта». Звучит?
Пока мы так трепались, я оделся. Сунул пустую флягу в карман,
пересчитал зелененькие и пошел себе.
— Счастливо тебе оставаться, сложная твоя душа…
Он не ответил — вода сильно шумела.
Смотрю: в коридоре господин Тендер собственной персоной, красный весь
и надутый, что твой индюк. Вокруг него толпа, тут и сотрудники, и
корреспонденты, и пара сержантов затесалась (только что с обеда, в зубах
ковыряют), а он знай себе болбочет: «Та техника, которой мы располагаем, —
болбочет, — дает почти стопроцентную гарантию успеха и безопасности…»
Тут он меня увидал и сразу несколько усох, улыбается, ручкой делает. Ну,
думаю, надо удирать. Рванул я, однако не успел. Слышу: топочут позади.
— Господин Шухарт! Господин Шухарт! Два слова о гараже!
— Комментариев не имею, — отвечаю я и перехожу на бег. Но черта с два
от них оторвешься: один, с микрофоном, — справа, другой, с фотоаппаратом,
— слева.
— Видели вы в гараже что-нибудь необычное? Буквально два слова!
— Нет у меня комментариев! — говорю я, стараясь держаться к объективу
затылком. — Гараж как гараж…
— Благодарю вас. Какого вы мнения о турбоплатформах?
— Прекрасного, — говорю я, а сам нацеливаюсь точнехонько в сортир.
— Что вы думаете о целях Посещения?
— Обратитесь к ученым, — говорю. И раз за дверь.
Слышу: скребутся. Тогда я им через дверь говорю:
— Настоятельно рекомендую, — говорю, — расспросите господина Тендера,
почему у него нос как свекла. Он по скромности замалчивает, а это было
наше самое увлекательное приключение.
Как они двинут по коридору! Как лошади, ей-богу. Я выждал минуту:
тихо. Высунулся: никого. И пошел себе, посвистывая. Спустился в проходную,
предъявил дылде пропуск, смотрю, он мне честь отдает. Герою дня, значит.
— Вольно, сержант, — говорю. — Я вами доволен.
Он осклабился, как будто я ему бог весть как польстил.
— Ну, ты, Рыжий, молодец, — говорит. — Горжусь, — говорит, — таким
знакомством.
— Что, — говорю, — будет тебе в твоей Швеции о чем девкам
рассказывать?
— Спрашиваешь! — говорит. — Они ж у меня будут таять, как свечки!
Нет, ничего он парень. Я, если честно, таких рослых и румяных не
люблю. Девки от них без памяти, а чего, спрашивается? Не в росте ведь
дело… Иду это я по улице и размышляю, в чем же тут дело. Солнышко
светит, безлюдно вокруг. И захотелось мне вдруг прямо сейчас же Гуту
увидеть. Просто так. Посмотреть на нее, за руку подержать. После Зоны
человеку только одно и остается — за руку девочку подержать. Особенно
когда вспомнишь все эти разговоры про детей сталкеров, какие они
получаются… Да уж какая сейчас Гута, мне сейчас для начала бутылку
крепкого, не меньше.
Миновал я автомобильную стоянку, а там и кордон. Стоят две патрульные
машины во всей своей красе, широкие, желтые, прожекторами и пулеметами,
жабы, ощетинились, ну и, конечно, голубые каски всю улицу загородили, не
протолкнешься. Я иду, глаза опустил, лучше мне сейчас на них не смотреть,
днем на них мне лучше не смотреть совсем: есть там два-три типчика, так я
боюсь их узнать, скандал большой получится, если я их узнаю. Повезло им,
ей-богу, что Кирилл меня в институт сманил, я их, гадов, искал тогда,
пришил бы и не дрогнул…
Прохожу я через эту толпу плечом вперед, совсем прошел уже, и тут
слышу: «Эй, сталкер!» Ну, это меня не касается, иду дальше, волоку из
пачки сигаретку. Догоняет сзади кто-то, берет за рукав. Я эту руку с себя
стряхнул и вполоборота вежливенько так спрашиваю:
— Какого дьявола цепляешься, мистер?
— Постой, сталкер, — говорит он. — Два вопроса.
Поднял я на него глаза — капитан Квотерблад. Старый знакомый. Совсем
ссохся, желтый стал какой-то.
— А, — говорю, — здравия желаю, капитан. Как ваша печень?
— Ты, сталкер, мне зубы не заговаривай, — говорит он сердито, а сам
так и сверлит меня глазами. — Ты мне лучше скажи, почему сразу не
останавливаешься, когда тебя зовут?
И уже тут как тут две голубые каски у него за спиной, лапы на
кобурах, глаз не видно, только челюсти под касками шевелятся. И где у них
в Канаде таких набирают? На племя их нам прислали, что ли?.. Днем я
патрулей вообще-то не боюсь, но вот обыскать, жабы, могут, а это мне в
данный момент ни к чему.
— Да разве вы меня звали, капитан? — говорю. — Вы же какого-то
сталкера…
— А ты, значит, уже и не сталкер?
— Как по вашей милости отсидел — бросил, — говорю. — Завязал. Спасибо
вам, капитан, глаза у меня тогда открылись. Если бы не вы…
— Что в предзоннике делал?
— Как что? Я там работаю. Два года уже.
И чтобы закончить этот неприятный разговор, вынимаю я свое
удостоверение и предъявляю его капитану Квотербладу. Он взял мою книжечку,
перелистал, каждую страничку, каждую печать просто-таки обнюхал, чуть ли
не облизал. Возвращает мне книжечку, а сам доволен, глаза разгорелись, и
даже зарумянился.
— Извини, — говорит, — Шухарт. Не ожидал. Значит, — говорит, — не

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

так бы и увезли, потому что Рэдрик, похоже, вообразил, будто папаню кладут
в больницу на профилактику. Но эти болваны-санитары, которые в ходе
предварительных переговоров торчали в прихожей и подглядывали за Гутой,
как она моет в кухне окна, взялись, когда их позвали, за старика как за
бревно, поволокли, уронили на пол. Рэдрик взбесился, и тут вылез вперед
болван-врач и стал обстоятельно разъяснять, что, куда, и зачем. Рэдрик
послушал его минуту или две, а потом вдруг без всякого предупреждения
взорвался, как водородная бомба. Рассказывавший все это лаборант и сам не
помнит, как он очутился на улице. Рыжий дьявол спустил по лестнице всех
пятерых, причем ни одному из них не дал уйти самостоятельно, на своих
ногах. Все они, по словам лаборанта, вылетели из парадного, как ядра из
пушки. Двое остались валяться на панели в беспамятстве, а остальных троих
Рэдрик гнал по улице четыре квартала, после чего вернулся к институтской
машине и выбил в ней все стекла, шофера в машине уже не было, он удрал по
улице в противоположном направлении…
— Мне тут в одном баре новый коктейль показали, — говорил Рэдрик,
разливая виски. — «Ведьмин студень» называется, я тебе потом сделаю, когда
поедим. Это, брат, такая вещь, что на пустое брюхо принимать опасно для
жизни: руки-ноги отнимаются с одной порции… Ты как хочешь, Дик, а я тебя
сегодня угощу на славу, право же, угощу. Старые добрые времена вспомним,
«Боржч» вспомним… Бедняга-то Эрни до сих пор сидит, знаешь? — Он выпил,
вытер губы тыльной стороной ладони и спросил небрежно: — А что там, в
институте, за «ведьмин студень» еще не взялись? Я, знаешь ли, от науки
слегка поотстал…
Нунан сразу понял, почему Рэдрик заводит разговор на эту тему. Он
всплеснул руками и сказал:
— Что ты, дружище! С этим «студнем» знаешь какая штука случилась? Про
Карригановские лаборатории слыхал? Есть такая частная лавочка… Так вот,
раздобыли они порцию «студня»…
Он рассказал про катастрофу, про скандал, что концов так и не нашли,
откуда взялся «студень» — так и не выяснили, а Рэдрик слушал вроде бы
рассеянно, цокал языком, качал головой, а потом решительно плеснул еще
виски в бокалы и сказал:
— Так им и надо, паразитам, чтоб они сдохли…
Они выпили, Рэдрик посмотрел на папаню, снова в его лице дрогнуло, он
протянул руку и придвинул бокал поближе к сведенным пальцам, и пальцы
вдруг разжались и снова сжались, обхватив бокал за донышко.
— Вот так оно дело быстрее пойдет, — сказал Рэдрик. — Гута! — заорал
он. — Долго ты нас будешь голодом морить?.. Это она для тебя старается, —
объяснил он Нунану. — Обязательно твой любимый салат готовит, с
моллюсками, она их давно припасла, я видел… Ну а как вообще в институте
дела? Нашли что-нибудь новенькое? У вас там, говорят, теперь вовсю
автоматы работают, да мало вырабатывают.
Нунан принялся рассказывать про институтские дела, и пока он говорил,
у стола рядом со стариком неслышно возникла Мартышка, постояла, положив на
стол мохнатые лапки, и вдруг совершенно детским движением прислонилась к
муляжу и положила голову ему на плечо. И Нунан, продолжая болтать,
подумал, глядя на эти два чудовищных порождения Зоны: господи, да что же
еще? Что же еще нужно с нами сделать, чтобы нас наконец проняло? Неужели
этого вот мало?.. Он знал, что этого мало. Он знал, что миллиарды и
миллиарды ничего не знают и ничего не хотят знать, а если и узнают, то
поужасаются десять минут и снова вернутся на круги своя. Надо уходить,
подумал он с остервенением. К черту Барбриджа, к черту Лемхена… семью
эту, богом проклятую, к черту.
— Ты чего на них уставился? — негромко спросил Рэдрик. — Ты не
беспокойся, это ей не вредно. Даже наоборот, говорят, от них здоровье
исходит.
— Да, я знаю, — сказал Нунан и залпом осушил бокал.
Вошла Гута, деловито приказала Рэдрику расставлять тарелки и
поставила на стол большую серебряную миску с любимым салатом Нунана.
И тут старик, словно кто-то спохватился и дернул за ниточки, одним
движением вскинул бокал к открывшемуся рту.
— Ну, ребята, — сказал Рэдрик восхищенным голосом, — теперь у нас
пойдет пирушка на славу!

4. Рэдрик Шухарт, 31 год

За ночь долина остыла, а на рассвете стало совсем холодно. Они шли по
насыпи, ступая по сгнившим шпалам между ржавыми рельсами, и Рэдрик
смотрел, как блестят на кожаной куртке Артура Барбриджа капельки
сгустившегося тумана. Мальчишка шагал легко, весело, словно не было позади
томительной ночи, нервного напряжения, от которого до сих пор тряслась
каждая жилка, двух жутких часов на мокрой макушке плешивого холма, которые
они провели в мучительном полусне, прижавшись друг к другу спинами для
тепла, пережидая поток зеленки, обтекавшей холм и исчезавшей в овраге.
По сторонам насыпи лежал густой туман. Время от времени он наползал
на рельсы тяжелыми серыми струями, и в этих местах они шли по колено в
медленно клубящейся мути. Пахло мокрой ржавчиной, из болота справа от
насыпи тянуло тухлятиной. Вокруг ничего не было видно, кроме тумана, но
Рэдрик знал, что в обе стороны тянется холмистая равнина с каменными
россыпями, а за равниной во мгле скрываются горы. И еще он знал, что когда
взойдет солнце и туман осядет росой, он должен увидеть где-то слева остов
разбитого вертолета, а впереди состав вагонеток, и вот тогда начнется
самое дело.
Рэдрик на ходу просунул ладонь между спиной и рюкзаком и вскинул
рюкзак повыше, чтобы край баллона с гелием не резал хребет. Тяжелый, гад,
как я с ним поползу? Полтора километра на карачках… Ладно, не гунди,
сталкер, знал, на что идешь. Пятьсот тысяч монет дожидаются в конце
дороги, можно и попотеть. Пятьсот тысяч, лакомый ломоть, а? Черта я им
отдам меньше чем за пятьсот тысяч. И черта я дам Стервятнику больше
тридцати. А сопляку… а сопляку — ничего. Если старый гад хоть полправды
сказал, то сопляку — ничего.
Он снова взглянул в спину Артуру и некоторое время прищурясь смотрел,
как тот легко шагает через две шпалы разом, широкоплечий, узкобедрый, и
длинные вороные, как у сестры, волосы вздрагивают в такт шагам. Сам

напросился, угрюмо подумал Рэдрик. Сам. И чего это он так отчаянно
напрашивался? Прямо дрожал весь, слезы на глазах… «Возьмите меня, мистер
Шухарт! Мне разные люди предлагали, но я хотел бы только с вами, они ведь
все никуда не годятся! Отец… но ведь он теперь не может!» Рэдрик усилием
воли оборвал это воспоминание. Думать об этом было противно, и, может
быть, поэтому он стал думать о сестре Артура. Просто уму непостижимо:
такая роскошная женщина, а на самом деле пустышка, обман, кукла неживая, а
не женщина. Как, помнится, пуговицы на кофте у матери, янтарные такие,
полупрозрачные, золотистые, так и хочется сунуть в рот и сосать в ожидании
какой-то необычайной сладости, и он брал их в рот и сосал, и каждый раз
страшно разочаровывался, и каждый раз забывал об этом разочаровании, даже
не то чтобы забывал, а просто отказывался верить собственной памяти,
стоило ему их снова увидеть.
А может быть, папахен его ко мне подослал, подумал он об Артуре. Вон
у него какая пушка в заднем кармане… Нет, вряд ли. Стервятник меня
знает. Стервятник знает, что со мной шутки плохи. И знает, какой я в Зоне.
Нет, чепуха все это. Не первый он меня просил, не первый он слезы лил,
другие и на колени становились… А пушки они все с собой таскают по
первому разу. По первому и последнему. Неужели по последнему? Ох, по
последнему, парень! Вот ведь что получается, Стервятник: по последнему.
Да, папахен, узнал бы ты про эту его затею, так бы его костылями отделал,
сыночка своего, в Зоне вымоленного… Он вдруг почувствовал, что впереди
что-то есть, недалеко уже, метрах в тридцати-сорока.
— Стой, — сказал он Артуру.
Парень послушно замер на месте. Реакция у него была хорошая, он так и
застыл с приподнятой ногой, а затем медленно и осторожно опустил ее на
землю. Рэдрик остановился рядом с ним. Колея здесь заметно уходила вниз и
совершенно скрывалась в тумане. И там, в тумане, что-то было. Что-то
большое и неподвижное. Безопасное. Рэдрик осторожно потянул ноздрями
воздух. Да. Безопасное.
— Вперед, — сказал он негромко, подождал, пока Артур сделает шаг, и
двинулся за ним. Краем глаза он видел лицо Артура, точеный его профиль,
чистую кожу щеки и решительно поджатые губы под тончайшими усиками.
Они погрузились в туман по пояс, потом по шею, а еще через несколько
секунд впереди замаячила косая глыба вагонетки.
— Все, — сказал Рэдрик и стал стягивать рюкзак. — Садись, где стоишь.
Перекур.
Артур помог ему стянуть рюкзак, а потом они сели рядышком на ржавый
рельс, Рэдрик отстегнул один из клапанов, достал сверток с едой и термос с
кофе, и пока Артур разворачивал сверток и устраивал бутерброды на рюкзаке,
вытащил из-за пазухи флягу, отвинтил крышку и, прикрыв глаза, сделал
несколько медленных глотков.
— Глотнешь? — предложил он, обтирая ладонью горлышко фляги. — Для
храбрости…
Артур обиженно помотал головой.
— Для храбрости мне не нужно, мистер Шухарт, — сказал он. — Я лучше
кофе, если разрешите. Сыро здесь очень, правда?
— Сыро, — согласился Рэдрик. Он спрятал флягу, выбрал бутерброд и
принялся жевать. — Вот туман рассеется, увидишь, что тут кругом сплошные
болота. Раньше в этих местах комарья было страшное дело…
Он замолчал и налил себе кофе. Кофе был горячий, густой, сладкий.
Пить его сейчас было даже приятнее, чем спиртное. От него пахло домом,
Гутой. И не просто Гутой, а Гутой в халатике, прямо со сна, с еще
сохранившимся рубцом от подушки на щеке. Зря я в это дело впутался,
подумал он. Пятьсот тысяч… А на кой мне эти пятьсот тысяч? Бар я на них
покупать собираюсь, что ли? Деньги нужны, чтобы о них не думать. Это
правильно. Это Дик верно сказал. Дом есть, сад есть, без работы в Хармонте
не останешься… Завел меня Стервятник, завел, как молоденького…
— Мистер Шухарт, — сказал вдруг Артур, глядя в сторону. — А вы
серьезно верите, что эта штука исполняет желания?
— Чепуха! — рассеянно произнес Рэдрик и замер с поднесенным ко рту
стаканчиком. — А ты откуда знаешь, за какой такой штукой мы идем?
Артур смущенно засмеялся, запустил пятерню в вороные волосы, подергал
и сказал:
— Да вот догадался!.. Я уже и не помню, что именно натолкнуло меня на
эту мысль… Ну, во-первых, раньше отец все время бубнил про этот Золотой
шар, а последнее время вдруг перестал и вместо этого зачастил к вам, а я
ведь знаю, никакие вы не друзья, что бы там отец ни говорил… Потом, он
странный какой-то стал последнее время… — Артур снова засмеялся и
покрутил головой, что-то вспоминая. — А окончательно я все понял, когда вы
с ним на пустыре испытывали этот дирижаблик… — Он похлопал ладонью по
рюкзаку, где лежала туго свернутая оболочка воздушного шара. — Честно
говоря, я вас тогда выследил, и когда увидел, как вы мешок с камнями
поднимаете и ведете над землей, тут уж мне все стало окончательно ясно.
По-моему, в Зоне, кроме Золотого шара, ничего тяжелого больше не осталось.
— Он откусил от бутерброда, пожевал и задумчиво проговорил с набитым ртом:
— Я вот только не понимаю, как вы будете его цеплять, он же, наверное,
гладкий…
Рэдрик все смотрел на него поверх стаканчика и думал, до чего же они
не похожи друг на друга: отец и сын. Ничего общего между ними не было. Ни
лица, ни голоса, ни души. У Стервятника голос хриплый, заискивающий,
подлый какой-то, но когда он об этом говорил, то говорил здорово. Нельзя
его было не слушать. «Рыжий, — говорил он тогда, перегнувшись через стол.
— Нас ведь двое осталось всего, да на двоих две ноги, и обе твои… Кому
же, как не тебе? Это же, может, самое ценное, что в Зоне есть! Кому ж
достанется, а? Неужто этим чистоплюям достанется, с ихними машинами? Ведь
я его нашел, я! Сколько там наших по дороге полегло! А нашел я! Себе
берег. И сейчас никому бы не отдал, да руки, видишь, коротки стали…
Кроме тебя — некому. Сколько я разных молокососов натаскивал, целую школу,
понимаешь, для них открыл, — не могут, кость не та… Ну ладно, ты не
веришь. Не веришь — не надо. Тебе — деньги. Дашь мне, сколько сам
захочешь, я знаю, ты не обидишь… А я, может, ноги себе верну. Ноги
верну, понимаешь ты? Зона ведь ноги у меня отобрала, так, может, Зона и
отдаст?..»
— Что? — спросил Рэдрик, очнувшись.
— Я спросил, закурить можно, мистер Шухарт?
— Да, — сказал Рэдрик. — Кури, кури… Я тоже закурю.
Он залпом допил остаток кофе, вытащил сигарету и, разминая ее,
уставился в редеющий туман. Псих, подумал он. Сумасшедший же. Ноги ему…
стервецу…
От всех этих разговоров копился в душе какой-то осадок, непонятно
какой. И он не растворялся со временем, а, наоборот, все копился и
копился. И непонятно было, что это такое, но оно мешало, словно он чем-то

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

прошли для тебя мои советы даром. Что ж, это прекрасно. Хочешь верь,
хочешь не верь, а я еще тогда предполагал, что из тебя толк должен
получиться. Не допускал я, чтобы такой парень…
И пошел, и пошел. Ну, думаю, вылечил я еще одного меланхолика себе на
голову, а сам, конечно, слушаю, глаза смущенно опускаю, поддакиваю, руками
развожу и даже, помнится, ножкой застенчиво этак панель ковыряю. Эти
громилы у капитана за спиной послушали-послушали, замутило их, видно,
гляжу потопали прочь, где веселее. А капитан знай мне о перспективах
излагает: ученье, мол, свет, неученье тьма кромешная, господь, мол,
честный труд любит и ценит, — в общем, несет он эту разнузданную
тягомотину, которой нас священник в тюрьме каждое воскресенье травил. А
мне выпить хочется, никакого терпежу нет. Ничего, думаю, Рэд, это ты,
браток, тоже выдержишь. Надо, Рэд, терпи! Не сможет он долго в таком же
темпе, вот уже и задыхаться начал… Тут, на мое счастье, одна из
патрульных машин принялась сигналить. Капитан Квотерблад оглянулся,
крякнул с досадой и протягивает мне руку.
— Ну что ж, — говорит. — Рад был с тобой познакомиться, честный
человек Шухарт. С удовольствием бы опрокинул с тобой стаканчик в честь
такого знакомства. Крепкого, правда, мне нельзя, доктора не велят, но
пивка бы я с тобой выпил. Да вот видишь — служба! Ну, еще встретимся, —
говорит.
Не приведи господь, думаю. Но ручку ему пожимаю и продолжаю краснеть
и делать ножкой, — все, как ему хочется. Потом он ушел наконец, а я чуть
ли не стрелой в «Боржч».
В «Боржче» в это время пусто. Эрнест стоит за стойкой, бокалы
протирает и смотрит их на свет. Удивительная, между прочим, вещь: как ни
придешь, вечно эти бармены бокалы протирают, словно у них от этого зависит
спасение души. Вот так и будет стоять хоть целый день, возьмет бокал,
прищурится, посмотрит на свет, подышит на него и давай тереть:
потрет-потрет, опять посмотрит, теперь уже через донышко, и опять
тереть…
— Здорово, Эрни! — говорю. — Хватит тебе его мучить, дыру протрешь!
Поглядел он на меня через бокал, пробурчал что-то, будто животом, и,
не говоря лишнего слова, наливает мне на четыре пальца крепкого. Я
взгромоздился на табурет, глотнул, зажмурился, головой помотал и опять
глотнул. Холодильник пощелкивает, из музыкального автомата доносится
какое-то тихое пиликанье. Эрнест сопит в очередной бокал, хорошо,
спокойно… Я допил, поставил бокал на стойку, и Эрнест без задержки
наливает мне еще на четыре пальца прозрачного.
— Ну что, полегче стало? — бурчит. — Оттаял, сталкер?
— Ты знай себе три, — говорю. — Знаешь, один тер-тер и злого духа
вызвал. Жил потом в свое удовольствие.
— Это кто же такой? — спрашивает Эрни с недоверием.
— Да был такой бармен здесь, — отвечаю. — Еще до тебя.
— Ну и что?
— Да ничего. Ты думаешь, почему Посещение было? Тер он, тер… Ты
думаешь, кто нас посетил, а?
— Трепло ты, — говорит Эрни с одобрением.
Вышел он на кухню и вернулся с тарелкой, жареных сосисок принес.
Тарелку поставил передо мной, пододвинул кетчуп, а сам снова за бокалы.
Эрнест свое дело знает. Глаз у него наметанный, сразу видит, что сталкер
из Зоны, что хабар будет, и знает Эрни, чего сталкеру после Зоны надо.
Свой человек Эрни! Благодетель.
Доевши сосиски, я закурил и стал прикидывать, сколько же Эрнест на
нашем брате зарабатывает. Какие цены на хабар в Европе, я не знаю, но
краем уха слышал, что «пустышка», например, идет там чуть ли не за две с
половиной тысячи, а Эрни дает нам всего четыреста. «Батарейки» там стоят
не меньше ста, а мы получаем от силы по двадцать. Наверное, и все прочее в
том же духе. Правда, переправить хабар в Европу тоже, конечно, денег
стоит. Тому на лапу, этому на лапу, начальник станции наверняка у них на
содержании… В общем, если подумать, не так уж много Эрнест и
заколачивает, процентов пятнадцать-двадцать, не больше, а если попадется,
десять лет каторги ему обеспечено…
Тут мои благочестивые размышления прерывает какой-то вежливый тип. Я
даже не слыхал, как он вошел. Объявляется он возле моего правого локтя и
спрашивает:
— Разрешите?
— О чем речь! — говорю. — Прошу.
Маленький такой, худенький, с востреньким носиком и при галстуке
бабочкой. Фотокарточка его вроде мне знакома, где-то я его уже видел, но
где — не помню. Залез он на табурет рядом и говорит Эрнесту:
— Бурбон, пожалуйста! — и сразу же ко мне: — Простите, кажется, я вас
знаю. Вы в Международном институте работаете, так?
— Да, — говорю. — А вы?
Он ловко выхватывает из кармашка визитку и кладет передо мной. Читаю:
«Алоиз Макно, полномочный агент Бюро эмиграции». Ну, конечно, знаю я его.
Пристает к людям, чтобы они из города уехали. Кому-то очень надо, чтобы мы
все из города уехали. Нас, понимаешь, в Хармонте и так едва половина
осталась от прежнего, так им нужно совсем место от нас очистить. Отодвинул
я карточку ногтем и говорю ему:
— Нет, — говорю, — спасибо. Не интересуюсь. Мечтаю, знаете ли,
умереть на родине.
— А почему? — живо спрашивает он. — Простите за нескромность, но что
вас здесь удерживает?
Так ему прямо и скажи, что меня здесь держит.
— А как же! — говорю. — Сладкие воспоминания детства. Первый поцелуй
в городском саду. Маменька, папенька. Как в первый раз пьян надрался в
этом вот баре. Милый сердцу полицейский участок… — Тут я достаю из
кармана свой засморканный носовой платок и прикладываю к глазам. — Нет, —
говорю. — Ни за что!
Он посмеялся, лизнул свой бурбон и задумчиво так говорит:
— Никак я вас, хармонтцев, не могу понять. Жизнь в городе тяжелая.
Власть принадлежит военным организациям. Снабжение неважное. Под боком
Зона, живете как на вулкане. В любой момент может либо эпидемия
какая-нибудь разразиться, либо что-нибудь похуже… Я понимаю, старики. Им
трудно сняться с насиженного места. Но вот вы… Сколько вам лет? Года
двадцать два — двадцать три, не больше… Вы поймите, наше Бюро —

организация благотворительная, никакой корысти мы не извлекаем. Просто
хочется, чтобы люди ушли с этого дьявольского места и включились бы в
настоящую жизнь. Ведь мы обеспечиваем подъемные, трудоустройство на новом
месте… молодым, таким, как вы, — обеспечиваем возможность учиться…
Нет, не понимаю!
— А что, — говорю я, — никто не хочет уезжать?
— Да нет, не то чтобы никто… Некоторые соглашаются, особенно люди с
семьями. Но вот молодежь, старики… Ну что вам в этом городе? Это же
дыра, провинция…
И тут я ему выдал.
— Господин Алоиз Макно! — говорю. — Все правильно. Городишко наш
дыра. Всегда дырой был и сейчас дыра. Только сейчас, — говорю, — это дыра
в будущее. Через эту дыру мы такое в ваш паршивый мир накачаем, что все
переменится. Жизнь будет другая, правильная, у каждого будет все, что
надо. Вот вам и дыра. Через эту дыру знания идут. А когда знание будет, мы
и богатыми всех сделаем, и к звездам полетим, и куда хочешь доберемся. Вот
такая у нас здесь дыра…
На этом месте я оборвал, потому что заметил, что Эрнест смотрит на
меня с огромным удивлением, и стало мне неловко. Я вообще не люблю чужие
слова повторять, даже если эти слова мне, скажем, нравятся. Тем более что
у меня это как-то коряво выходит. Когда Кирилл говорит, заслушаться можно,
рот забываешь закрывать. А я вроде бы то же самое излагаю, но получается
как-то не так. Может быть, потому, что Кирилл никогда Эрнесту под прилавок
хабар не складывал. Ну ладно…
Тут мой Эрни спохватился и торопливо налил мне сразу пальцев на
шесть: очухайся, мол, парень, что это с тобой сегодня? А востроносый
господин Макно снова лизнул свой бурбон и говорит:
— Да, конечно… Вечные аккумуляторы, «синяя панацея»… Но вы и в
самом деле верите, что будет так, как вы сказали?
— Это не ваша забота, во что я там на самом деле верю, — говорю я. —
Это я про город говорил. А про себя я так скажу: чего я у вас там, в
Европе, не видел? Скуки вашей не видел? День вкалываешь, вечер телевизор
смотришь, ночь пришла — к постылой бабе под одеяло, ублюдков плодить.
Стачки ваши, демонстрации, политика раздолбанная… В гробу я вашу Европу
видел, — говорю, — занюханную.
— Ну почему же обязательно Европа?..
— А, — говорю, — везде одно и то же, а в Антарктиде еще вдобавок
холодно.
И ведь что удивительно: говорил я ему и всеми печенками верил в то,
что говорил. И Зона наша, гадина, стервозная, убийца, во сто раз милее мне
в этот момент была, чем все ихние Европы и Африки. И ведь пьян еще не был,
а просто представилось мне на мгновение, как я, весь измочаленный, с
работы возвращаюсь в стаде таких же кретинов, как меня в ихнем метро давят
со всех сторон и как все мне обрыдло, и ничего мне не хочется.
— А вы что скажете? — обращается востроносый к Эрнесту.
— У меня дело, — веско отвечает Эрни. — Я вам не сопляк какой-нибудь!
Я все свои деньги в это дело вложил. Ко мне иной раз сам комендант
заходит, генерал, понял? Чего же я отсюда поеду?..
Господин Алоиз Макно принялся ему что-то втолковывать с цифрами, но я
его уже не слушал. Хлебнул я как следует из бокала, выгреб из кармана кучу
мелочи, слез с табуретки и первым делом запустил музыкальный автомат на
полную катушку. Есть там одна такая песенка — «Не возвращайся, если не
уверен». Очень она на меня хорошо действует после Зоны… Ну, автомат,
значит, гремит и завывает, а я забрал свой бокал и пошел в угол к
«однорукому бандиту» старые счеты сводить. И полетело время, как птичка…
Просаживаю это я последний никель, и тут вваливаются под гостеприимные
своды Ричард Нунан с Гуталином. Гуталин уже на бровях, вращает белками и
ищет, кому бы дать в ухо, а Ричард Нунан нежно держит его под руку и
отвлекает анекдотами. Хороша парочка! Гуталин здоровенный, черный, как
офицерский сапог, курчавый, ручищи до колен, а Дик — маленький,
кругленький, розовенький весь, благостный, только что не светится.
— А! — кричит Дик, увидев меня. — Вот и Рэд здесь! Иди к нам, Рэд!
— Пр-равильно! — ревет Гуталин. — Во всем городе есть только два
человека — Рэд и я! Все остальные — свиньи, дети сатаны. Рэд! Ты тоже
служишь сатане, но ты все-таки человек…
Я подхожу к ним со своим бокалом, Гуталин сгребает меня за куртку,
сажает за столик и говорит:
— Садись, Рыжий! Садись, слуга сатаны! Люблю тебя. Поплачем о грехах
человеческих. Горько восплачем!
— Восплачем, — говорю. — Глотнем слез греха.
— Ибо грядет день, — возвещает Гуталин. — Ибо взнуздан уже конь
бледный, и уже вложил ногу в стремя всадник его. И тщетны молитвы
продавшихся сатане. И спасутся только ополчившиеся на него. Вы, дети
человеческие, сатаною прельщенные, сатанинскими игрушками играющие,
сатанинских сокровищ взалкавшие, — вам говорю: слепые! Опомнитесь,
сволочи, пока не поздно! Растопчите дьявольские бирюльки! — Тут он вдруг
замолчал, словно забыл, как будет дальше. — А выпить мне здесь дадут? —
Спросил он уже другим голосом. — Или где это я?.. Знаешь, Рыжий, опять
меня с работы поперли. Агитатор, говорят. Я им объясняю: опомнитесь, сами,
слепые, в пропасть валитесь и других слепцов за собой тянете! Смеются. Ну,
я дал управляющему по харе и ушел. Посадят теперь. А за что?
Подошел Дик, поставил на стол бутылку.
— Сегодня я плачу! — крикнул я Эрнесту.
Дик на меня скосился.
— Все законно, — говорю. — Премию будем пропивать.
— В Зону ходили? — спрашивает Дик. — Что-нибудь вынесли?
— Полную «пустышку», — говорю я. — На алтарь науки. И полные штаны
вдобавок. Ты разливать будешь или нет?
— «Пустышку»!.. — горестно гудит Гуталин. — За какую-то «пустышку»
жизнью своей рисковал! Жив остался, но в мир принес еще одно дьявольское
изделие… А как ты можешь знать, Рыжий, сколько горя и греха…
— Засохни, Гуталин, — говорю я ему строго. — Пей и веселись, что я
живой вернулся. За удачу, ребята!
Хорошо пошло за удачу. Гуталин совсем раскис, сидит, плачет, течет у
него из глаз как из водопроводного крана. Ничего, я его знаю. Это у него
стадия такая: обливаться слезами и проповедовать, что Зона, мол, есть
дьявольский соблазн, выносить из нее ничего нельзя, а что уже вынесли, —
вернуть обратно и жить так, будто Зоны вовсе нет. Дьяволово, мол, дьяволу.
Я его люблю, Гуталина. Я вообще чудаков люблю. У него когда деньги
есть, он у кого попало хабар скупает, не торгуясь, за сколько спросят, а
потом ночью прет этот хабар обратно, в Зону, и там закапывает… Во
ревет-то, господи!
Ну ничего, он еще разойдется.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

заразился от Стервятника, но не гадостью какой-нибудь, а наоборот…
Силой, что ли? Нет, не силой. А чем же тогда? Ну ладно, сказал он себе.
Давай так: предположим, не дошел я сюда. Совсем уже собрался, рюкзак
уложил, и тут что-то случилось… Сцапали меня, например. Плохо было бы?
Определенно плохо. Почему плохо? Деньги пропали? Да нет, не в деньгах
дело… Что добро этим гадам достанется, Хрипатым да Костлявым? Правда, в
этом что-то есть. Обидно. Но мне-то что? Все равно в конце концов все им
достанется…
— Бр-р-р… — Артур передернул плечами. — До костей пробирает. Мистер
Шухарт, может быть, дадите мне теперь глотнуть разок?
Рэдрик молча достал флягу и протянул ему. А ведь я не сразу
согласился, подумал он вдруг. Двадцать раз я посылал Стервятника подальше,
а на двадцать первый все-таки согласился. Как-то мне невмоготу стало
совсем. И последний разговор у нас получился короткий и вполне деловой.
«Здорово, Рыжий. Я вот карту принес. Может, все-таки посмотришь?» А я
посмотрел ему в глаза, а глаза у него как нарывы желтые с черной точкой, и
я сказал: «Давай». И все. Помню, что пьяный был тогда, целую неделю пил.
На душе было гадостно… А ч-черт, не все ли равно! Пошел и пошел. Что я в
этом копаюсь, как психованный! Боюсь я, что ли?
Он вздрогнул. Длинный, тоскливый скрип донесся вдруг из тумана.
Рэдрик вскочил, как подброшенный, и сейчас же, как подброшенный, вскочил
Артур. Но уже снова было тихо, только шуршала, струясь по насыпи у них
из-под ног, мелкая галька.
— Это, наверное, порода просела, — неуверенно, с трудом выговаривая
слова, прошептал Артур. — Вагонетки с породой… стоят давно…
Рэдрик смотрел прямо перед собой и ничего не видел. Он вспомнил. Это
было ночью. Он проснулся от такого же звука, тоскливого и длинного,
обмирая, как во сне. Только это был не сон. Это кричала Мартышка, сидя на
своей постели у окна. Гута проснулась тоже и взяла Рэдрика за руку, он
чувствовал ее мгновенно покрывшееся испариной плечо, и так они лежали и
слушали, а когда Мартышка замолчала и улеглась, он подождал еще немного,
потом встал, спустился на кухню и жадно выпил полбутылки коньяку. С этой
ночи он запил.
— Порода, — говорил Артур. — Она, знаете, проседает со временем. От
сырости, от эрозии, от всяких таких причин…
Рэдрик посмотрел на его побледневшее лицо и снова сел. Сигарета его
куда-то пропала из пальцев, он закурил новую. Артур постоял еще немного,
опасливо вертя головой, потом тоже сел и сказал негромко:
— Я знаю, рассказывают, что в Зоне будто бы кто-то живет. Какие-то
люди. Не пришельцы, а именно люди. Будто Посещение застигло их тут, и они
мутировали… приспособились к новым условиям. Вы слыхали об этом, мистер
Шухарт?
— Да, — сказал Рэдрик. — Только это не здесь. Это в горах. На
северо-западе. Пастухи какие-то.
Вот он чем меня заразил, думал он. Сумасшествием своим он меня
заразил. Вот, значит, почему я сюда пошел. Вот что мне здесь надо…
Какое-то странное и очень новое ощущение медленно заполнило его. Он
сознавал, что ощущение это на самом деле совсем не новое, что оно давно
уже сидело где-то у него в печенках, но только сейчас он о нем догадался,
и все встало на свои места. И то, что раньше казалось глупостью,
сумасшедшим бредом выжившего из ума старика, обернулось теперь
единственной надеждой, единственным смыслом жизни, потому что только
сейчас он понял: единственное на всем свете, что у него еще осталось,
единственное, ради чего он жил последние месяцы, была надежда на чудо. Он,
дурак, болван, отталкивал эту надежду, затаптывал ее, издевался над нею,
пропивал ее, потому что он так привык, потому что никогда в жизни, с
самого детства, он не рассчитывал ни на кого, кроме себя, и потому что с
самого детства этот расчет на себя выражался у него в количестве
зелененьких, которые ему удавалось вырвать, выдрать, выгрызть из
окружающего его равнодушного хаоса. Так было всегда, и так было бы и
дальше, если бы он в конце концов не оказался в такой яме, из которой его
не вызволят никакие зелененькие, в которой рассчитывать на себя совершенно
бессмысленно. А сейчас эта надежда уже не надежда, а уверенность в чуде
заполнила его до самой макушки, и он уже удивлялся, как мог раньше жить в
таком беспросветном, безысходном мраке… Он засмеялся и толкнул Артура в
плечо.
— Что, сталкер, — сказал он, — еще поживем, как ты считаешь, а?
Артур удивленно посмотрел на него, неуверенно улыбаясь. А Рэдрик смял
промасленную бумагу от бутербродов, зашвырнул ее под вагонетку и прилег на
рюкзак, упершись локтем.
— Ну хорошо, — сказал он. — А предположим, например, что этот самый
Золотой шар действительно… Что б ты тогда пожелал?
— Значит, вы все-таки верите? — быстро спросил Артур.
— Это неважно, верю я там или не верю. Ты мне на вопрос ответь.
Ему вдруг на самом деле стало интересно узнать, что может попросить у
Золотого шара такой вот парень, молокосос еще, вчерашний школьник, и он с
веселым любопытством следил, как Артур хмурится, тревожит усики,
вскидывает на него и снова прячет глаза.
— Ну, конечно, ноги отцу… — проговорил Артур наконец. — Чтобы дома
было все хорошо…
— Врешь, врешь, — добродушно сказал Рэдрик. — Ты, браток, учти:
Золотой шар только сокровенные желания выполняет, только такие, что если
не исполнится, то хоть в петлю!
Артур Барбридж покраснел, снова вскинул на Рэдрика и тотчас же
опустил глаза и совсем залился краской, даже слезы выступили. Рэдрик
ухмыльнулся, глядя на него.
— Все понятно, — сказал он почти ласково. — Ладно, это не мое дело.
Держи уж свое при себе… — И тут он вдруг вспомнил про пистолет и
подумал, что, пока есть время, надо учесть все, что можно учесть. — Что
это у тебя в заднем кармане? — спросил он небрежно.
— Пистолет, — буркнул Артур и закусил губу.
— Зачем он тебе?
— Стрелять! — сказал Артур с вызовом.
— Брось, брось, — строго проговорил Рэдрик и сел прямо. — Давай его
сюда. В Зоне стрелять не в кого. Давай.
Артур хотел что-то сказать, но промолчал, сунул руку за спину,
вытащил армейский кольт и протянул Рэдрику, держа за ствол. Рэдрик взял

пистолет за теплую рубчатую рукоятку, подбросил его, поймал и спросил:
— Платок у тебя есть какой-нибудь? Давай, я заверну…
Он взял у Артура носовой платок, чистенький, пахнущий одеколоном,
завернул пистолет и положил сверток на шпалу.
— Пусть пока здесь полежит, — объяснил он. — Даст бог, вернемся сюда,
возьмем. Может, в самом деле от патрульных отстреливаться придется… Хотя
от патрульных отстреливаться, браток…
Артур решительно помотал головой.
— Да мне не для того, — сказал он с досадой. — Там только один
патрон. Чтобы… если как с отцом…
— Во-он что… — протянул Рэдрик, рассматривая его в упор. — Ну, за
это можешь не беспокоиться. Если как с отцом, то уж до этого места я тебя
дотащу. Обещаю… Гляди, рассвело!
Туман исчезал на глазах. На насыпи его уже не было вовсе, а внизу и
вдали молочная мгла проседала и протаивала, сквозь нее прорастали округлые
щетинистые вершины холмов, и между холмами кое-где виднелась уже рябая
поверхность прокисшего болота, покрытая реденьким заморенным лозняком, а
на горизонте, за холмами, ярко-желтым вспыхнули вершины гор, и небо над
горами было ясное и голубое. Артур оглянулся через плечо и восхищенно
вскрикнул. Рэдрик тоже оглянулся. На востоке горы казались черными, а над
ними полыхало и переливалось знакомое изумрудное зарево — зеленая заря
Зоны. Рэдрик поднялся, зашел за вагонетку, присел на насыпи и,
покряхтывая, смотрел, как быстро гаснет, затапливается розовым зеленое
зарево, и оранжевая краюха солнца выползает из-за хребта, и сразу от
холмов потянулись лиловатые тени, все стало резким, рельефным, все стало
видно как на ладони, и прямо перед собой, метрах в двухстах, Рэдрик увидел
вертолет. Вертолет упал, видно, в самый центр «комариной плеши», и весь
фюзеляж его расплющило в жестяной блин, только хвост остался цел, его
слегка изогнуло, и он черным крючком торчал над прогалиной между холмами,
и стабилизирующий винт остался цел, отчетливо поскрипывал, покачиваясь на
легком ветерке. «Плешь», видимо, попалась мощная, даже пожара настоящего
не получилось, и на расплющенной жестянке отчетливо выделялась
красно-синяя эмблема королевских военно-воздушных сил, которую Рэдрик вот
уже сколько лет и в глаза не видел и вроде бы даже позабыл, как она
выглядит.
Потом Рэдрик вернулся к рюкзаку, достал карту и разложил ее на
спекшейся груде породы в вагонетке. Самого карьера видно отсюда не было,
его заслонил холм с почерневшим, обгорелым деревом на вершине. Этот холм
предстояло обойти справа, по лощине между ним и другим холмом, который
тоже был виден отсюда, совсем голый, с бурой каменной осыпью по всему
склону.
Все ориентиры совпадали, но Рэдрик не испытывал удовлетворения.
Многолетний инстинкт сталкера категорически протестовал против самой
мысли, несуразной и противоестественной, — прокладывать тропу между двумя
близкими возвышенностями. Ладно, подумал Рэдрик, это мы еще посмотрим. На
месте будет виднее. Тропа до этой лощины вела по болоту, по открытому,
ровному месту, которое казалось отсюда безопасным, но, приглядевшись,
Рэдрик различил между сухими кочками какое-то темно-серое пятно. Он
взглянул на карту. Там стоял крестик, и корявыми буквами было написано:
«Хлюст». Красный пунктир тропы шел правее крестика. Кличка была вроде бы
знакомая, но кто такой этот Хлюст, как он выглядел и когда он был, Рэдрик
вспомнить не мог. Вспомнилось ему почему-то только: дымный зал в «Боржче»,
огромные красные лапы, сжимающие стаканы, громовой хохот, разинутые
желтозубые пасти: фантастическое стадо титанов и гигантов, собравшихся на
водопой, одно из самых ярких воспоминаний детства, первое Посещение
«Боржча». Что я тогда принес? «Пустышку», кажется. Прямо из Зоны, мокрый,
голодный, ошалелый, с мешком через плечо, ввалился в этот кабак, грохнул
мешок на стойку перед Эрнестом, злобно щерясь и озираясь, выдержал
грохочущий залп издевательств, дождался, пока Эрнест, тогда еще молодой,
всегда при галстуке бабочкой, — отсчитал сколько-то там зелененьких…
нет, тогда были еще не зелененькие, тогда были квадратные, королевские, с
какой-то полуголой бабой в плаще и в венке… дождался, спрятал деньги в
карман и неожиданно для себя самого цапнул со стойки тяжелую пивную кружку
и с размаху хватил ею по ближайшей хохочущей пасти… Рэдрик ухмыльнулся и
подумал: может, это и был Хлюст?
— Разве между холмами можно, господин Шухарт? — вполголоса спросил
над ухом Артур. Он стоял рядом и тоже разглядывал карту.
— Там посмотрим, — сказал Рэдрик. Он все смотрел на карту. На карте
было еще два крестика: один на склоне холма с деревом, другой на каменной
осыпи. Пудель и Очкарик. Тропа проходила понизу между ними. — Там
посмотрим, — повторил он, сложил карту и сунул ее в карман.
Он оглядел Артура.
— Подай мне на спину рюкзак… Пойдем, как раньше, — сказал он,
встряхивая рюкзак и прилаживая лямки поудобнее. — Ты идешь впереди, чтобы
я тебя каждую минуту видел. Не оглядывайся, а уши держи нараспашку. Мой
приказ — закон. Имей в виду, придется много ползти, грязи не вздумай
бояться, если прикажу, мордой в грязь без разговоров… Да курточку свою
застегни. Готов?
— Готов, — сказал Артур глухо. Он здорово нервничал. Румянца на щеках
у него как не бывало.
— Первое направление вот. — Рэдрик резко махнул ладонью в сторону
ближайшего холма в сотне шагов от насыпи. — Ясно? Пошел.
Артур судорожно вздохнул и, перешагнув через рельс, стал боком
спускаться с насыпи. Галька с шумом сыпалась за ним.
— Легче, легче, — сказал Рэдрик. — Спешить некуда.
Он стал осторожно спускаться следом, привычно регулируя инерцию
тяжелого рюкзака мускулами ног. Краем глаза он все время следил за
Артуром. Боится парень, думал он. Правильно боится. Предчувствует,
наверное. Если у него чутье как у папаши, то должен предчувствовать…
Знал бы ты, Стервятник, как обернулось дело. Знал бы ты, Стервятник, что я
тебя на этот раз послушаюсь. «А вот здесь, Рыжий, тебе одному не пройти.
Хочешь не хочешь, а придется тебе кого-нибудь с собой взять. Могу
кого-нибудь из своих отдать, кого не жалко…». Уговорил.
Первый раз в жизни согласился я на такое дело. Ну ничего, подумал он.
Может быть, все-таки обойдется, все-таки я не Стервятник, может быть,
словчим что-нибудь…
— Стоп! — приказал он Артуру.
Парнишка остановился по щиколотку в ржавой воде. Пока Рэдрик
спускался, трясина затянула его по колено.
— Камень видишь? — спросил Рэдрик. — Вон, под холмом лежит. Давай на
него.
Артур двинулся вперед. Рэдрик отпустил его на десять шагов и пошел
следом. Трясина под ногами чавкала. Это была мертвая трясина — ни мошкары,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

— А что это такое: полная «пустышка»? — спрашивает Дик. — Просто
«пустышку» я знаю, а вот что такое полная? Первый раз слышу.
Я ему объяснил. Он головой покачал, губами почмокал.
— Да, — говорит. — Это интересно. Это, — говорит, — что-то новенькое.
А с кем ты ходил? С русским?
— Да, — отвечаю. — С Кириллом и с Тендером. Знаешь, наш лаборант.
— Намучился с ними, наверное…
— Ничего подобного. Вполне прилично держались ребята. Особенно
Кирилл. Прирожденный сталкер, — говорю. — Ему бы опыта побольше,
торопливость с него эту ребячью сбить, я бы с ним каждый день в Зону
ходил.
— И каждую ночь? — спрашивает он с пьяным смешком.
— Ты это брось, — говорю. — Шутки шутками…
— Знаю, — говорит он. — Шутки шутками, а за такое можно и схлопотать.
Считай, что я тебе должен две плюхи…
— Кому две плюхи? — встрепенулся Гуталин. — Который здесь?
Схватили мы его за руки, еле усадили. Дик ему сигарету в зубы вставил
и зажигалку поднес. Успокоили. А народу тем временем все прибавляется.
Стойку уже облепили, многие столики заняты. Эрнест своих девок кликнул,
бегают они, разносят кому что: кому пива, кому коктейлей, кому чистого. Я
смотрю, последнее время в городе много незнакомых появилось, все больше
какие-то молокососы в пестрых шарфах до полу. Я сказал об этом Дику. Дик
кивнул.
— А как же, — говорит. — Начинается большое строительство. Институт
три новых здания закладывает, а кроме того, Зону собираются стеной
огородить от кладбища до старого ранчо. Хорошие времена для сталкеров
кончаются…
— А когда они у сталкеров были? — говорю. А сам думаю: «Вот тебе и
на, что еще за новости? Значит, теперь не подработаешь. Ну что ж, может,
это и к лучшему, соблазна меньше. Буду ходить в Зону днем, как порядочный,
— деньги, конечно, не те, но зато куда безопаснее: «галоша», спецкостюм,
то-се, и на патрулей наплевать… Прожить можно и на зарплату, а выпивать
буду на премиальные». И такая меня тоска взяла! Опять каждый грош считать:
это можно себе позволить, это нельзя себе позволить, Гуте на любую тряпку
копи, в бар не ходи, ходи в кино… И серо все, серо. Каждый день серо, и
каждый вечер, и каждую ночь.
Сижу я так, думаю, а Дик над ухом гудит:
— Вчера в гостинице зашел я в бар принять ночной колпачок, сидят
какие-то новые. Сразу они мне не понравились. Подсаживается один ко мне и
заводит разговор издалека, дает понять, что он меня знает, знает, кто я,
где работаю, и намекает, что готов хорошо оплачивать разнообразные
услуги…
— Шпик, — говорю я. Не очень мне интересно было это, шпиков я здесь
навидался и разговоров насчет услуг наслышался.
— Нет, милый мой, не шпик. Ты послушай. Я немножко с ним побеседовал,
осторожно, конечно, дурачка такого состроил. Его интересуют кое-какие
предметы в Зоне, и при этом предметы серьезные. Аккумуляторы, «зуда»,
«черные брызги» и прочая бижутерия ему не нужна. А на то, что ему нужно,
он только намекал.
— Так что же ему нужно? — спрашиваю я.
— «Ведьмин студень», как я понял, — говорит Дик и странно как-то на
меня смотрит.
— Ах, «ведьмин студень» ему нужен! — говорю я. — А «смерть-лампа»
ему, случайно, не нужна?
— Я его тоже так спросил.
— Ну?
— Представь себе, нужна.
— Да? — говорю я. — Ну так пусть сам и добывает все это. Это же раз
плюнуть! «Ведьмина студня» вон полные подвалы, бери ведро да зачерпывай.
Похороны за свой счет.
Дик молчит, смотрит на меня исподлобья и даже не улыбается. Что за
черт, нанять он меня хочет, что ли? И тут до меня дошло.
— Подожди, — говорю. — Кто же это такой был? «Студень» запрещено даже
в институте изучать…
— Правильно, — говорит Дик неторопливо, а сам все на меня смотрит. —
Исследования, представляющие потенциальную опасность для человечества.
Понял теперь, кто это?
Ничего я не понимал.
— Пришельцы, что ли? — говорю.
Он расхохотался, похлопал меня по руке и говорит:
— Давай-ка лучше выпьем, простая ты душа!
— Давай, — говорю, но злюсь. Тоже мне нашли себе простую душу, сукины
дети! — Эй, — говорю, — Гуталин! Хватит спать, давай выпьем.
Нет, спит Гуталин. Положил свою черную ряшку на черный столик и спит,
руки до полу свесил. Выпили мы с Диком без Гуталина.
— Ну ладно, — говорю. — Простая я там душа или сложная, а про этого
типа я бы тут же донес куда следует. Уж на что я не люблю полицию, а сам
бы пошел и донес.
— Угу, — говорит Дик. — А тебя бы в полиции спросили: а почему,
собственно, оный тип именно к вам обратился? А?
Я помотал головой:
— Все равно. Ты, толстый боров, в городе третий год, а в Зоне ни разу
не был, «ведьмин студень» только в кино видел, а посмотрел бы ты его в
натуре, да что он с человеком делает, ты бы тут же и обгадился. Это,
милок, страшная штука, ее из Зоны выносить нельзя… Сам знаешь, сталкеры
— люди грубые, им только капусту подавай, да побольше, но на такое даже
покойный Слизняк не пошел бы. Стервятник Барбридж на такое не пойдет… Я
даже представить себе боюсь, кому и для чего «ведьмин студень» может
понадобиться…
— Что ж, — говорит Дик. — Все это правильно. Только мне, понимаешь,
не хочется, чтобы в одно прекрасное утро нашли меня в постельке
покончившего жизнь самоубийством. Я не сталкер, однако человек тоже грубый
и деловой, и жить, понимаешь, люблю. Давно живу, привык уже…
Тут Эрнест вдруг заорал из-за стойки:
— Господин Нунан! Вас к телефону!
— Вот дьявол, — говорит Дик злобно. — Опять, наверное, рекламация.
Везде найдут. Извини, — говорит, — Рэд.

Встает он и уходит к телефону. А я остаюсь с Гуталином и с бутылкой,
и поскольку от Гуталина проку никакого нет, то принимаюсь я за бутылку
вплотную. Черт бы побрал эту Зону, нигде от нее спасения нет. Куда ни
пойдешь, с кем ни заговоришь — Зона, Зона, Зона… Хорошо, конечно,
Кириллу рассуждать, что из Зоны проистечет вечный мир и благорастворение
воздухов. Кирилл хороший парень, никто его дураком не назовет, наоборот,
умница, но ведь он же о жизни ни черта не знает. Он же представить себе не
может, сколько всякой сволочи крутится вокруг Зоны. Вот теперь,
пожалуйста: «ведьмин студень» кому-то понадобился. Нет, Гуталин хоть и
пропойца, хоть и психованный он на религиозной почве, но иногда
подумаешь-подумаешь, да и скажешь: может, действительно оставить дьяволово
дьяволу? Не тронь дерьмо…
Тут усаживается на место Дика какой-то сопляк в пестром шарфе.
— Господин Шухарт? — спрашивает.
— Ну? — говорю.
— Меня зовут Креон, — говорит. — Я с Мальты.
— Ну, — говорю. — И как там у вас на Мальте?
— У нас на Мальте неплохо, но я не об этом. Меня к вам направил
Эрнест.
Так, думаю. Сволочь все-таки этот Эрнест. Ни жалости в нем нет,
ничего. Вот сидит парнишка смугленький, чистенький, красавчик, не брился
поди еще ни разу и девку еще ни разу не целовал, а Эрнесту все равно, ему
бы только побольше народу в Зону загнать, один из трех с хабаром вернется
— уже капуста…
— Ну и как поживает старина Эрнест? — спрашиваю.
Он оглянулся на стойку и говорит:
— По-моему, он неплохо поживает. Я бы с ним поменялся.
— А я бы нет, — говорю. — Выпить хочешь?
— Спасибо, я не пью.
— Ну закури, — говорю.
— Извините, но я и не курю тоже.
— Черт тебя подери! — говорю я ему. — Так зачем тебе тогда деньги?
Он покраснел, перестал улыбаться и негромко так говорит:
— Наверное, — говорит, — это только меня касается, господин Шухарт,
правда ведь?
— Что правда, то правда, — говорю я и наливаю себе на четыре пальца.
В голове, надо сказать, уже немного шумит и в теле этакая приятная
расслабленность: совсем отпустила Зона. — Сейчас я пьян, — говорю. —
Гуляю, как видишь. Ходил в Зону, вернулся живой и с деньгами. Это не часто
бывает, чтобы живой, и уже совсем редко, чтобы с деньгами. Так что давай
отложим серьезный разговор…
Тут он вскакивает, говорит «извините», и я вижу, что вернулся Дик.
Стоит рядом со своим стулом, и по лицу его я понимаю: что-то случилось.
— Ну, — спрашиваю, — опять твои баллоны вакуум не держат?
— Да, — говорит он. — Опять…
Садится, наливает себе, подливает мне, и вижу я, что не в рекламации
дело. На рекламации он, надо сказать, поплевывает, тот еще работничек!
— Давай, — говорит, — выпьем, Рэд. — И, не дожидаясь меня,
опрокидывает залпом всю свою порцию и наливает новую. — Ты знаешь, —
говорит он, — Кирилл Панов умер.
Сквозь хмель я его не сразу понял. Умер там кто-то и умер.
— Что ж, — говорю, — выпьем за упокой души…
Он глянул на меня круглыми глазами, и только тогда я почувствовал,
словно все у меня внутри оборвалось. Помнится, я встал, уперся в
столешницу и смотрю на него сверху вниз.
— Кирилл?!. — А у самого перед глазами серебряная паутина, и снова я
слышу, как она потрескивает, разрываясь. И через это жуткое потрескивание
голос Дика доходит до меня как из другой комнаты:
— Разрыв сердца. В душевой его нашли, голого. Никто ничего не
понимает. Про тебя спрашивали, я сказал, что ты в полном порядке…
— А чего тут не понимать? — говорю. — Зона…
— Ты сядь, — говорит мне Дик. — Сядь и выпей.
— Зона… — повторяю я и не могу остановиться. — Зона… Зона…
Ничего вокруг не вижу, кроме серебряной паутины. Весь бар запутался в
паутине, люди двигаются, а паутина тихонько потрескивает, когда они ее
задевают. А в центре Мальтиец стоит, лицо у него удивленное, детское,
ничего не понимает.
— Малыш, — говорю я ему ласково. — Сколько тебе денег надо? Тысячи
хватит? На! Бери, бери! — сую я ему деньги и уже кричу: — Иди к Эрнесту и
скажи ему, что он сволочь и подонок, не бойся, скажи! Он же трус!.. Скажи
и сейчас же иди на станцию, купи себе билет и прямиком на свою Мальту!
Нигде не задерживайся!..
Не помню, что я там еще кричал. Помню, оказался я перед стойкой,
Эрнест поставил передо мной бокал освежающего и спрашивает:
— Ты сегодня вроде при деньгах?
— Да, — говорю, — при деньгах…
— Может, должок отдашь? Мне завтра налог платить.
И тут я вижу: в кулаке у меня пачка денег. Смотрю я на эту капусту
зеленую и бормочу:
— Надо же, не взял, значит, Креон Мальтийский… Гордый, значит…
Ну, все остальное судьба.
— Что это с тобой? — спрашивает друг Эрни. — Перебрал малость?
— Нет, — говорю. — Я, — говорю, — в полном порядке. Хоть сейчас в
душ.
— Шел бы ты домой, — говорит друг Эрни. — Перебрал ты малость.
— Кирилл умер, — говорю я ему.
— Это который Кирилл? Шелудивый, что ли?
— Сам ты шелудивый, сволочь, — говорю я ему. — Из тысячи таких, как
ты, одного Кирилла не сделать. Паскуда ты, — говорю. — Торгаш вонючий.
Смертью ведь торгуешь, морда. Купил нас всех за зелененькие… Хочешь,
сейчас всю твою лавочку разнесу?
И только я замахнулся как следует, вдруг меня хватают и тащат
куда-то. А я уже ничего не соображаю и соображать не хочу. Ору чего-то,
отбиваюсь, ногами кого-то бью, потом опомнился, сижу в туалетной, весь
мокрый, морда разбита. Смотрю на себя в зеркало и не узнаю, и тик мне
какой-то щеку сводит, никогда этого раньше не было. А из зала шум, трещит
что-то, посуда бьется, девки визжат, и слышу: Гуталин ревет, что твои
гризли: «Покайтесь, паразиты! Где Рыжий? Куда Рыжего дели, чертово
семя?..» И полицейская сирена завывает.
Как она завыла, тут у меня в мозгу все словно хрустальное сделалось.
Все помню, все знаю, все понимаю. И в душе уже больше ничего нет, одна
ледяная злоба. Так, думаю, я тебе сейчас устрою вечерочек! Я тебе покажу,
что такое сталкер, торгаш вонючий! Вытащил я из часового карманчика

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ни лягушек, даже лозняк здесь высох и сгнил. Рэдрик привычно посматривал
по сторонам, но пока все было вроде бы спокойно. Холм медленно
приближался, наполз на низкое еще солнце, потом закрыл всю восточную часть
неба. У камня Рэдрик оглянулся в сторону насыпи. Насыпь была ярко озарена
солнцем, на ней стоял поезд из десятка вагонеток, часть вагонеток
сорвалась с рельсов и лежала на боку, насыпь под ними была покрыта рыжими
потеками высыпавшейся породы. А дальше, в сторону карьера, к северу от
поезда, воздух над рельсами мутно дрожал и переливался, и время от времени
в нем мгновенно вспыхивали и гасли маленькие радуги. Рэдрик посмотрел на
это дрожание, сплюнул почти всухую и отвернулся.
— Дальше, — сказал он, и Артур повернул к нему напряженное лицо. —
Вон тряпье, видишь? Да не туда смотришь! Вон там, правее…
— Да, — сказал Артур.
— Так вот, это был некий Хлюст. Давно был. Он не слушался старших и
теперь лежит там специально для того, чтобы показывать умным людям дорогу.
Возьми два пальца влево от этого Хлюста… Взял? Засек точку? Ну примерно
там, где лозняк чуть погуще… Двигай туда. Пошел!
Теперь они шли параллельно насыпи. С каждым шагом воды под ногами
становилось все меньше, и скоро они шагали уже по сухим пружинистым
кочкам. А на карте здесь везде сплошное болото, подумал Рэдрик. Устарела
карта, давненько Барбридж здесь не бывал, вот она и устарела. Плохо. Оно,
конечно, по сухому идти легче, но лучше уж чтобы здесь было это болото…
Ишь вышагивает, подумал он про Артура. Как по центральному проспекту.
Артур, видимо, приободрился и шел теперь полным шагом. Одну руку он
засунул в карман, а другой весело отмахивал, словно на прогулке. Тогда
Рэдрик пошарил в кармане, выбрал гайку граммов на двадцать и,
прицелившись, запустил ему в голову. Гайка попала Артуру прямо в затылок.
Парень ахнул, обхватил голову руками и, скорчившись, рухнул на сухую
траву. Рэдрик остановился над ним.
— Вот так оно здесь и бывает, Арчи, — сказал он назидательно. — Это
тебе не бульвар, ты здесь со мной не на шпацир вышел.
Артур медленно поднялся. Лицо у него было совершенно белое.
— Все понятно? — спросил Рэдрик.
Артур глотнул и покивал.
— Вот и хорошо. А в следующий раз надаю по зубам. Если жив
останешься. Пошел!
А из паренька мог бы получиться сталкер, думал Рэдрик. Звали бы его,
наверное, Красавчик Арчи. У нас был уже один красавчик, звали его Диксон,
а теперь его зовут Суслик. Единственный сталкер, который попал в
«мясорубку» и все-таки выжил. Повезло. Он-то, чудак, до сих пор думает,
что это его Барбридж из «мясорубки» вытащил. Черта с два! Из «мясорубки»
не вытащишь… Из Зоны он его выволок, это верно. Совершил Барбридж такой
геройский поступок! Только попробовал бы он не выволочь! Эти его штучки
тогда уже всем надоели, и ребята ему сказали в тот раз прямо: один лучше
не возвращайся. А ведь как раз тогда Барбриджа и прозвали Стервятником, до
этого он у нас в Битюках ходил…
Рэдрик вдруг ощутил на левой щеке едва заметный ток воздуха и сейчас
же, еще не успев ни о чем подумать, крикнул:
— Стой!
Он вытянул руку влево. Ток воздуха чувствовался там сильнее. Где-то
между ними и насыпью разлеглась «комариная плешь», а может быть, она шла и
по самой насыпи, не зря же свалились вагонетки. Артур стоял как вкопанный,
он даже не обернулся.
— Возьми правее, — приказал Рэдрик. — Пошел.
Да, неплохой был бы сталкер… Кой черт, жалею я его, что ли? Этого
еще не хватало. А меня кто-нибудь когда-нибудь жалел?.. Вообще-то да,
жалели. Кирилл меня жалел. Дик Нунан меня жалеет. Правда, он, может быть,
не столько меня жалеет, сколько к Гуте прислоняется, но, может быть, и
жалеет, одно другому не помеха у порядочных людей… Только мне вот жалеть
никого не приходится. У меня выбор: или-или… Он впервые с полной
отчетливостью представил себе этот выбор: или этот паренек, или моя
Мартышка. Тут и выбирать нечего, все ясно. Если только чудо возможно,
сказал какой-то голос изнутри, и он с ужасом и ожесточением задавил в себе
этот голос.
Они миновали груду серого тряпья. От Хлюста ничего не осталось,
только лежала поодаль в засохшей траве длинная, насквозь проржавевшая
палка — миноискатель. Тогда многие пользовались миноискателями, покупали
втихаря у армейских интендантов, надеялись на эти штуки как на самого
господа бога, а потом два сталкера подряд за несколько дней погибли с
ними, убитые подземными разрядами. И как отрезало… Кто же все-таки был
этот Хлюст? Стервятник его сюда привел или он сам сюда пришел? И почему их
всех тянуло к этому карьеру? Почему я об этом ничего не слыхал?.. Дьявол,
припекает-то как! И это с утра, а что будет потом?
Артур, который шел шагах в пяти впереди, поднял руку и вытер со лба
пот. Рэдрик покосился на солнце. Солнце было еще невысоко. И тут он вдруг
осознал, что сухая трава под ногами не шуршит, как раньше, а словно бы
поскрипывает, как картофельная мука, и она уже не колючая и жесткая, как
раньше, а мягкая и зыбкая, — она рассыпалась под сапогом, словно лохмотья
копоти. И он увидел четко выдавленные следы Артура и бросился на землю,
крикнув: «Ложись!»
Он упал лицом в траву, и она разлетелась в пыль под его щекой, и он
заскрипел зубами от злости, что так не повезло. Он лежал, стараясь не
двигаться, все еще надеясь, что, может быть, пронесет, хотя и понимал, что
они попались. Жар усиливался, наваливался, обволакивая все тело, как
простыня, смоченная кипятком, глаза залило потом, и Рэдрик запоздало
крикнул Артуру: «Не шевелись! Терпи!». И стал терпеть сам.
И он бы вытерпел, и все обошлось бы тихо-благородно, пропотели бы
только, но не выдержал Артур. То ли не расслышал, что ему крикнул, то ли
перепугался сверх всякой меры, а может быть, разом припекло его еще
сильнее, чем Рэдрика, — во всяком случае управлять собой он перестал и
слепо, с каким-то горловым воплем, кинулся, пригнувшись, куда погнал его
бессмысленный инстинкт — назад, как раз туда, куда бежать уж никак нельзя
было. Рэдрик едва успел приподняться и обеими руками ухватить его за ногу,
и он всем телом грянулся о землю, подняв тучу пепла, взвизгнул
неестественно высоким голосом, лягнул Рэдрика свободной ногой в лицо,
забился и задергался, но Рэдрик, сам уже плохо соображая от боли, наполз
на него, прижимаясь обожженным лицом к кожаной куртке, стремясь задавить,

втереть в землю, обеими руками держа за длинные волосы дергающуюся голову
и бешено колотя носками ботинок и коленями по ногам, по земле, по заду. Он
смутно слышал стоны и мычание, доносившиеся из-под него, и свой
собственный хриплый рев: «Лежи, жаба, лежи, убью…». А сверху на него все
наваливали и наваливали груды раскаленного угля, и уже полыхала на нем
одежда, и трещала, вздуваясь пузырями и лопаясь, кожа на ногах и боках, и
он, уткнувшись лбом в серый пепел, судорожно уминая грудью голову этого
проклятого сопляка, не выдержал и заорал изо всех си л…
Он не помнил, когда все это кончилось. Понял только, что снова может
дышать, что воздух снова стал воздухом, а не раскаленным паром, выжигающим
глотку, и сообразил, что надо спешить, что надо как можно скорее убираться
из-под этой дьявольской жаровни, пока она снова не опустилась на них. Он
сполз с Артура, который лежал совершенно неподвижно, зажал обе его ноги
под мышкой и, помогая себе свободной рукой, пополз вперед, не спуская глаз
с черты, за которой снова начиналась трава, мертвая, сухая, колючая, но
настоящая, — она казалась ему сейчас величайшим обиталищем жизни. Пепел
скрипел на зубах, обожженное лицо то и дело обдавало остатками жара, пот
лил прямо в глаза, наверное, потому, что ни бровей, ни ресниц у него
больше не было. Артур волочился следом, словно нарочно цепляясь своей
проклятой курточкой; горели обваренные руки, а рюкзак при каждом движении
поддавал в обгорелый затылок. От боли и духоты Рэдрик с ужасом подумал,
что совсем обварился и теперь ему не дойти. От этого страха он сильнее
заработал свободным локтем и коленками, только бы доползти, ну еще
немного, давай, Рэд, давай, Рыжий, вот так, вот так, ну еще немного…
Потом он долго лежал, погрузив лицо и руки в холодную ржавую воду, с
наслаждением вдыхая провонявшую гнилью прохладу. Век бы так лежал, но он
заставил себя подняться, стоя на коленях, сбросил рюкзак, на четвереньках
подобрался к Артуру, который все еще неподвижно лежал в шагах тридцати от
болота, и перевернул его на спину. Н-да, красивый был мальчик. Теперь эта
смазливая мордашка казалась черно-серой маской из смеси запекшейся крови и
пепла, и несколько секунд Рэдрик с тупым интересом разглядывал продольные
борозды на этой маске — следы от кочек и камней. Потом он поднялся на
ноги, взял Артура под мышки и потащил к воде. Артур хрипло дышал, время от
времени постанывая. Рэдрик бросил его лицом в самую большую лужу и
повалился рядом, снова переживая наслаждение от мокрой ледяной ласки.
Артур забулькал, завозился, подтянул под себя руки и поднял голову. Глаза
его были вытаращены, он ничего не соображал и жадно хватал ртом воздух,
отплевываясь и кашляя. Потом взгляд его сделался осмысленным и остановился
на Рэдрике.
— Ф-фу-у… — сказал он и помотал лицом, разбрызгивая грязную воду. —
Что это было, мистер Шухарт?
— Смерть это была, — невнятно произнес Рэдрик и закашлялся. Он ощупал
лицо. Было больно. Нос распух, но брови и ресницы, как это ни странно,
были на месте. И кожа на руках тоже оказалась цела, только покраснела
малость.
Артур тоже осторожно трогал пальцами свое лицо. Теперь, когда
страшную маску смыло водой, физиономия у него оказалась тоже противу
ожиданий почти в порядке. Несколько царапин, ссадина на лбу, рассечена
нижняя губа, а так, в общем, ничего.
— Никогда о таком не слышал, — проговорил Артур и посмотрел назад.
Рэдрик тоже оглянулся. На сероватой испепеленной траве осталось много
следов, и Рэдрик поразился, как, оказывается, короток был тот страшный,
бесконечный путь, который он прополз, спасаясь от гибели. Каких-нибудь
метров двадцать-тридцать, не больше, было всего от края до края выжженной
проплешины, но он сослепу и от страха полз по ней каким-то диким зигзагом,
как таракан по раскаленной сковороде, и спасибо еще, что полз, в общем,
туда, куда надо, а ведь мог бы заползти на «комариную плешь» слева, а мог
бы и вообще повернуть обратно… Нет, не мог бы, подумал он с
ожесточением. Это молокосос какой-нибудь мог бы, а я тебе не молокосос, и
если бы не этот дурак, то вообще ничего бы не случилось, обварил бы себе
ноги, вот и все неприятности.
Он посмотрел на Артура. Артур с фырканьем умывался, покряхтывал,
задевая больные места. Рэдрик поднялся и, морщась от прикосновений
задубевшей от жары одежды к обожженной коже, вышел на сухое место и
нагнулся над рюкзаком. Вот рюкзаку досталось по-настоящему. Верхние
клапаны просто-напросто обгорели, пузырьки в аптечке все полопались от
жара к чертовой матери, и от жухлого пятна несло невыносимой медициной.
Рэдрик отстегнул клапан, принялся выгребать осколки стекла и пластика, и
тут Артур у него за спиной сказал:
— Спасибо вам, мистер Шухарт! Вытащили вы меня.
Рэдрик промолчал. Какой еще черт спасибо! Сдался ты мне спасать тебя.
— Я сам виноват, — сказал Артур. — Я ведь слышал, что вы мне
приказали лежать, но я здорово перепугался, а когда припекло, совсем
голову потерял. Я очень боли боюсь, мистер Шухарт…
— Давай, вставай, — сказал Рэдрик, не оборачиваясь. — Это все были
цветочки… Вставай, чего разлегся!
Зашипев от боли в обожженных плечах, он вскинул на спину рюкзак,
продел руки в лямки. Ощущение было такое, будто кожа на обожженных местах
съежилась и покрылась болезненными морщинами. Боли он боится… С чумой
тебя пополам вместе с твоей болью!.. Он огляделся. Ничего, с тропы не
сошли. Теперь эти холмики с покойниками. Поганые холмики стоят, гниды,
торчат как чертовы макушки, и эта лощинка между ними… Он невольно
потянул носом воздух. Ах, поганенькая лощинка, вот она-то самая погань и
есть. Жаба.
— Лощинку между холмами видишь? — спросил он Артура.
— Вижу.
— Прямо на нее. Марш!
Тыльной стороной ладони Артур вытер под носом и двинулся вперед,
шлепая по лужам. Он прихрамывал и был уже не такой прямой и стройный, как
раньше, — согнуло его, и шел он теперь осторожно, с большой опаской. Вот и
еще одного я вытащил, подумал Рэдрик. Который же это будет? Пятый? Шестой?
И теперь вот спрашивается: зачем? Что он мне, родной? Поручился я за него?
Слушай, Рыжий, а почему ты его тащил? Чуть ведь сам из-за него не
загнулся… Теперь-то, на ясную голову, я знаю: правильно я его тащил, мне
без него не обойтись, он у меня как заложник за Мартышку. Я не человека
вытащил, я миноискатель свой вытащил. Тральщик свой. Отмычку. А там, на
горячем месте, я об этом и думать не думал. Тащил его как родного, и мысли
даже не было, чтобы бросить, хотя про все забыл и про отмычку забыл, и про
Мартышку забыл… Что же это получается? Получается, что я и в самом деле
добрый парень. Это мне и Гута твердит, и Кирилл-покойник внушал, и Ричард
все время насчет этого долдонит… Тоже мне, нашли добряка! Ты это брось,
сказал он себе. Тебе здесь эта доброта ни к чему! Думать надо, а потом уже
руками-ногами шевелить. Чтоб в первый и в последний раз, понятно?

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Холодные берега

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Лукьяненко: Холодные берега

кормятся.
— Ну, пора! — Шутник изобразил самую разлюбезную улыбку. — Рад я
за вас, ворье несчастное. Честным трудом вину искупите — обязательно
назад отвезу.
— Не задерживайся только, — буркнул Локи. Еще вчера мог бы и
плеткой за дерзость получить, а сегодня с рук сошло.
Шутник двинулся по трюму, останавливаясь у занятых коек и отпирая
цепь. Человек он был все же смелости отменной — не побоялся в одиночку
снять оковы с двух десятков бандитов. Хотя, конечно, и то понимал, что
мы все знаем — и палуба, и причал сейчас стражниками кишат.
Возле меня Шутник остановился, спросил:
— Снять замок, или сам сумеешь?
— Сними уж, — попросил я.
Шутник покачал головой:
— Чтоб такой как ты, и не сумел щепкой замок снять…
В груди у меня ёкнуло, но надзиратель открыл замок и прошел дальше.
Нет, ничего он не подозревает. Разочаровался, наверное, что Ильмар
Скользкий на поверку оказался так прост.
Ничего, потерпи, друг. Вскоре будет тебе спектакль…
Марк спрыгнул с верхней полки, потирая натертое цепью запястье. Как
всегда бывает с мальчишками, его сковали слишком туго, чтобы не вывернул
гибкую кисть из кольца. Но кровоточащий след Марка не волновал. Он
уставился на меня с таким заговорщицким видом, что я мгновенно
отвернулся. У Шутника все же чутье есть, не стоит Сестру гневить,
собственной глупостью на неприятности напрашиваться.
— По одному, по одному вверх! — крикнул Шутник. — Двинулись!
Я шел пятым или шестым, за мной Марк. После десятидневного заточения
в тесном, душном и вонючем ящике сама возможность выйти из трюма
казалась чудом, неслыханным подарком. Все радовало — и коридорчик, и
крутой трап, и — вот оно, счастье! — квадрат безоблачного неба в люке.
— Проходи, не задерживай! — рявкнули на меня с палубы. Щурясь от
ослепительного солнечного света, я поднялся, получил беззлобный, но
крепкий толчок в спину, и присоединился к группе каторжников.
Кораблик, на котором нас привезли к Печальным Островам, был
небольшой, но крепкий и чистенький. Палуба — отдраена, паруса —
аккуратно спущены и уложены, всё на своих местах, всё имеет строгое
морское назначение и непонятное название. Если б не был вором, стал бы
моряком…
Десяток стражников, охраняющих нас, казался куда расхлябаннее
корабельных матросов. Даром что вооружены прекрасно — и самострелами, и
бронзовыми палашами, а у одного даже пулевик в руках. Зато форма
грязновата, морды кислые и опухшие. Правды железом не скроешь.
Перед стражниками лежала бухта толстого каната. Все как заведено.
Это хорошо. На это и надеялся.
Отведя взгляд от охраны, я залюбовался островами. Глаза слезились, но
ничего, после тесноты трюма с удивлением вспомнилось, что есть на свете
расстояния и перспектива.
Печальных Островов — три, но мы сейчас стояли у берега большего,
самого обжитого и самого красивого. Скалистые берега, поросшие сочной
зеленью, бурые холмы вдали, форт на огромном крутом утесе,
господствующем над бухтой, городок, прижимающийся к порту —
бестолковый, шумный и яркий. Вдали, в горах, поднимались дымы печей…
вполсилы, раньше куда сильнее дымило. Красиво было, и красиво той
умирающей, последней красотой, что я больше всего люблю… Посреди
города, как положено, вздымались шпиль церкви Искупителя и купол храма
Сестры-Покровительницы. Я ревниво отметил, что шпиль куда выше, и
вызолотка на дереве недавно обновлена. Эх, Сестра, жив буду — принесу
подношение, нехорошо, что забывают тебя нынче… Корабль стоял у самого
причала, по перекинутым мосткам сновали туда-сюда грузчики, со
снисходительной ухмылкой поглядывая на нас. Ладно, еще посмотрим, кто
посмеется последним…
Выбрался Марк, поплелся, едва находя дорогу. Стражники похохатывали,
глядя на наши неуклюжие движения, и явно не ждали дурного. Кое-кто из
каторжников даже падал, это вызывало особенно бурное веселье.
А я наслаждался светом. Глаза уже привыкли, в моей работе без этого
нельзя. Грудь никак надышаться не могла сладким, чистым воздухом. Даже
ругань стражников улучшала настроение — как-никак, новые люди, не эти,
опротивевшие за неделю, морды.
— К канату, — приказал наконец один из стражников. — Давай, кто
смелый…
И Марк вдруг шагнул вперед.
Молокосос!
Мальчишка!
Я чуть не завопил — «стой!», но нельзя было привлекать к себе
внимание. Никак нельзя.
— Молодец, — похвалил Марка стражник, пожилой и добродушный на вид.
— Приказов слушайся, Искупителя чти, — домой вернешься…
Он ловко набросил на шею мальчишке веревочную петлю, короткой
веревкой соединенную со второй петлей, совсем узкой. Выдернул из бухты
конец смоленого каната, продернул в маленькую петлю, заботливо
осведомился:
— Не давит?
Марк покачал головой, и, конечно, затянул хитроумно увязанную петлю.
Стражники заржали.
Пожилой стражник ослабил узел, наставительно сказал:
— Головой не дергай, удушишься… Следующий!
Придуманный план летел ко всем чертям. И все же, оттолкнув уже
шагнувшего вперед Локи, я пошел к канату. Молча дождался, пока мне на
шею оденут поводок, потом нагнулся, и стал бухту разматывать.
— Эй, ты чего? — удивился стражник.
— Удушится мальчишка, если между двумя взрослыми будет стоять, —
объяснил я. — Ему первому придется идти.
— И впрямь… — стражник зашарил взглядом по каторжникам. Видно
соображал, кого бы поставить сразу за Марком, чтобы ростом поменьше был.
Но каторжники как на подбор были рослыми. Я и впрямь казался самым
низким… особенно сейчас, когда старательно сутулился.
— Ладно, вставай за ним, — озабоченно сказал стражник. — И

аккуратнее иди, задохнется пацан — получишь плетей!
Теперь ни о какой добровольности не было и речи, маленький рост Марка
лишил стражников ожидаемого развлечения. Каторжников сортировали по
росту, поругивая судей, определивших мальчишку во взрослый этап.
Наверное Марк был прав, говоря, что попал на рудники случайно — обычно
сюда ссылали крепких и рослых мужчин. Для детей есть наказания по силам
— золотой песок на севере мыть, или в отвалах старых железных рудников
остатки руды выискивать…
Я встал за Марком, и, пользуясь общим шумом, прошипел:
— Ты что творишь?
— Сами же сказали — между двумя взрослыми удушусь, — шепотом
ответил мальчишка.
Врал он. Это только после моих слов оправдание придумал. А дело-то в
другом было — не хотел нож из рук выпускать…
— Тебе замок не открыть!
— Сами откроете.
Я ждал, кипя от злости. Наконец, всех нас нанизали на канат, а концы
его зажали в деревянных брусках на тяжелые замки. Так… ключ большой,
бородка двойная, три прорези, поворачивается влево…
На двадцать секунд работы, если ножом. Много. Надо быстрее. Пусть
стражники здесь службы не чтут — все равно, за двадцать-то секунд любой
заметит неладное.
— Вперед, хватит бездельничать! — когда все мы оказались на запоре,
тон стражников неуловимо изменился. Вроде та же насмешливость, но теперь
она стала злее, раздраженнее. — Пошли!
И мы двинулись к трапу.

Глава вторая, в которой все бегут, но немногие знают куда и зачем.

Ох, нелегкое дело — ходить на канате! Жесткий он, смоленый, лежит на
плече как шест, не гнется. Чуть замешкаешься, чуть ускоришь шаг, или,
того хуже — в сторону подашься, — петля дергается, грозит затянуть
шею. Если кто упадет — может и убиться.
Неуклюжей человеческой гроздью мы развернулись поперек палубы, Марк
первым ступил на сходни. Шел он почти что на цыпочках, чтобы хоть как-то
ослабить натянувшуюся петлю. Сестра-Покровительница, Искупитель — не
дайте ему упасть! И сам пропадет, и мне конец…
Не зря нас на канате водят, ох не зря! Могли бы в колодки забить,
куда надежнее, так нет! Только веревка — напоминанием о позорной казни.
Чтобы почувствовали себя униженными, будто уже готовыми в петле
болтаться. Чтобы поняли — каторга не сахар. Если мне помять не
изменяет, нас еще мимо площади Кнута проведут, покажут, как упрямцев
наказывают. Давненько я не был на Печальных Островах, лет пятнадцать
прошло. Попал сюда чуть старше Марка, хорошо хоть по мелочи, и на
неполный год.
— Шевелись! — покрикивал стражник, что рядом со мной шел. На лицо
добродушный, пузатый, ему бы по базарам ходить, с торговок оброк
взимать. Ан нет, приставили к каторжникам, вот и пыжится, силу
почувствовал. Я голову опустил, шел старательно, в землю глядя. Стражник
поглядывал на меня, потом дальше вдоль ряда двинулся.
— Зачем стал впереди? — шепнул я Марку. Мальчишка, не оборачиваясь,
хоть на это ума хватило, ответил:
— Я сам. Разрежу канат, и убежим.
— Побрякушки себе отрежь! Ты смоляные тросы резал когда?
Марк покачал головой.
— Его мечом с размаха не перерубишь! Лезвие завязнет!
Мальчишка сбился с шага. Провел ладонью по канату, обернулся. В
глазах теперь была растерянность, понял, значит. Потом коснулся
накинутой на шею петли. Стянуть-то ее нелегко, никто и не пытается,
удушишься, а вот ножом порезать — запросто.
— Только не вздумай поводок сечь, — напомнил я то, что объяснял ему
вечером. — Один далеко не уйдешь, надо чтобы все… сразу…
Конечно, иному дай нож поострее, да времени минут пять — сможет
канат рассечь. Если сила немеряная, если Искупитель улыбнется, если
стражники глаза отведут.
Только не бывает такого, чтобы все сразу случилось — и нож острый, и
умение великое, и сила дурная, и стражники подкупленные.
— Я открою… замок открою…
Мимо нас прошел другой стражник. Глянул подозрительно, но спросил
спокойно:
— Что разболтались, тля рудничная?
— Страшно пацану, успокаиваю, — сказал я.
На миг в глазах стражника появилось сочувствие. Не мне, конечно, а
мальчику.
— А нечего разбойничать… — самого себя одергивая, изрек он. —
Закон — он для всех писан. Хватит болтать!
Но следить не стал, пошел вперед, где по улице толпа скопилась.
Арбалетом помахал — расходитесь, мол… Толпа, конечно, только на метр
и сдвинулась. Не боялась его толпа, стражнику тут еще жить, вечерами по
улицам ходить. Своего развлечения островитяне не упустят.
— Душегубцы! — тоненько взвизгнула в толпе девчонка. Знаю я таких,
истеричек с горящими глазами, сама, небось, каждый год в чреве плод
травит, потому и других обвинить всегда готова. — Убийцы! Насильники!
Чтоб ваши руки-ноги отсохли! Чтоб у вас…
Это ничего. Эта толпа мирная была. Даже девица — покричала,
покричала, да и пошла по своим делам, корзинкой плетеной покачивая.
Видно, на базар собралась. Шла бы с базара — не пожалела бы мятой
помидорины или яйца давленого…
— Замок тебе не открыть, — сказал я. — Слышь, Марк? Тут умение
нужно.
Молчал он. Сам все понимает, сопляк.
— Чуть вперед подайся, — велел я. — Чтобы брус тебе на плечи лег.
— Поймут…
— Что плетешься как вошь! — завопил я в полный голос. И пнул
мальчишку по заду. Марк дернулся, рванулся вдоль каната, прижался к
деревяшке, что его канат щемила.
Стражники захохотали. Ясное дело, у каторжников нервы не выдерживают.
Все развлечение.
Я продвинулся вслед за мальчишкой, впился взглядом в замок. Эх, не
везет, германская работа, с таким всегда трудно справиться…
— Не усердствуй! — бросил мне возвращающийся стражник. —
Задохнется пацан…

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59